Василий Васильевич Бабков

Заря генетики человека. Русское евгеническое движение и начало генетики человека

Предисловие

Русская евгеника и книжки «Русского евгенического журнала» всегда вызывали интерес, но оставался неразъясненным вопрос: если статьи журнала такие прекрасные, то почему расизм такой ужасный?

И верно, сто лет тому назад американская магистральная евгеника значила расизм, ксенофобию, насильственную стерилизацию. Похоже, именно поэтому англо-американская медицинская генетика задержалась с выходом на сцену лет на двадцать.

Однако русское евгеническое движение было задумано и развивалось в качестве предтечи исследований в области эволюции человека, поведения человека, генетики человека. – Почему тогда не назвать евгенику медгенетикой? – возразил коллега. – Но евгеника не медгенетика, и даже не вполне наука. Ведь наука не появляется в готовом виде, как Афина Паллада из головы Зевса, и должен быть некоторый предварительный период ориентации. Русская евгеника – это обсуждение круга тем и подходов в предвкушении чего-то. В случае Н. К. Кольцова и его евгеники дело идет о комплексном изучении человека. А евгеника Ю. А. Филипченко – это демографическая статистика.

Русское евгеническое движение имело дело с такими областями исследований, как генетика и теория эволюции, генетика популяций и экология популяций, учение о конституции и типологии человека, психология и наука о поведении, патографии, педология и мн. др. Все они имели несчастье чем-то не угодить И. В. Сталину, а в результате эти области исследований были свернуты, а книги и журналы запрещены к чтению.

В новогодние каникулы 2005 года один старый друг спросил, чем я буду заниматься в наступившем году. Я упомянул о «Заре…», а он возразил (и это лишь отчасти шутка): лет двадцать тому назад Вас за это сразу бы к стенке поставили!

Но книга была придумана лет 30–35 тому назад: ведь евгеника соотносится с генетикой популяций, моей первой областью исследований, и лет двадцать тому назад я уже читал серию докладов по истории евгеники.

Русское евгеническое движение возникло на фоне ожидания Конца Дней на грани XIX и XX веков. Ныне это история. Но мы сейчас также находимся на грани веков и даже тысячелетий. Многие чувствуют новое приближение Апокалипсиса; говорят о неизбежности новой евгеники. Какой она будет? Никто не знает! но к ней надо готовиться.

Книга имеет целью дать общий взгляд на русское евгеническое движение, представить основополагающие тексты, снабдить ориентирами будущих исследователей.

Я искренне признателен Ю. П. Алтухову, Б. Л. Астаурову, В. Н. Беляевой, Р. Л. Берг, Н. Н. Богданову, Ю. Ф. Богданову, З. М. Волоцкой, К. А. Головинской, К. Н. Гринбергу, Л. С. Давиденковой, Вл. Ил. Иванову, Вяч. Вс. Иванову, Г. М. Идлису, Л. Г. Калмыковой, С. Г. Кара-Мурзе, В. С. Кирпичникову, Д. В. Лебедеву, Т. С. Левит, Н. А. Ляпуновой, А. А. Малиновскому, Р. П. Мартыновой, Н. Н. Медведеву, Э.Н. Мирзояну, Е. Б. Музруковой, Н. Д. Озернюку, В. М. Орлу, A. В. Постникову, А. А. Прокофьевой-Бельговской, И. А. Рапопорту, П.Ф. Рокицкому, Д. И. Сергееву, Б.С. Соколову, В. Н. Стегнию, В. А. Струнникову, Н. В. Тимофееву-Ресовскому, Т. В. Томашевич, К. А. Томилину, Д. П. Фурман, Б. Г. Юдину, B. П. Эфроимсону. Благодарю руководство и сотрудников Архива Российской академии наук, Государственного архива Российской Федерации, Библиотеки Института биологии развития им. Н. К. Кольцова, Российской государственной библиотеки, Библиотеки Отделения биологических наук, Библиотеки Института научной информации по общественным наукам, Библиотеки Института истории естествознания и техники, Музей истории медицины Московской медицинской академии им. И.М. Сеченова.

В течение ряда лет моя работа поддерживалась Российским гуманитарным научным фондом, в рамках проектов по грантам № 97-03-04373а – Н. К. Кольцов (18721940): Политическая биография; № 00-03-00104а – Николай Владимирович Тимофеев-Ресовский, 1900–1981: Научная биография; № 01-03-16057д – Издание: В. В. Бабков, Е. С. Саканян, Николай Владимирович Тимофеев-Ресовский, 1900–1981; № 01-03-00241а – Социальная история генетики человека в России, и Российским фондом фундаментальных исследований, в рамках проекта по гранту № 00-06-80109 – История генетики человека в России, 1920-е – 1940-е гг.

Работа завершена при поддержке Российского фонда фундаментальных исследований, грант № 04-06-80174 – Природная изменчивость и ее поддержание в популяциях.

Издание монографии получило финансовую поддержку Российского гуманитарного научного фонда по гранту № 05-03-16034д.

Введение

Человек и все с ним связанное является излюбленным или основным, едва ли даже не единственным объектом нашего внимания и исследования. В нашей традиции, иудео-христиано-мусульманской, два мифа стоят на первом плане – миф творения мира и миф сотворения человека, и второй – особый аспект первого. Миф творения, в секуляризированном обществе и в иной умственной обстановке, получил форму эволюционных и космологических гипотез и теорий. И те и другие, в силу происхождения, имели богатую и весьма взрывоопасную область ассоциаций; последствия этого очевидны. Так, в начале 1920-х Альберт Эйнштейн с истинно религиозной убежденностью пытался бороться с идеями молодого русского физика А. А. Фридмана, которые противоречили его посылке о стационарной Вселенной. Но если происхождение Вселенной и эволюция внешнего мира так глубоко задевают и специалистов, и широкую публику, то какую мощную энергетику должна нести гипотеза о происхождении самого человека, о причинах его здоровья, способностей и таланта?!

Антропология периода медленного накопления фактов какой-либо демонизации не подвергалась (однако более поздние натурфилософские рассуждения ультраматериалистов и радикальных дарвинистов вызвали ряд эксцессов, включая «обезьяньи процессы»). Нет у публики и жгучего интереса к сегодняшней молекулярной генетике человека. Даже разрекламированный проект расшифровки генома человека, в смысле отклика публики, не оправдал затрат. Отчасти дело в том, что полученные биотехнологами очень красивые картинки – им самим совершенно непонятны! Но отсутствие харизмы у этого проекта обязано, главным образом, тому факту, что молекулы (и элементарные частицы) – такие же внешние человеку объекты, как и рыбы в чужих морях, вулканы на далеких островах и кометы или астероиды. Клонирование млекопитающих и человека, пока что не пошедшее дальше сенсаций масс-медиа, интересует публику больше, но эта тема скомпрометирована фальсификациями.

Современные эволюционные исследования используют методы и подходы генетики; это в полной мере относится и к эволюции человека. Но генетика человека возникла довольно поздно, значительно позже того, как натурфилософский и обывательский интерес к возможности здорового – и выдающегося – потомства в чреде поколений принял форму некоторых направлений исследования. Из них наиболее разработанным и влиятельным стало учение Френсиса Гальтона об эволюции и наследственности человека, в котором он соединил учение Чарльза Дарвина о естественном отборе, приложив его к человеку, и собственные математико-статистические подходы, и которому он дал наименование «евгеника».

Идеи Гальтона имели глубокое воздействие на британскую науку. На них основывали свою легитимность как создатели дарвинистической и математико-биологической школы (К. Пирсон), так и создатели соперничавшей с ней менделистической школы (У. Бэтсон). Позже биоматематик Р. Фишер, страстный сторонник евгеники Гальтона, ликвидировал противоречие, объединил эти две линии работ и открыл новые перспективы исследований, причем математическая генетика популяций Фишера появилась именно в результате его интереса к евгенике. Надо заметить, что евгеника Гальтона описывала две программы – исследовательскую программу и программу практических действий. Последняя логически делилась на две: негативную (ограничительную, для лиц с наследственными дефектами) и позитивную (поощрительную, для наиболее ценных членов общества). «Приятно придумывать утопии», – замечает по этому поводу Гальтон и признает, что позволил себе это удовольствие.

Если исследовательскую программу Гальтона следует приветствовать, то к конкретным реализациям программы практических действий надо отнестись с большой осторожностью. Британские евгенисты, опираясь на утонченные методы исследований, осмысленно разрабатывали исследовательскую программу Гальтона. Некоторые из грубых, в смысле методов, американских линий работ, те, что были основаны на классовом и расовом чувстве – их наличие задержало старт исследований, которые внесли грандиозный вклад в создание современной медицинской генетики, – вызвали в свое время интерес и получили серьезную финансовую поддержку в жестких условиях начала XX века. Именно эти американские евгенисты дали наукообразное обоснование закона 1924 года об ограничении иммиграции определенных рас (на основе которого, между прочим, немецкие евреи, бежавшие в 1940-м от угрозы концлагеря к родственникам в США, были отправлены из Нью-Йорка обратно, прямо в руки нацистов). Именно эти евгенисты дали «Индианскую систему» (названную по штату, где впервые она была применена) – принудительную стерилизацию по решению суда о «нежелательности» данного лица. Этой процедуре в США были подвергнуты десятки тысяч человек. В Европе закон о насильственной стерилизации обсуждался, встречал интерес, но и противодействие. В Германии, вслед за законом о запрете браков арийцев с неарийцами 1933-го, был принят подобный закон, на основе которого стерилизации были подвергнуты душевнобольные немцы [1] . (Когда закон перестал применяться, в населении восстановился исходный уровень душевнобольных, и цель – очищение расы – не была достигнута.) Законы были приняты во всех странах Скандинавии (в Дании еще в 1929 году), в одном из кантонов Швейцарской конфедерации и в Эстонии. В Британии с 1934-го обсуждался закон о добровольной стерилизации, и в 1939-м он был окончательно отвергнут. Во Франции и Италии такой закон даже не обсуждался.

С окончанием Великой депрессии в США и поражением нацизма в Германии эти формы практических действий в области политики народонаселения утратили былую популярность. С тех пор позитивная евгеника существует лишь в форме ранее разработанных мер охраны материнства и младенчества, профессиональной и социальной гигиены и т. п. [2] , а негативная генетика – в форме медицинской генетики.

Начало – самый интересный момент. Наука, как и любая область человеческой деятельности, опирается на нечто, вне науки находящееся, – на жизненное отношение, свойственное времени и месту. В настоящей книге выясняются обстоятельства, обусловившие неизбежность формулировки задач медицинской генетики в нашей стране, и развитие событий в ходе создания медицинской генетики, а затем и ее ликвидации. До сих пор никем не объясненная явная неприязнь И. В. Сталина по отношению к теории гена привела в нашей стране сперва к свертыванию евгеники, затем к ликвидации генетики человека и лишь позже к запрету научной генетики в целом. Этим процессам предшествовали массированные кампании Агитпропа, из которых жители страны вынесли урок: интересоваться вопросами генетики человека – опасно для жизни!

Между тем русская евгеника (ранний этап генетики человека, но также и эволюции человека) ставила важные и интересные вопросы. Опиравшаяся на великие традиции русской биологии и медицины и руководимая Н. К. Кольцовым и другими крупнейшими биологами и врачами, она была лишена эксцессов и злоупотреблений, характерных для американской евгеники старого стиля и германской расовой гигиены. Напротив, «Русский евгенический журнал» Кольцова вел систематическую критику любых необоснованных выводов и уклонений от строгого научного мышления – а в период всеобщего энтузиазма таких попыток было множество.

В книге приведены давно недоступные читателю избранные основополагающие тексты русского евгенического движения и ранней русской медицинской генетики. Знакомство с обсуждением в 1920-е и начале 1930-х годов круга вопросов, касающихся эволюции и генетики человека, несомненно окажется полезным при дискуссиях по социально-этическим проблемам наших дней, встающих в связи с проектом «Геном человека», в связи с законопроектами определенного рода в нашем парламенте, а также тех проблем, которые будут неминуемо поставлены как следствие процесса глобализации, в который ныне включена и Россия.

Глава I ОЖИДАНИЕ НОВОГО ЧЕЛОВЕКА

Три квадрата Малевича

Первая треть XX века в умственной жизни России прошла под знаком напряженного ожидания Конца Дней, чаяния Нового Мира и Нового Человека, радикально отличного от человека актуального, человека неизвестно какого, но, несомненно, гения. Эта тема наложила печать на поэзию и прозу всего Серебряного века, на весь русский авангард с абстракционизмом В. В. Кандинского и супрематизмом К. С. Малевича. Знаки времени легко уловить при взгляде на мистическую геометрию и искусствоведение о. Павла Флоренского, на уникальный мир Велимира Хлебникова, и так далее, вплоть до чинарей и Даниила Хармса, на котором авангард (и удар времени) закончился.

Выяснение творческих мотивов у таких сложных личностей, как, скажем, Андрей Белый или Василий Васильевич Кандинский, требует специального анализа [3] . Поэтому бросим взгляд на более наивного, в некотором смысле, Казимира Севериновича Малевича. В декабре 1913 года Казимир Малевич написал вполне привычные кубистические декорации года к постановке оперы Алексея Крученыха «Победа над Солнцем» (пролог Велимира Хлебникова, музыка Михаила Матюшина), где задник ко 2-му акту представлял план космического сражения. Однажды весной 1915 года, в совершенном неразумении, он закрасил черным кубистическое полотно. Краски скоро состарились, и сквозь кракелюры видны следы голубых квадратов, розовых треугольников, желтых стрел. Так появился «Четырехугольник», ставший знаменитым под наименованием «Черный квадрат». А его автор с тех пор предавался медитациям и религиозно-мистическим размышлениям. И немудрено: Малевич проникся величием того, что через него, как инструмент (он – Кази-Мир), изображена точка разлома, когда ветхих дней уже нет, а новые еще не наступили. Картина была показана публике в декабре 1915 года на выставке «0.10». Это следует читать: «0» – полнота прежних дней, «1» – граница, разрыв и переход, второй «0» – полнота новых дней.

Между прочим, в те же годы о. Павел Флоренский написал трактат «Мнимости в геометрии» (опубликован в 1922) и указал в нем способ перехода от Земли к Небу (то есть от «ветхих» дней к «новым») – без таких крайних средств, как смерть или сверхсветовые скорости.

Супрематизм Малевича, разработанный в 1913–1918 годах, делился на три стадии по числу квадратов – черного, красного, белого: «…три квадрата указывают путь, а белый квадрат несет белый мир (миростроение), утверждая знак чистоты человеческой творческой жизни» (1920).

После «Черного квадрата» и «0.10» Малевич стал писать людей с чистыми досками вместо лиц – так он дает понять, что не знает, каким будет Новый Человек.

В. И. Вернадский ответил на вызов времени разработкой концепций биосферы и ноосферы (о Великой Тайне, открытой ему В. В. Докучаевым, он запретил себе думать и молчал 25 лет – до 1916-го). Он желает обсудить мысль об «автотрофности человечества». Какой смысл он вкладывает в это понятие? Указывает ли оно на широкое вегетарианство (как полагали одни)? Или на технологии производства искусственной черной икры и гидропонных овощей (что утверждали другие)? Но вот в частном письме он пишет: «…структуры мозга будут изменены по существу» (это значит, что радикально изменится также морфология и психофизиология). А в другом письме: «.новый вид, который придет на смену человеку…» Вернадский желает обсуждать Нового Человека – он голеньким выйдет в Космос, без скафандра, он будет питаться непосредственно энергией Солнца – а может быть, энергией радиоактивного распада.

Чаяние Нового Человека отразилось, в ранней советской России, в организации в 1920-х годах в Москве Государственного психоаналитического института и Психоаналитического детского дома-лаборатории «Международная солидарность» (для детей крупных партийных работников), Медико-педологического института, в Петрограде – Клинического психотерапевтического института и множества других учреждений. Л. Д. Троцкий был патроном советского психоанализа, педологии и психологии, и не удивительно, что был переведен и издан по-русски почти весь Фрейд, создано Русское психоаналитическое общество и возник «фрейдо-марксизм» (А. Р. Лурия и др.).

Подходы к обретению Нового Человека были различны – от идеи сексуальной революции Александры Коллонтай («крылатый эрос» и теория «стакана воды») и замысла А. В. Барченко создать Единое Трудовое Братство на основе телепатии и телекинеза (он задружился с оккультистами ВЧК и вместе с ними исчез в свое время), до Института гениальности Г. Сегалина и проекта зоолога проф. Ильи Иванова «Об искусственном скрещивании человека с обезьяной» (поддержанного президиумом Государственного ученого совета в конце 1924 года). Архитектор-штейнерианец Мельников построил для Ленина пирамидальный хрустальный гроб, чтобы тот лежал, как Спящая Царевна, пока грядущий Принц не оживит его (но был выбран другой вариант, так как эта форма не подходила для публичного осмотра). Максим Горький выдвинул проект института Человека и пр. Но мы не обсуждаем здесь спектр форм, которые приняло ожидание Нового Времени и Нового Человека [4] . В первой половине 1930-х годов удар времени исчерпал себя, и мысль о Новом Человеке, лишенная вдохновляющего импульса, все же дожила до 1960-х – 1980-х годов – в бледном виде бессмысленных идеологических заклинаний.

Удар времени выразился в напряженном стремлении к овладению гением. Он нашел выражение в трех квадратах Малевича, в идеях Серебряного века и русского авангарда, в мысли об автотрофном человечестве Вернадского, а также в устремлении крупных большевиков-ницшеанцев, богоборцев и богостроителей, к Новому Миру и Новому Человеку.

Тот же удар времени дал русское евгеническое движение.

Вырождение

Новый Человек – это гений? Похоже, это так, и «культ святости должен быть заменен культом гениальности», как писал Ник. Бердяев.

Изучение наследственности началось в психиатрии прежде, чем в какой-либо другой области медицины. В XVIII веке английский психиатр Перфект указал на наследственное предрасположение как на основную причину возникновения психозов. В середине XIX века французские ученые открыли классический период изучения наследственности в психиатрии. В 1844 году Беларше представил Парижской медицинской академии статистические исследования о наследственности душевных болезней. В 1853 году появился известный труд Мореля «Traité de dégénérescence physique et intellectuelle de la race humaine», а в 1859-м его же «De l’hérédité morbide progressive» и Моро де Тура «De la prédisposition héréditaire aux effections cérébrales». Эти работы, вполне согласованные с господствовавшим тогда учением Бюффона и Ламарка, быстро распространились и нашли себе последователей во всех странах.

В основе этих работ был тезис о соответствии выраженных душевных болезней, с одной стороны, и нервных болезней и других поражений мозга, с другой [5] . Наиболее определенно это учение выражено Морелем. Он полагал, что душевная болезнь является результатом постепенного ослабления нервной системы в ряде поколений. Морель установил «закон прогрессивного вырождения», по которому первому поколению свойственны – нервный темперамент, нравственная несостоятельность, излишества; второму – склонность к инсультам, тяжелые неврозы, алкоголизм; третьему поколению – психические расстройства, самоубийства, умственная несостоятельность; характерны для четвертого поколения – идиотизм, уродства и, наконец, бездетность, смерть рода.

Эмиль Золя отозвался на морелевское представление о вырождении историей одной семьи в 20 романах «Ругон-Маккары». Дурная наследственность фатально приводит к полной дегенерации (в романе «Человек-зверь»). Эпопея Золя, посвященная идее наследственного вырождения, оказала большое влияние на умонастроения грани XIX и XX веков.

В конце XIX века французский невролог Шарль Фере, под влиянием идей Мореля (и романов Золя), выдвинул гипотезу о «невропатической семье». Тонкий наблюдатель, он дал неверную трактовку действительного факта – частого совместного появления у одного и того же пациента, или в одной и той же семье, самых различных болезней нервной системы.

Ламарковский принцип постепенного усовершенствования в ряду поколений (здесь, правда, отрицательного) ярко проведен Морелем в патологии. Дарвиновский принцип выживания в борьбе за существование приспособленных и гибели неприспособленных также вполне соответствовал учению Мореля о вырождении, и оно стало надолго господствующим в науке. В течение ряда десятилетий оно оставалось догмой, все более расширявшейся в объеме применения.

К нервным болезням и поражениям мозга, как эквивалентам наследственного отягощения, присоединялись постепенно и различные телесные болезни. В наследственности стали видеть «причину причин» душевных болезней, которые стали, по выражению Дежерена, «заболеванием всегда наследственным». Чезаре Ломброзо заострил мысль Мореля о том, что гении концентрируют душевные и физические болезни, связав гениальность с безумием в знаменитой книге «Genio e folia» [6] , и утверждал, что гений – это эпилепсия. Русский психиатр П. И. Карпов считал, что душевное расстройство – это плата за опережение среднего уровня. Его пациенты демонстрировали высокие творческие способности в фазе болезни (они рисовали, писали стихи и пр.) и теряли их после лечения [7] . В монографии 1947 года С. Н. Давиденков обсудил факты связи высокого развития мозга с неврозами в терминах «парадокса нервно-психической эволюции» и дал объяснение этому феномену с позиций современной генетики и теории эволюции [8] . А трактовку Мореля он считал обязанной тому, что тот просмотрел роль автоматического отбора больных, который заставляет врача исходить в семейных изысканиях от наиболее тяжелых случаев, почему у него и может создаваться впечатление, будто бы предыдущие поколения всегда более благополучны, чем то, к которому принадлежат его пациенты.

Но до критики «прогрессивного вырождения» и «невропатической семьи» Давиденковым эти идеи потеряли много от своего обаяния, о чем свидетельствует рассказ бравого солдата Швейка (ч. II, гл. IV). Сидя на гауптвахте, он рассуждал о способах освободиться от военной службы.

«– Самое лучшее, – сказал Швейк, – если будешь выдавать себя за идиота. Когда я сидел в гарнизонной тюрьме, с нами там был очень умный, образованный человек, преподаватель торговой школы. Он дезертировал с поля сражения, так что даже хотели устроить громкий процесс и на страх другим осудить его и повесить. А он вывернулся очень просто: начал из себя корчить человека с тяжелой наследственностью и на освидетельствовании заявил штабному врачу, что он вовсе не дезертировал, а просто с юных лет любит странствовать, и всегда его тянет куда-то далеко; раз он как-то проснулся в Гамбурге, а другой раз в Лондоне, сам не зная, как туда попал. Отец его был алкоголиком и кончил жизнь самоубийством незадолго до его рождения; мать была проституткой, вечно пьяная, и умерла от белой горячки, младшая сестра утопилась, старшая бросилась под поезд, брат бросился с Вышеградского железнодорожного моста. Дедушка убил свою жену, облил себя керосином и сгорел; другая бабушка шаталась с цыганами и отравилась в тюрьме спичками; двоюродный брат несколько раз судился за поджог и в Картоузах [ тюрьма ] перерезал себе куском стекла сонную артерию; двоюродная сестра с отцовской стороны бросилась в Вене с шестого этажа. За его воспитанием никто не следил, и до десяти лет он не умел говорить, так как однажды, когда ему было шесть месяцев и его пеленали на столе, все из комнаты куда-то отлучились, а кошка стащила его со стола и он, падая, ударился головой. Периодически у него бывают сильные головные боли, в эти моменты он не сознает, что делает, и в таком-то именно состоянии ушел с фронта в Прагу, и только позднее, когда его арестовала «У Флеков» военная полиция, он пришел в себя. Надо было видеть, как живо его освободили от военной службы; и человек пять солдат, сидевших с ним в одной камере, на всякий случай записали на бумажке:

Отец – алкоголик. Мать – проститутка.

I. Сестра (утопилась).

II. Сестра (поезд).

III. Брат (с моста).

IV. Дедушка, жену, керосин, поджег.

V. Бабушка (цыгане, спички) и т. д.

Но когда один из них начал болтать все это штабному врачу и не успел еще перевалить через двоюродного брата, штабной врач (это был уже третий случай!) прервал его: «А твоя двоюродная сестра с отцовской стороны бросилась в Вене с шестого этажа, за твоим воспитанием – лодырь ты этакий! – никто не следил, но тебя перевоспитают в арестантских ротах». Ну, отвели в тюрьму, связали в козлы – и с него как рукой сняло и плохое воспитание, и отца-алкоголика, и мать-проститутку, и он предпочел добровольно пойти на фронт.

– Нынче, – сказал вольноопределяющийся, – на военной службе уже никто не верит в тяжелую наследственность, а то пришлось бы все генеральные штабы запереть в сумасшедший дом».

Дарвинизм внес вклад – Но здесь необходимо уточнение. Исследователи человеческого общества времен Дарвина ориентировались на Герберта Спенсера. После «Оснований биологии» он выпустил свою другую великую книгу, «Основания социологии». Поэтому все, изучавшие социологию, выучили свой дарвинизм по Спенсеру. Никто не замечал, что Дарвин ни разу не употребил любимое слово Спенсера – «эволюция». Взгляды Спенсера были основаны отнюдь не на свидетельствах из областей наследственности, изменчивости и отбора, но на его вере в эволюцию и прогресс. Приобретенные признаки были, вне всякого сомнения, наследственными, а с их помощью все расы и классы человека равномерно двигались вперед, к той тысячелетней культуре, которую либеральные мыслители, во времена Спенсера и теперь, могут видеть вокруг себя. Поток-богатырь в поэме А. К. Толстого об этой вере в эволюцию и прогресс, психологической основе расизма, говорит:

Много разных на свете бывает чудес!

Я не знаю, что значит какой-то прогресс…

Действительно, на этом принципе прогресса основаны все попытки построить ранги рас, наций, классов людей (ведь различия психологически естественно описывать в терминах «больше – меньше», «лучше – хуже» или «прогрессивный – отсталый»). Со временем Спенсер утратил влияние, но путаница продолжалась и через сто лет. Социологи все еще воображали, что они работают в контакте с естественными науками. Прогресс и эволюцию теперь можно выбросить за борт, вместе с естественным отбором. В то время как физические различия человеческих рас были очевидны, умственные и психические различия приписывались случайностям среды, изобретениям или открытиям, культурным контактам, приобретенным привычкам и чему угодно, кроме генетического или биологического основания. Не природа людей делает их различными, аргументировали они, но их привычки. А за них отвечает бог или дьявол, но не хромосомы или гены. Итак, дарвинизм наложил отпечаток на манеру обсуждения проблемы, подчеркивая естественную причинность и материалистическую ориентацию. Идея всеобщего и непрерывного прогресса (то ли ламарковский принцип усовершенствования, то ли принцип Спенсера), характерная для ранних дарвинистов, была ими приложена к эволюции человеческой расы. Материальную основу гениальности стали видеть в размере, затем в особом строении мозга и в особой морфофизиологической конституции человека. С прогрессом нейроморфологии это настроение мысли вылилось в устремление создавать пантеоны элитных мозгов ради выяснения нейроморфологических основ гениальности. В конце XIX века такие пантеоны возникли в Париже и в других центрах психиатрии. В. М. Бехтерев создал в 1918 году Институт мозга с пантеоном мозгов в Петрограде. В Москве пантеон элитных мозгов был образован при Институте мозга, организованном в 1925 году О. Фогтом для изучения мозга В. И. Ленина [9] .

Иерархии социальные и биологические

Естественно сложившиеся работающие иерархические системы полицентричны, это полииерархические системы, они предполагают возможность дополнения их новыми иерархиями на основе иных признаков, то есть в некоторой мере открытые [10] . Грубое вмешательство в такую систему, если оно далеко зашло и не может быть компенсировано, приводит к возникновению искусственной закрытой моноиерархии (а можно говорить о квазииерархии, так как она поддерживается не внутренней структурой, а воздействием извне, например искусственным отбором или террором); здесь уже речь идет о гибели исходной системы.

Ликвидация медицинской генетики в Советском Союзе была связана с письмом коммуниста и одного из пяти крупнейших генетиков мира, будущего нобелевского лауреата Германа Мёллера Иосифу Сталину, письмом, посвященным его программе евгенических мероприятий в социалистическом государстве, ради принятия этой программы в СССР. Письмо было написано в связи со свежей книгой Мёллера «Прочь из ночи» [11] и подразумевало успех книги и ее идей в СССР.

Доминирующие интересы Германа Германовича (как он называл себя в России, после общения с Н. В. Тимофеевым-Ресовским) Мёллера – радиационные воздействия на структуры наследственности, социалистическое переустройство общества, преодоление наследственной природы человека – все они указывают на характернейшие черты европейской цивилизации Нового времени, которая заменяет веру в Творца верой во всемогущество человеческого разума, придает особую значимость прогрессу и свободному развитию индивидуума, подчеркивает роль индуктивных знаний. Тенденция культуры этого типа к полной независимости отдельных ее сторон – искусства, науки, философии, религии, морали, права – проявляется в разобщенности отдельных ориентаций (эстетической, этической, научной, религиозной) каждого участника ее интеллектуальной жизни.

Богатая натура Мёллера до известной степени ограничила эту разобщенность: он последовательно прилагал возрожденческий тезис о преодолении человеком природы и к лабораторной генетике, и к устройству общества, и к наследственной природе человека [12] . Он вполне логично вывел из этого тезиса связь между большевизмом и евгеникой как в письме И. В. Сталину от 5.V.1936, так и в книге «Прочь из ночи». С его мнением следует согласиться на том основании, что русские большевики и американские евгенисты имели одну и ту же доминанту – стремление к вмешательству в существующие иерархии, социальные и биологические.

Однако нет нужды переоценивать роль частных мнений ученых: мы не должны упускать из виду, что евгенические и социальные мероприятия осуществляются государством и обществом, а не отдельными учеными. Что же до профессиональной области Мёллера, то здесь он тщательно соблюдал иерархию – филогенетическую: он подвергал тератологическому и летальному воздействию мух дрозофил, которые принадлежат к подцарству беспозвоночных – классу насекомых и весьма далеки от подцарства позвоночных, класса млекопитающих и их вершины – человека.

Письмо Мёллера (о нем см. ниже) посвящено социалистической евгенике. Он критикует нацистскую идею чистоты расы и капиталистическую евгенику (которые «создают искусственную иерархию рас и классов») как псевдонаучную основу вмешательства в естественные биосоциальные иерархии человека и противопоставляет им свой «позитивный, или, как я хотел бы назвать его, «большевистский» взгляд».

Кратко коснемся спектра значений, вкладываемых в слово евгеника, и особенно первоначального смысла слова.

Евгеника Френсиса Гальтона

Понятие «евгеника» ввел в 1883 году пионер математической статистики Френсис Гальтон (1822–1911) [13] , применив идею отбора Чарльза Дарвина к человеку. В Англии начала XIX века Роберт Оуэн проповедовал, что человек рождается как tabula rasa, на котором окружающие условия пишут все, что угодно, как на чистой доске. В середине века Гальтон решал проблему «nature – nurture» в пользу «природы», т. е. наследственности.

Гальтон и Мендель родились в один и тот же год, 1822-й. Оба имели глубокий интерес к использованию статистических методов к проблемам естествознания. Статья Гальтона «Наследственный талант и характер», открывшая длинный ряд его работ по вопросам наследственности человека, вышла в свет в том же 1865 году, что и главная работа Менделя «Опыты над растительными гибридами». Однако методы, которые они развивали, радикально различались. На деле это были взаимоисключающие методы, в равной мере призванные дать основу будущей науки генетики.

Область исследований Гальтона сложилась под влиянием его ранних путешествий, которые привели его, как Дарвина и Хаксли, к наблюдениям над примитивными племенами. Он поэтому обратился к изучению наследственности человека (в которой преобладают континуальные признаки). Мендель желал приложить к биологии закон кратных отношений, яркое достижение тогдашней химии. Он, по-видимому, логическим путем вывел знаменитые отношения 3:1, 1:2:1 и т. д. и затем дал им экспериментальное подтверждение в опытах с дискретными признаками на горохе посевном.

В 1887 году Гальтон выдвинул «закон регрессии» признаков в чреде поколений. Регрессия состоит в том, что дети, отклоняющиеся в ту или иную сторону от родителей, стоят в среднем ближе к типу данной популяции, чем к родителям. В начале XX века Вильгельм Иоганнсен, разрабатывая концепцию «чистых линий», подчеркнул, что регрессия Гальтона выполняется в целостной популяции и не работает в чистых линиях. Современный исследователь Станислав Малецкий пишет, что нетривиальность взглядов Гальтона на популяции состоит в двух моментах: он опирался на представление о слитной наследственности, и он рассматривал популяцию «как структурно организованное генеалогическое древо с переплетающимися ветвями» [14] .

В начале XX века регрессия родитель – потомок была преобразована в понятие наследуемости. Слитное наследование уступило место дискретной наследственности. В начале XX века концепция менделевской популяции надолго вытеснила гальтоновскую модель популяции. Менделевская популяция – сообщество свободно скрещивающихся организмов; ее характеристики – частоты генов, генотипов и фенотипов дискретных признаков. Гальтоновская модель опирается на генеалогии, так что особи различных поколений образуют структурное единство, и подразумевает слитное наследование. В настоящее время исследователи континуальных признаков обращают на нее особое внимание. Для нашей темы интересен генеалогический момент модели Гальтона.

Первая книга Гальтона по наследственности человека, «Hereditary Genius» (1869), вышла в свет через два года после 1-го тома «Das Kapital» Карла Маркса. Это схождение событий замечательное, ибо обе книги посвящены улучшению человечества и их пафос заключается в альтернативной интерпретации эволюции человеческого общества: одна основана на внутреннем моменте наследственности, другая на внешнем моменте среды – точнее, социальной среды. Для нашей темы важно, что Брюссельский конгресс Интернационала (1868) рекомендовал рабочим всех стран изучать 1-й том «Капитала».

«Евгеника есть наука, которая занимается всеми влияниями, улучшающими качества расы», – писал Гальтон в книге «Исследования человеческой способности и ее развития» [15] и говорил о расах животных, растений, особенно человека. Наукой евгеника все же не стала: она была движением, в том смысле, как мы говорим о зеленом или феминистическом движении, – иногда с сильным и качественным научным моментом; кое-где с добротной моралью, но без особой науки; а порой и с низкой моралью, опиравшейся на фальшивую науку. О евгенике Гальтон говорил: «Приятно придумывать утопии» (и не отказывал себе в этом удовольствии). Он полагал, что евгеника обречена стать новой религией человечества. Действительно, среди евгенистов разных стран не было ни одного верующего человека, и евгеника заменяла им веру.

Евгеника Гальтона включала исследовательскую программу, целью которой было раскрытие фактов наследственности человека и относительной роли наследственности и среды, и программу социальных действий, направленных на улучшение человеческого племени. Здесь различаются два направления евгенической деятельности, позитивное и негативное. Одно долженствует способствовать бракам, дающим здоровое и одаренное потомство, ценное для общества. Другое стремится препятствовать бракам, дающим дефективное и больное потомство, нежелательное для общества.

Близкие мысли о «гигиене брака» изложил русский врач проф. В. М. Флоринский в книге 1866 года «Усовершенствование и вырождение человеческого рода» (СПб., в 1926 году М. В. Волоцкой выпустил в Москве 2-е издание; в 1995 году в Томске напечатано 3-е).

Гальтон тяготел к позитивному направлению: сливки профессионального среднего класса Британии, его круг общения, включал одаренных и не всегда обеспеченных людей. Он пропагандировал поддержку государством молодых пар с выдающимися природными качествами [16] и аргументировал, что такие действия будут не благотворительностью нищим, а ценным вложением капитала. Родословную Гальтона и Дарвина опубликовал Н. К. Кольцов по материалам Карла Пирсона (см. в этой книге); легко видеть из родословной, что Гальтон имел основания гордиться своими предками.

Взгляды Гальтона на эволюцию и наследственность человека, то есть на евгенику, изложенные в его книгах [17] , заинтересовали Дарвина. «Вы обратили в свою веру оппонента, – говорил он, – в том смысле, что я всегда утверждал, что помимо дураков, люди не особенно различаются в интеллекте, а только в усердии и настойчивой работе». А в «Происхождении человека» он писал, что благодаря впечатляющей работе Гальтона мы теперь знаем, что гений имеет тенденцию наследоваться. Однако публика встретила эти взгляды Гальтона весьма критически. Для разъяснения своей позиции он выступил в 1901 году в лондонском Антропологическом обществе с докладом о «Возможности улучшения человеческого рода при существующих условиях закона и морального чувства» [18] . Природный характер и способности человеческих существ столь же различны, как и домашних животных, таких, как собака и лошадь, с которыми мы близко знакомы, говорил Гальтон. Он обсуждал расовую ценность лиц, принадлежащих к разным классам вариационного ряда одаренности. (Представьте себе пирамиду, наверху малочисленный класс талантов W, выше – класс выдающихся талантов X; спускаясь ниже, видим все более крупные классы вариационного ряда и все меньшие способности.) «Мозг нации находится в высших классах», – говорил Гальтон. Он продолжал: если бы люди, относящиеся к W и X классам, могли быть раскрыты в детстве и приобретаемы за деньги с целью воспитать их как англичан, то «плата за каждую голову нескольких сот и даже тысяч фунтов оказалась бы не обременительна для нации».

Три года спустя Гальтон формулирует предложения в докладе лондонскому Социологическому обществу. Программа 1904 года предполагала: 1. Распространение знаний о наследственности. 2. Историческое исследование роли различных социальных классов в размножении общества у разных народов и в разные эпохи. 3. Систематическое собирание фактов для изучения условий возникновения больших и процветающих семей. 4. Изучение условий, влияющих на браки. 5. Превращение евгеники в ортодоксальный религиозный догмат будущего [19] .

Его вторая евгеническая программа в докладе Обществу в 1905 году включала следующие мероприятия: 1. Оценка качеств потомства супружеских пар через изучение истории семей. 2. Результаты деятельности государственных институций по отношению к преступника и слабоумным. 3. Влияния, которые поощряют браки или препятствуют им у определенных социальных классов. 4. Наследственность: сбор материалов и их обработка (включая вопрос о применимости менделевской гипотезы к человеку). 5. Сбор литературы по евгенике. 6. Кооперация с исследователями евгеники. 7. Сертификаты о евгенической доброкачественности [20] .

В 1904 году Гальтон пожертвовал Университетскому колледжу в Лондоне 500 фунтов в год на исследования в области национальной евгеники. Первый получатель гранта был хорош во всех отношениях, кроме одного: он любил зоологию, а не социологию и захотел вернуться к опытам над животными. Но в 1906 году Гальтон отозвал грант и превратил Бюро в Galton’s Laboratory of National Eugenics; ее возглавил Карл Пирсон. С 1925 года он издавал журнал Лаборатории, «Annals of Eugenics». При Пирсоне подзаголовок журнала был: «for the scientific studies of racial problems». Рональд Фишер изменил его на «devoted to the genetic study of human populations». В 1954 году Лайонел Пенроуз дал журналу заглавие «Annals of Genetics».

Со смертью Гальтона в 1911 году на завещанную им сумму в 45 000 фунтов была создана кафедра евгеники при Лондонском университете. Пирсон стал первым гальтоновским профессором евгеники.

Для распространения евгенических сведений в 1908 г. в Лондоне было учреждено Общество евгенического воспитания, Eugenics Education Society. Леонард Дарвин стал его президентом, Гальтон – почетным президентом, а Хавелок Эллис, Джон Бернард Шоу и Герберт Уэллс были среди его членов. Общество издавало квартальный журнал «The Eugenics Review», оно имело отделения в ряде городов Британии и 4 отделения в Новой Зеландии.

К концу жизни Гальтона евгеническое движение приобрело мировой характер. Первый интернациональный конгресс по евгенике состоялся в 1912 г. в Лондоне, второй и третий в Нью-Йорке в 1921 и 1932 гг. [21] .

Национальные особенности евгеники в 1920-е годы

Из Британии евгеническое движение распространилось на англо-саксонские страны, континентальную Европу, Латинскую Америку и некоторые страны Востока. Тенденции практическо-программного характера, преследуемые влиятельными национальными организациями в середине 1920-х годов, когда работало Русское евгеническое общество, имели характерные особенности.

Английское Общество евгенического воспитания стремилось к распространению сведений о законах наследственности с той целью, чтобы английский народ, зная такие законы и также учитывая влияние отдельных дефектов на потомство, смог сознательно относиться к браку и деторождению. В перспективе оно имело в виду поощрение браков наследственно высоко одаренных лиц и обсуждало возможности ограничения браков лиц с отягченной наследственностью.

Программа Парижского евгенического общества имела в виду ослабить черты вырождения, тяготеющие над населением, и стремилась к распознанию детерминации черт поведения. Деятельность общества была направлена на лиц, уже наследственно отягощенных, которых оно стремилось лечить или обособить.

Шведское общество ставило своей задачей работу над усовершенствованием скандинавской расы. Оно проводило кампанию за принудительную стерилизацию дегенератов, способствовало проведению в жизнь законов об ограничении браков с носителями психических болезней.

Норвежский институт расовой гигиены рекомендовал: обособление дефективных, эпилептиков, привычных алкоголиков и преступников; стерилизацию таких лиц; включение в школьные программы разделов биологических и гигиенических наук; реформу налоговой системы в пользу материнства и многодетных семей; борьбу против расовых ядов (алкоголя, сифилиса и пр.); запрещение браков между лицами, принадлежащими к резко отличным друг от друга расам.

Обширная программа Евгенического общества Чехо-Словакии необычайно расширяет пределы евгеники, включая в нее борьбу против всех социальных болезней и за улучшение окружающей среды.

Итальянская ассоциация имеет в виду улучшение человеческого рода вообще, независимо от национальности и расы. Она связывает программу практической евгеники с вопросами социальной гигиены и профилактики.

Германское общество расовой гигиены в 1920-е гг. стремилось достигнуть, помимо качественного улучшения немецкого народа (программа консерваторов), также и его численного роста (программа демократов).

Практические программы были тогда в стадии выработки, многие вопросы недостаточно затронуты в разных странах, но наиболее развитой была евгеническая программа американских обществ. Они выступали за принудительную стерилизацию дефективных, за освидетельствование при вступлении в брак, утверждали право на евгенический контроль над деторождением, требовали раннего учета и обособления дефективных элементов. К этому прибавлялись меры по сохранению здоровья и жизненных качеств белого населения, которое размножается медленнее, чем цветное население Америки [22] .

Мировая война 1914–1918 гг. вызвала всплеск законодательства о детях; страны шли разными путями, и можно было различать три тенденции. Страны-победительницы с низкой рождаемостью (Франция и Бельгия) были озабочены умножением своего населения. Популяционная программа включала борьбу с абортами и противозачаточными мерами, политику поощрения рождаемости, меры социальной помощи многодетным семьям, борьбу с детской смертностью, поддержание морали, способствующей бракам и плодовитости (тогда как интересы уже народившихся детей были отодвинуты на второй план).

Страны побежденные (Германия и Австрия), на многие годы лишенные достаточных материальных ресурсов, экономической опоры извне и, главное, каких-либо отрадных перспектив в ближайшем будущем, взяли курс на сдерживание рождаемости и обеспечение уже существующим детям минимальных условий для здорового развития – программа материального минимума.

Третья основная тенденция – евгеническая – нашла почву в англосаксонских странах, с низким увеличением численности и заметным увеличением явлений вырождения, умственной дефективности, душевных заболеваний [23] .

* * *

Евгеническое движение охватило Соединенные Штаты, но вместо того, чтобы поощрять пары одаренных людей иметь больше детей, чем в среднем в национальном масштабе, американское движение проводило свою кампанию против «неприспособленных». Составлялись ужасающие легенды, прослеживающие происхождение нищих, слабоумных, преступников и проституток от одного или двух далеких предков. Это была семья Jukes в Нью-Йорке, Kallikaks в Нью-Джерси и клан Ishmaelites в Индианаполисе. Эти имена, как и их тщательно отредактированные генеалогии, имели извращенное отношение к реальности. Имя Джукс выбрал Р.Л. Дагдейл в 1874 г. потому, что на сленге термин «to juke» относится к привычке кур не иметь дома, не иметь гнезда, никакого курятника, предпочитать взлетать на деревья и устраиваться на ночлег вдали от тех мест, к которым они принадлежат. Макс, указанный в качестве прародителя семьи Джукс, «родился около 1720 г. в голландской семье. Если бы он остался в городе, получил образование и процветал, как остальные мальчики, он, должно быть, дал миру совсем иной тип семьи, чем Джукс» [24] .

Оценка Дагдейлом семьи Джукс была мрачной: «310 из 2100 членов семьи были профессиональными нищими… В домах для бедных провели 2300 лет… Каждый четвертый умирал в младенчестве от недостатка ухода и хороших условий… Было 7 убийц. 60 из них были привычными ворами… Было 130 преступников, более или менее часто совершавших преступления». Дагдейл полагал, что печальное состояние семьи Джукс было обязано их испорченному окружению. Он выступал в пользу заботы о детях (особенно он хлопотал о классах в детских домах) и полноценного питания как способов защиты от безграмотности и болезней, связанных с ней. Многие врожденные дефекты он приравнивал к венерическим заболеваниям. Эти энвиронменталистские интерпретации были впоследствии пересмотрены сотрудниками Евгенического бюро, которые указывали на «паразитизм наследственности у человеческого вида» – генетическую основу семейной связи нищенства, отсталости и преступности [25] .

После 1900 г. в евгенику вдохнули новую жизнь законы Менделя. Они касались всех организмов, включая человека, и давали точные предсказания. В 1905 г. Карл Ландштейнер выяснил, что группы крови человека системы АВО наследуются строго менделевским образом. В 1902–1908 гг. Арчибальд Гаррод показал, что распространенные заболевания человека фенилкетонурия и алкаптонурия наследуются как рецессивные менделевские аллели. Однако большинство евгенистов интересовалось более широким рангом признаков, особенно связанных с поведением и личностью.

Наиболее широкий отклик евгеническое движение нашло в США. Быстрый прогресс этой страны во многих областях, интерес к новейшим научным достижениям, соединенный с готовностью быстрого использования научных выводов для практических целей, политический интерес, связанный с разноплеменностью состава населения, значительный рост психической дефективности – причины повышенного интереса к новой науке. Еще в 1880 г. в Бостоне был создан Институт изучения наследственности, Institute for Heredity, в котором участвовали поэт Лонгфелло и другие интересные люди. Институт скоро закрылся, но в Вашингтоне по инициативе Г. Белла, известного работой по наследственной глухонемоте, было организовано Бюро генеалогических данных, Genealogical Record Office. До смерти в 1922 году Белл возглавлял другое Бюро, Eugenics Record Office, а также Volta Bureau в рамках Генеалогического Бюро, изучавшее наследственность физических дефектов. Первые работы по евгенике привлекли внимание Американской ассоциации скотоводов, American Breeders, позднее Genetic Association, она создала специальную секцию евгеники, которая вскоре стала издавать «The Journal of Heredity» под редакцией П. Попеноэ.

В 1910 г. по инициативе Дэвенпорта, на средства, пожертвованные г-жой Гарриман, вдовой телеграфного и железнодорожного магната, на Лонг-Айленде было создано Евгеническое бюро, Eugenics Record Office. Из лабораторий бюро вышли работы Дэвенпорта о наследственности насильственных черт характера, о наследственности хрупкости костей, о наследственности пеллагры, хореи, болезни Реклингаузена, а также о наследственности у рыб. Дэвенпорт интересовался наследованием алкоголизма, моральной дегенерации, преступности, слабоумия. Он искал подтверждение тому, что браки между белыми и черными дадут «дисгармоничный гибрид». Бюро дало работы Годдарда о наследственности умственной дефективности, Стантона о наследственности музыкальных способностей, Литтля о наследственности рака, Истбрука о некоторых какогенетических семьях, Стоккарда об алкоголизме и проч. Бюро издавало ежемесячный журнал «The Eugenics News», которым руководили Дэвенпорт (председатель Общества им. Гальтона, собиравшегося в Американском музее естественной истории), Гарри Лафлин (Бюро), Джонсон, председатель Eugenical Research Association (секция American Association for Advancement of Science).

Для многих евгенистов большинство личных проблем, от неподчинения школьников и промышленных рабочих до алкоголизма и безработицы, были лишь выражением той или иной формы умственной неполноценности. При изучении наследственности человека имеются трудности: нельзя ставить скрещивание, данные, собираемые для родословных карт, обычно неполны и недостоверны. Но это не смущало энтузиастов. Они строили родословную за родословной, на основе сообщений из вторых и третьих рук и даже явных предположений.

Евгеническое бюро служило центром сбора данных по наследованию любого доступного типа признаков человека (американские и европейские семьи); координировало многие типы евгенических следований и пропаганды в США и за границей; субсидировало или поощряло ряд популярных курсов по евгенике; было центром распространения пропаганды в Штатах и Европе.

Американские евгенисты популяризировали следующие положения: что существуют генетически низшие типы человеческих существ; что большинство социальных проблем – результат генетической дегенерации; что социально неуспевающие индивиды размножаются быстрее, чем выдающиеся («расовое самоубийство»). Мэдисон Грант утверждал, что расовые и этнические группы можно ранжировать; он строил пирамиду, сверху вниз, тевтоны – альпийцы – средиземноморцы —… – азиаты —… – негры [26] . А Лафлин вычислял, каким должен быть процент расовых и этнических групп в заведениях для дефективных.

Первоклассные американские генетики до поры надеялись, что евгенисты займутся осмысленной генетикой человека. Довольно поздно Т. Морган вышел из Американской генетической ассоциации, потому что его официальный орган, «The Journal of Heredity», печатал пропаганду евгеники. После 1930 г. «левые» генетики, близкие к марксистам Г. Дж. Мёллер и Дж. Б. С. Холдейн, критиковали магистральную американскую евгенику. Мёллер обличал «пустую болтовню о «евгенике», обычную для буржуазных «демократий», и лживое учение о «расовой чистоте», которое служит национал-социалистам орудием в классовой борьбе» [27] . Однако оба они не считали, что цель евгенического движения – улучшение человеческого вида посредством некоего селективного скрещивания – была фундаментальной ошибкой. В недрах англо-американской реформистской евгеники созрела современная медицинская генетика, которая вышла в свет лишь в 1950-е годы, с запозданием из-за морального неприятия политики расизма и стерилизации и ассоциации евгеники с Холокостом.

Политики и евгенисты сотрудничали в двух законодательных кампаниях: введение законов о евгенической стерилизации и атака на политику открытых дверей – попытки законодательно уменьшить иммиграцию менее желательных этнических групп.

Фокусом негативной евгеники стала «индианская идея» (по штату, где впервые был принят закон): принудительная стерилизация лиц, которых суд признавал, подчас на произвольной основе, нежелательными для общества. К 1935 г. законы о принудительной стерилизации были приняты в 26 штатах США (еще в 10 ожидали принятия, и только 12 штатов этот закон отвергли). В Калифорнии к 1935 г. было стерилизовано на этой основе 12 000 человек [28] . В Индиане был также запрет на браки эпилептиков.

В 1921 г. в Конгрессе США была предпринята первая попытка ограничить иммиграцию (из-за экономических трудностей после Первой мировой войны). Она провалилась, так как экономические аргументы были недостаточны для многих американцев, чтобы отказаться от длительной моральной приверженности к открытой иммиграции. В 1921–1924 гг. шла активная евгеническая пропаганда (руководимая Бюро и Лафлином), и в 1924 г. Конгресс принял закон об ограничении иммиграции из Европы (в 1880 г. уже был принят закон об ограничении иммиграции из Китая) – «the Immigration Restriction Act» («the Albert Johnson Act»). К 1924 г. евгенисты дали рациональное обоснование, которое сделало прохождение билля морально приемлемым. Этот закон селективно ограничивал иммиграцию, он был направлен против иммиграции из Южной и Центральной Европы и Средиземноморья, включая Балканы. Наиболее нежелательными были негры, цыгане и евреи. Иммиграция из Германии и Скандинавии или Англии ограничивалась не так строго, то есть закон следовал правилу skin color line, линии цвета кожи (правило введено в многократно переиздававшейся в 1918–1933 гг. «Applied Eugenics» Пола Попеноэ и Роузвелл Джонсон).

Вскоре после начала Второй мировой войны произошла трагическая история, связанная с Актом Джонсона. В 1940 г. большая группа германских евреев, в надежде воссоединиться с родственниками в США и спастись от угрозы концлагеря, зафрахтовала пароход «Сент-Луис» до Нью-Йорка. Служба иммиграции и натурализации США запретила им въезд в страну на основе закона 1924 г. и вернула пароход с пассажирами в Германию, прямо в руки нацистов [29] .

В 1933 г. в нацистской Германии был принят Нюрнбергский закон, запретивший браки между арийцами и евреями; а вслед за ним закон о принудительной стерилизации. Насильственной стерилизации подвергались душевнобольные немцы – ради очищения расы. Но когда закон перестал применяться, тотчас был восстановлен изначальный уровень душевнобольных в населении.

В Дании закон о принудительной стерилизации был принят еще раньше, в 1929 г., затем, после Германии, в Норвегии – в 1934 г., в Швеции и Финляндии – в 1935 г., в Исландии в 1938 г. [30] .

Британский парламент обсуждал с 1934 г. закон о добровольной стерилизации, он был окончательно отклонен в 1939 г.

В 1997 г. в Швеции, за год до парламентских выборов, приключился скандал, вызванный расследованием законов о принудительной стерилизации. Журналист М. Заремба объясняет, что он не стремился проводить параллели между шведским и нацистским законодательствами, хотя «они отличаются только в деталях». В тот период в обществе преобладала мысль о том, что люди «плохого качества» существуют во всех слоях общества и среди представителей всех рас и национальностей, но что их размножение является тяжелым бременем для государства. Журналиста интересовал вопрос: к чему может прийти прогрессивное общество, которое интересуется только результатом, не думая о моральной стороне вопроса.

Расследование касалось только практики шведских социал-демократов, но публикация статей вызвала полемику об аналогичной практике и в других странах Северной Европы. 26 августа норвежское министерство здравоохранения официально признало, что в Норвегии в 1934–1976 гг. было принудительно стерилизовано около 2 тысяч граждан, в основном с умственными отклонениями. Большинство случаев стерилизации пришлось на 1966–1976 гг. В Финляндии закон о широком применении подобной практики был отменен в 1970 г., но новый закон того же года допускает стерилизацию в случае тяжелых умственных отклонений. Финское правительство признало, что ему известны 1400 случаев принудительной стерилизации, тогда как исследователь университета Тампере, цитированный газетой «Хельсингин Саномат», говорил об 11 тысячах, уточняя, что в их число входит 4 тысячи женщин, которые хотели сделать аборт и во время операции против их воли были окончательно стерилизованы.

В Швеции в 1757 г. был принят первый закон, воспрещавший браки эпилептиков, более современный вариант принят в 1915 г. Впервые проект закона о принудительной стерилизации был предложен социал-демократами в 1922 г. и принят в 1935 г. при широкой поддержке общественного мнения, запуганного размножением социально опасных элементов. К этому времени евгенические законы были приняты в Дании, нацистской Германии, Норвегии, одном из кантонов Швейцарской федерации и Эстонии. Отмена подобных законов проходила, как правило, без лишних парламентских дебатов, без общественного осуждения. После их отмены все жалобы и требования компенсации со стороны жертв принудительной стерилизации отвергались судами под предлогом, что это проводилось в рамках существовавших законов.

После публикации статей М. Зарембы правительство Швеции пообещало создать комиссию, чтобы «провести широкую экспертизу всех легальных, социальных, медицинских и исторических аспектов программы принудительной стерилизации», но в целом публикация получила более широкий отклик за пределами Швеции, чем в самой стране («в Швеции, – удивляется Заремба, – если избавляются от какого-либо маргинала, то, в принципе, никто не выражает протеста»). Парижская газета «Либерасьон», откликнувшаяся на эту тему, опубликовала репортаж из США, которые были центром политики и практики принудительной стерилизации задолго до нацистской Германии. По данным Ф. Рейли, автора книги «История принудительной стерилизации в США», в 1907–1960 гг. по решению суда в американских больницах было проведено 60 тысяч операций по стерилизации «нежелательных» лиц (умственно отсталых, алкоголиков, сексуальных преступников и т. д.). Соответствующие законы существовали в 32 штатах и были отменены в 1973 г., но ни один из штатов не признал, что эта практика была преступлением против людей. В последнее время, писала «Либерасьон», в некоторых штатах вновь рождаются законопроекты, предлагающие преступникам стерилизацию в обмен на сокращение срока заключения или бедным в обмен на предоставление финансовой помощи [31] .

К середине 1930-х гг. магистральное евгеническое движение старого стиля, связанное с расизмом и стерилизацией, начало увядать (конгресс 1932 г. собрал менее 100 человек), а генетики стали строить реформаторскую евгенику. В 1939 г. Carnegie Institution изменил наименование Eugenic Record Office на Genetic Record Office и уволил Лафлина. К 1940 году бюро было закрыто. Чикагский журнал «Eugenics Quarterly» получил название «Social Biology».

В США и Британии была с середины 1930-х годов реформаторская евгеника, без расистских и антииммигранских эксцессов американской евгеники старого стиля [32] . (Русское евгеническое движение 1920-х годов сопоставимо только с более поздней реформаторской, но не с одновременной магистральной евгеникой.) Реформаторская и новая генетика и рождение медицинской генетики на Западе – темы куда более интересные, чем американская евгеника старого стиля. Нам пришлось бегло остановиться именно на ней, так как идеологические атаки советского Агитпропа второй половины 1930-х годов на русскую медицинскую генетику (и отошедшую в историю русскую евгенику) оправдывались ссылками на те моменты американской магистральной евгеники и близкой к ней нацистской расовой гигиены, которые не отвечали моральным чувствам большинства советских граждан.

Перейдем к характеристике сцены, на которой разыгралась пьеса русского евгенического движения и русской медицинской генетики.

Русская сцена евгеники

В ноябре 1918 г. Велимир Хлебников приехал в Астрахань, попал на открытие Высшей вечерней народной школы при новом Краевом университете и откликнулся на это событие заметкой в газете «Красный воин» 28 ноября 1918 г.:

«Пусть все, кто видел храм науки в узкую щель, войдут в его широко распахнутые двери! Какие бы скачки ни делал путь мировой свободы, ничто не может грозить таким памятникам рабочего права, как только что открытый вечерний храм науки. Здесь путь, взятый рабочей властью, безошибочен…

«Вести из будущего» осаждали сознание. Невольно мысль переносилась в будущее, когда рука рабочего построит подводные дворцы для изучения глубин моря; на горе Богдо гордо подымется замок для исследования неба Лебедии – осада человеческим разумом тайн звездного мира; бесчисленные колодцы, вырытые в пустыне, покроют сыпучие пески садами и зеленью…

Думалось, что у устья Волги встречаются великие волны России, Китая и Индии и что здесь будет построен Храм изучения человеческих пород и законов наследственности, чтобы создать скрещиванием племен новую породу людей, будущих насельников Азии, а преследование индусской литературы будет напоминать, что Астрахань – окно в Индию…»

В словах поэта, как в капле воды видимый мир, отражается настроение эпохи. Здесь звучит тема массового человека – в смысле Ортеги-и-Гассета. Тема восторженного увлечения новой наукой – она уже намекает на свою грозную мощь, но еще не противопоставляет себя человечеству. Наконец ренессансная тема рационального преобразования природы – в политике она обернулась большевизмом и гитлеризмом с проигранной войной, в хозяйственной жизни процессами, приведшими к Великой депрессии и экономическому кризису, в культуре она проявилась национальными вариантами того, что в СССР называлось соцреализмом. Это – общие предпосылки для различных вариантов гальтонианской евгеники.

На оформление интересов европейских евгенических движений, включая русское, наложила печать мировая война, нарушившая демографическое строение населения воевавших стран Европы и выдвинувшая задачу наиболее эффективного использования людских ресурсов. Для демографических сдвигов в России также огромное значение имели революция и Гражданская война. Атмосфера пореволюционного взрыва разнообразных интересов дала дополнительную энергию идее Нового Человека и колоссальному числу проектов восстановления национальной экономики.

При наличии развитой структуры здравоохранения, высокого уровня преподавания на медицинских факультетах университетов, богатой периодической и повременной медицинской печати, с одной стороны, и быстрого развития передовой экспериментальной биологии, с другой, – резкие социальные сдвиги не могли не привести, среди прочего, и к возникновению евгенического движения.

Умственный фон обсуждения идей евгеники был весьма своеобразным. В России в 1910-е и 1920-е гг. к евгенике тяготели различные околомедицинские и околобиологические рассуждения. Они касались таких вопросов, как фатальность вырождения расы (под влиянием книги Макса Нордау), биологическая трагедия женщины (отчасти отклик на книгу Отто Вейнингера), зависимость гениальности от размера и структуры мозга (видимого внешнего, затем тонкого строения коры), связь гениальности и помешательства (вслед за Чезаре Ломброзо), мысль о возможности управления физическими и умственными способностями с помощью гормонов и тому подобное.

После отмены цензуры в 1905 г. в Россию хлынула волна оккультизма, и значительная часть литературной и художественной публики была под влиянием антропософии д-ра Р. Штейнера, теософии Е. П. Блаватской, оккультных кружков и философии Ницше, давших своеобразную окраску идее о стремлении к Новому Человеку, который победит смертную природу и превзойдет богов. Экзальтированная часть публики была готова включить популярные в Европе евгенические идеи в круг мутноватых оккультных и околонаучных рассуждений. В качестве, так сказать, интеллектуального санитара выступил Н. К. Кольцов.

Обсуждение возможностей евгеники, совпавшее по времени со стартом и быстрым развитием генетических исследований в России, он поставил на мощные традиции русской медицины и биологии. Возглавлявший русское евгеническое движение Н. К. Кольцов обладал достаточным влиянием для поддержания в нем высоких научных стандартов и этических норм. Любое отклонение от строгого научного мышления в сторону недостаточно обоснованных фантазий встречало уничтожающую критику в его «Русском евгеническом журнале».

Движение было либеральным по характеру. Либерализм означает первенствование интересов личности над интересами группы. Поэтому программа социальных действий Ф. Гальтона, с негативным и позитивным направлениями, имевшими целью улучшение человеческого племени, была исключена из задач движения (разумеется, русские евгенисты старались знакомиться с тем, что об этом писали на Западе). Его деятельность строилась вокруг исследовательской программы Гальтона, и русские евгенисты обсуждали проблемы генетики человека и медицинской генетики, включая популяционный аспект проблемы.

Благодаря этим характерным чертам русского евгенического движения в его рамках был выработан прочный фундамент для создания в России в 1930-х годах медицинской генетики.

* * *

Печатаются две заметки М. В. Волоцкого о предыстории евгенического движения в России, статьи Ю. А. Филипченко о пропаганде евгеники в школе и Т. Моргана о наследственности у человека (в переводе Е. К. и М. Е. Эмме) и архивная рукопись С. Н. Давиденкова.

Эмблема евгеники Евгенического отдела Московского Музея Социальной Гигиены

Антропотехнические проекты Петра I (историческая справка) [33] М. В. Волоцкой

Известно, что отдельные евгенические идеи не были чужды и нашим предкам. Указывая на этот факт, проф. Н.К. Кольцов, в одной из своих публичных лекций, иллюстрировал его несколькими чрезвычайно характерными отрывками дошедшей к нам из глубокой древности Шехеразады. В частности, у нас в России, при Петре I, именно 12-го апр. (стар. ст.) 1722 г., был опубликован Сенатом один закон, касающийся запрещения вступать в брак слабоумным, содержание которого также может представить некоторый интерес при изучении истории развития евгенических идей. Приблизительно с этой точки зрения и рассматривают его некоторые немецкие и французские авторы – Валлон и Мари в «Revue de psychiatrie» (1899 г., стр. 495), и Неке – в «Archiv für Kriminal-Anthropologie» (1899 г. 3. Band, стр. 72). В. Шалльмайер в первых главах своего труда, «Vererbung und Auslese» (3-e изд. 1918 г.), в историческом очерке, также указывает, что в России уже существует закон, запрещающий, вступление в брак с безумными и сумасшедшими, но, по мнению автора, этот закон не носит какого-либо расово-гигиенического характера, так как преследует исключительно лишь интересы ныне живущих, а не будущих поколений.

Существовавший до последнего времени русский закон гласил следующее: «Запрещается вступать в брак с безумными и сумасшедшими» (т. X, часть 1, ст. 5), и действительно не носил евгенического характера, так как запрещение это основывалось на неправоспособности страдающих этими болезнями лиц, а ввиду этого и недопустимости заключения с ними брака, поскольку брак является юридической сделкой. Произведенная мною под любезным руководством проф. А. М. Винавера экскурсия в историю этого закона показала, что корни его кроются в другом, существовавшем еще при Петре Великом законе. Насколько основные мотивы этого первоначального закона содержат в себе заботу о потомстве, а вместе с тем и элемент евгеники, предоставляю судить читателям. Закон, о котором идет речь, называется «О свидетельствовании дураков в Сенате», и гласит следующее: «Понеже как после вышних, так и нижних чинов людей, движимое и недвижимое имение дают в наследие детям их таковым дуракам, что ни в какую науку и службу не годятся, а другие, несмотря на их дурачество, но для богатства отдают за оных дочерей своих и свойственниц замуж, от которых доброго наследия и Государственной пользе надеяться не можно (курсив мой. – М. В. ), к тому же и оное имение получа, беспутно расточают, а подданных бьют и мучат; и смертные убийства чинят, и недвижимое в пустоту приводят: того ради повелеваем как вышних, так и нижних чинов людям, и ежели у кого в фамилии ныне есть, или впредь будут таковые, о таковых подавать известие в Сенат, а в Сенате свидетельствовать; и буде по свидетельству явятся таковые, которые ни в науку, ни в службу не годились, и впредь не годятся, отнюдь жениться и замуж иттить не допускать и венечных памятей не давать, и деревень наследственных и никаких за ними не справливать, а велеть ведать такие деревни по приказной записке, и их негодных с тех деревень кормить, и снабдевать ближним их родственникам, а буде родственников не будет, то ближним же их свойственникам. А ежели по тому свидетельству явятся не таковые, как об них по известии будет написано, то употреблять оных в службы и в науку, кто к чему будет способен, а движимое и недвижимое имение по наследству им отдать, и жениться по урочным летам допускать». (Полное Собрание Законов Российск. Имп., том VI, ст. № 3949, стран. 643.)

Как видим, довод, что «доброго наследия к Государственной пользе надеяться не можно», стоит в этом законе на первом плане. В сущности, мы имеем здесь дело с проектом создания контрольной комиссии вроде тех практически евгенических комиссий, которые теперь возникают в С.А.С.Ш.

Эта идея Петра I не стоит особняком ото всей его личности и деятельности, так как он, по-видимому, вообще придавал большое значение явлениям наследственности и интересовался ими, что можно видеть хотя бы из его оригинального, но уже, в отличие от предыдущего, никоим образом не евгенического, а чисто «дисгенического» эксперимента – попытки развести и России породу маленьких людей путем браков между карликами. Одна из таких свадеб описана историком С. Н. Шубинским [34] . Происходила она 14 ноября 1710 г. На ней сочетался браком любимый «карл» Петра Яким Волков с карлицей царицы Прасковьей Федоровной. На этой свадьбе обязаны были присутствовать все карлы Москвы и Петрограда, которые и собрались в количестве 72 человек.

Тот же Шубинский упоминает еще об одной подобной свадьбе, устроенной Петром в 1713 г.

Те браки между карликами, которые впоследствии устраивались Анной Иоанновной и некоторыми помещиками и которые неоднократно описывались в нашей беллетристической литературе (Лесков «Соборяне», Лажечников «Ледяной дом»), суть не что иное, как подражание оригинальной идее Петра I, хотя, насколько эта его идея является вполне оригинальной, сказать трудно, так как в Западной Европе еще в XVI веке подобные браки устраивала Екатерина Медичи.

Что касается судьбы обоих этих антропотехнических проектов, то оба они оказались одинаково бесплодными. Не развелось на Руси породы маленьких людей. Правда, супруга Якима Волкова забеременела, но умерла родами вместе с ребенком [35] . Прочие же, устраивавшиеся Екатериной Медичи и Петром Великим браки, между карликами, как указывает Бушан («Наука о человеке». Кн-во Сфинкс. 1911 г.; перевод под редакцией проф. Д. Н. Анучина, стр. 86), оказывались стерильными. Не убавилось, по-видимому (не в обиду будь сказано), и количество «дураков». Наоборот, статистические данные показывают, что по крайней мере в Московской губ. относительное количество психически дефективных неизменно возрастает [36] . Это дает основание психиатру Неке видеть в истории русского закона еще одно доказательство нежизненности борьбы с размножением наследственно дефективных путем регулирования браков. Как бы то ни было, но оба эти проекта Петра I, в особенности первый, заслуживают интереса не только своей эксцентричностью, но и своей основной, по существу верной идеей, так как оба они основываются на признании наследственной передачи некоторых психических и физических отклонений от нормы.

К истории евгенического движения{1} [37] М. В. Волоцкой

...

От редакции. Евгеническое движение в мировом масштабе создано, конечно, трудами Ф. Гальтона. С другой стороны, не подлежит сомнению, что у него: были предшественники. Идеи Ф. Гальтона вытекают, прежде всего, из эволюционной теории Ч. Дарвина. После опубликования теории естественного отбора, конечно, в разных странах возникли попытки применить теорию Дарвина к эволюции человека. В России первую попытку этого рода осуществил проф. В. М. Флоринский в своей книге: «Усовершенствование и вырождение человеческого рода» (СПб. 1866 г., 206 стр.); так как появление этой книги прошло совершенно незаметно и она осталась забытой, то мы считаем полезным напомнить о ней в настоящее время.

Н. К.

Редкая разносторонность автора – археолога, врача, натуралиста и этнолога [38] – позволила ему настолько широко подойти к вопросам, затрагиваемым основной темой книги, что его труд не только не утратил своего научного значения, а, наоборот, приобретает в настоящее время новый интерес, не говоря уже о чисто историческом интересе, который он представляет, как вышедший значительно раньше выступления Гальтона. Ниже мы фиксируем пункты изложения автора, дающие в своей совокупности как бы программу курса выдвигаемой им научной дисциплины – «гигиены бракосочетания».

Книга состоит из следующих глав: 1. Изменяемость человеческого типа. 2. Наследственность, как главная причина изменяемости и совершенствования человека. 3. Условия, содействующие улучшению породы. 4. Условия, содействующие вырождению.

В предисловии автор указывает, что наблюдавшийся в разные времена, в разных странах расцвет той или иной расы являлся не как результат преднамеренных действий, не как плод науки, а совершенно случайно, вследствие счастливого столкновения факторов, благоприятствующих улучшению породы. Между тем человек должен сознательно стремиться к достижению такого улучшения и расцвета расы. До сих пор все заботы правительства о народном здоровье ограничивались лишь улучшениями внешних условий жизни, в то время как основа народного оздоровления – «гигиена бракосочетаний» – оставлялась без всякого внимания. Для достижения успеха в последней области необходимо коренное изменение взгляда на брак; целью которого должно быть воспроизведение потомства, а не личное удовольствие или материальные выгоды, что имеет место в настоящее время. О здоровье своих детей супруги должны думать и заботиться не после рождения таковых, а перед заключением брака.

Гл. I. Изменяемость человеческого типа.

Свойства человека не неизменны, а под воздействием наследственности или внешних условий могут или совершенствоваться или ухудшаться. Изменение человеческих форм от каменного века до настоящего времени. Выработка новых типов из взаимного сочетания существующих. Изменение человеческого рода продолжается и в настоящее время. История русского типа. Смешение с инородцами. Влияние татарского ига. Выработка «испорченного славянского типа» вследствие неблагоприятных помесей. Усиление за последнее время смешения с европейскими народностями и благоприятная роль этих помесей. Особенности казацкого типа и история его выработки.

Смешение племен в Западной Европе. Характерные типы, возникающие от такого смешения: блондины с черными бровями, глазами и ресницами, брюнеты с голубыми глазами и т. п. Разнообразие типов населения Вены. История выработки типов: венгерского, южнофранцузского, северно– и южноитальянского и польского.

Областные и фамильные типы. Смешение отдельных родов. Роль квартирования войск и др. пришлых обитателей на выработку типа нового поколения.

Вывод – человеческие типы изменчивы, подчиняясь влиянию помесей и, отчасти, влиянию окружающей среды.

Гл. II. Наследственность, как главная причина изменяемости и совершенствования человека.

Строение яйца и сперматозоида. Оплодотворение. Различная степень устойчивости пород при помесях. Распространение этого явления на смешение различных рас. Несостоятельность некоторых взглядов на наследственность. Влияние матери на признаки плода совершенно равносильно влиянию отца. Несостоятельность теории «заглядывания», т. е. влияния внешних зрительных впечатлений беременной женщины на свойства плода: тип рождающемуся потомству передается исключительно через семенных живчиков или яйцо. На одном ребенке никогда не могут быть следы двух отцов, так как зачатие совершается вследствие только одного плодотворного совокупления. Явления усиления типа вследствие сочетания однообразных элементов. Случаи передачи признаков через поколение (наследственное помешательство, порочное развитие конечностей). Обзор различных теорий относительно происхождения пола. Наследование отдельных качеств. Наследование случайных отступлений от нормы. Искусственное изменение и усовершенствование пород домашних животных, в зависимости от предъявляемых требований: мясистость, молочность, качество шерсти и т. п. Наследование различных признаков у человека. Фамильные особенности. Наследование физиологических признаков (плодородие, продолжительность жизни, время наступления менструаций, легкое течение родов, наклонность к послеродовым кровотечениям). Наследование черт характера, привычек, нравственных качеств и умственных способностей.

Ограниченность роли воспитания и обучения. Врожденные причины различия успехов учащихся в учебных заведениях. Возникновение самородков в некультивированной среде. Необходимость извлечения из всех слоев населения даровитых личностей и предоставления им возможности проявления врожденной одаренности. Передаются не сами качества и способности, а предрасположение к ним, нуждающееся в дальнейшем культивировании.

Движение умственного развития разных наций. Два типа его – прогрессивное и догоняющее. История хода русской цивилизации. Роль реформ Петра I – оживления сношений и смешения с европейцами. Особенности хода развития еврейской цивилизации. Движение умственного развития в отдельных слоях общества. Большая обостренность борьбы за существование в непривилегированных классах, как стимул к их прогрессивному умственному развитию. Исторический ход умственного развития мужского и женского пола. Внешние и внутренние причины отсталости женского пола: социальное положение, отсутствие инициативы, роль наследственности в виде связи с полом в передаче некоторых физических и психических признаков.

Гл. III. Условия, содействующие изменению и улучшение человеческой породы.

Потребность усовершенствования здоровья, красоты, умственных и нравственных качеств. Условность всех этих понятий. Истинная красота должна быть неразрывно связана со здоровьем; вкус, отыскивающий красоту вне здоровья, должен считаться неестественным. Извращения вкуса. Красота греческая и римская – как образец выработанного вкуса. Связь полового инстинкта со стремлением к обладанию существом более совершенным. Соответствующее сочетание брачных союзов, как средство к достижению усовершенствования расы. Роль вкуса и запроса на известные качества. Половой эстетический выбор среди животных и человека. Идеалы женского и мужского совершенства у разных народностей, в разные времена и в разных слоях населения (крестьянство, купечество, средние и привилегированные классы); их влияние на изменение типов посредством полового выбора. Влияние литературы. Необходимость борьбы с извращениями вкуса и модами, далеко уклоняющимися от совершенных образцов античной красоты.

Влияние внешних жизненных условий. Климат, ограниченность его влияния (постоянство еврейского типа, несмотря на разнородные климатические воздействия). Влияние пищи, образа жизни и удобств. Цивилизация возвышает уровень физического и морального развития народа, но, будучи насильственно и резко внесена в неподготовленную среду, лишь угнетает ее развитие.

Рациональное бракосочетание, как самое существенное условие для улучшения породы. Срок вступления в брак и лучший возраст для произведения потомства. Трудности их установления. Роль социальных факторов в несовпадении наступления физиологической возможности к брачной жизни и сроков вступления в брак. Наследственные недостатки, как препятствие к заключению брака. Такие недостатки могут быть терпимы лишь в том случае, если не оказываются совпадающими у обоих брачущихся – «необходимость нейтрализации болезненной наследственности обоих супругов». Обзор брачных комбинаций особо неблагоприятных в наследственном отношении. Своевременность законодательного регулирования бракосочетаний, в смысле недопущения некоторых комбинаций, опасных в наследственном отношении.

Благодетельное влияние примеси новых производителей извне. Усиление местных наследственных недостатков при отсутствии этого условия. Смешение отдельных сословий. Роль проникновения свежих природных сил в привилегированные слои.

Условия, благоприятствующие возникновению помесей. Географические условия страны, степень ее изолированности от стран соседних, состояние путей сообщения, сословные права и предрассудки, религиозные взгляды и проч.

Гл. IV. Условия, содействующие вырождению.

Периоды юности, зрелого возраста и старости в жизни народов. Прогрессивное и регрессивное движение. Смена цивилизаций в истории человечества. Вырождение отдельных народов происходит и в настоящее время. Растворение одного народа в другом, как догоняющее прогрессивное развитие. Вымирание племен.

Численность населения данной страны зависит от количества пищи и средств к существованию. Влияние неурожаев, войн и эпидемий. Продолжительность жизни, детская смертность и смертность вообще в разных сословиях. Необходимость борьбы с эксплоатацией слабых сильными, более равномерного распределения народного богатства и сословных прав в целях гармоничного развития народных сил.

Возвышение и угасание отдельных сословий и фамилий. Вырождение от кастовой замкнутости и отсутствия притока свежих производительных сил. Изящество внешних форм представителей аристократических классов, как пример одностороннего развития, не может считаться за улучшение породы.

Влияние кровных браков. Роль христианства в расширении степеней родства, являющихся препятствием к заключению брака. Разбор вопроса с естественно-исторической точки зрения. Доводы противников допущения кровных браков. Отдельные наблюдения и статистические данные, рисующие значение кровных браков в наследственной передаче или возникновении глухонемоты, пигментированной сетчатой оболочки (retinitis pigmentosa), альбинизма, помешательства, идиотизма, падучей болезни, различных недостатков телосложения и уродливостей, слабости развития, уменьшения плодородия, расположения к выкидышам и др. Влияние кровного брака может сказываться и через поколение или несколько поколений. Формы, составляющие переход к помешательству или идиотизму, – бешеный нрав, самодурства, слабость умственных способностей, странности, эксцентричность характера, неуменье наполнить свою жизнь, как первые стадии с каждым поколением усиливающегося вырождения. Схема Мореля. Обострение этого процесса в замкнутых группах населения и при родственных бракосочетаниях. «Проклятые расы» изолированных местностей.

Доводы ученых, отрицающих вредное влияние кровных браков. Позиция Парижского Антропологического О-ва. Единокровность представляет опасность лишь при болезненном наследственном предрасположении. Скрещивание животных в близком родстве (breeding in and in) не оказывало вредного действия, при условии наследственной доброкачественности производителей. Закон Андре Сазона, выведенный на основании разведения породы в самой себе – «Кровосмешение возвышает наследственность до высшей степени могущества – всякий недостаток, равно как и хорошие качества, при кровных браках передастся на потомствах тем вернее, чем ближе родство между производителями». Данные по наблюдениям над «чистыми расами» в изолированных местностях. Разбор причин вырождения царских и аристократических родов; роль кровного родства среди евреев.

Концентрация наследственных болезней в одном семействе, как причина вредных последствий кровных браков. Возражение Будена, что во многих случаях болезнь, проявляющаяся в потомстве, отсутствовала у обоих производителей, вступивших в кровный брак [39] . Необходимость изучения законов наследственности, в частности преобразования наследственных болезней при переходе их из одного поколения в другое. Схема Мореля.

Личные взгляды автора – судить о вреде или безвредности кровных браков можно лишь на основании большого сравнительно-статистического материала, а не на основании отдельных наблюдений: такого рода материалом располагают авторы, признающие вред кровных браков. Ссылка на искусственно облагороженные путем кровных браков породы животных неосновательна, так как с естественно-исторической точки зрения эти породы являются искусственно разведенными зоологическими уродами. Родственных бракосочетаний следует избегать и, наоборот, по возможности обновлять породу притоком производителей извне. Гражданские и религиозные законы, ограничивающие степень родства для вступления в брак, должны основываться на гигиенических и физиологических данных. Неосновательность запрещения браков при духовном родстве (куму и куме) и при различии вероисповеданий (с иудеями, магометанами, язычниками).

Вопрос о запрещении вступления в брак больным наследственными болезнями и о врачебных советах перед заключением брака.

Нетрудно убедиться, что «Евгеника» Гальтона и «Гигиена бракосочетания» Флоринского суть разные названия одного предмета, так как то, что мы тетерь называем евгеникой, есть, в сущности, так же как и «Гигиена бракосочетания» Флоринского, осознание видом Homo sapiens процесса своей эволюции и стремление его к подчинению этого процесса своей воле, осуществляющееся путем изучения всех факторов, лежащих в основе или косвенно влияющих на эволюционное развитие человеческого рода. Есть все же и существенные различия во взглядах Гальтона и Флоринского на пути улучшения человеческой породы. В евгенике Гальтона запретительные мероприятия играют самую существенную роль. Недопустимость вступления в брак с наследственно отягощенными должно, по мнению Гальтона, стать религиозной догмой, своего рода «табу» евгенической религии. Что касается Флоринского, то он кладет в основу своей «гигиены бракосочетания» прежде всего прививку населению здорового, выработанного вкуса или моды для руководства при половом выборе супругов. Мода, а вместе с ней вкус и запрос на известные качества всегда имели весьма важное отбирающее (селектирующее) влияние. До сих пор господствующие идеалы женского и мужского совершенства и красоты создавались литературой и др. причинами, вызывавшими то или иное модное течение. Под влиянием этих течений за последние десятилетия в некоторых классах общества выработался взгляд на физическое и психическое здоровье как на что-то грубое, «мещанское» и во всяком случае не способствующее половой привлекательности. Флоринский приводит примеры из своей врачебной практики, как некоторые его пациентки, от природы пользовавшиеся прекрасным здоровьем, жаловались ему, что они ненавидят свой цветущий вид, так как такая внешность теперь не в моде и мешает быть привлекательной, а вместе с тем и выйти замуж. Для того чтобы приобрести столь модную, интересную бледность, такие особы не останавливались даже перед обильными кровопусканиями. По мнению Флоринского, нужно стремиться воздействовать на моды в том направлении, чтобы приблизить их если не к абсолютному совершенству, то хотя к таким образцам, которые бы представляли, помимо условной эстетической ценности, и известную долю ценности биологической. Этим условиям могли бы, напр., удовлетворить образцы мужской и женской красоты, оставленные великими мастерами эпохи расцвета древнегреческого искусства.

По самостоятельности и оригинальности идей труд Флоринского может по праву претендовать на почетное место в мировой литературе [40] . Сам автор пишет в предисловии: «…Мы намерены познакомить читателей с общими условиями усовершенствования и вырождения человеческого типа, насколько позволит это сделать новость предмета, до сих пор не разработанного, можно сказать, даже нетронутого».

В высшей степени интересны взгляды автора на наследственность. Лишь исключительный дар интуиции предохранил его от общей участи всех писавших в то время по вопросам наследственности – безрезультатного блуждания в лабиринте самых произвольных и необоснованных предположений. Так, напр., он пишет (стр. 49): «Смешение типов имеет свои законы и пределы, точного определения которых нужно ожидать еще от будущих исследований. Теперь об этом можно сказать одно, что основание этих законов должно быть чисто физическое и механическое… Вообще законы усиления и разделения признаков на потомстве могут быть выражены математически: два однообразных элемента дают в смешении или однородное произведение, или сумму взятых качеств; два разнообразных элемента производят или разделение или математическую разность качеств того или другого, т. е. смешанный тип». Не стану комментировать этих цитат, так как полагаю, что всякий менделист и так оценит их по достоинству.

Само собой разумеется, что многое в книге уже не согласуется с современными учениями. Автор, например, считает, что упражнение какого-нибудь органа в течение жизни может наследоваться потомству в виде предрасположения к данной деятельности. Как известно, в настоящее время возможность этого отрицается, согласно учению Вейсмана.

Мы полагаем, что непризнанный и забытый труд проф. Флоринского заслуживает самого серьезного внимания со стороны евгенистов, а имя его, как одного из основателей разрабатываемой нами дисциплины, должно быть поставлено наряду, вернее даже впереди, имени Гальтона.

Евгеника в школе{2} Ю.А. Филипченко

Хотя область так называемой практической евгеники разрабатывается очень недавно, но в ней намечен уже целый ряд мероприятий, преследующих одну и ту же цель – улучшение прирожденных качеств будущих поколений человеческого рода. Так как дело это совершенно новое, то далеко не все сторонники евгеники согласны относительно значения тех или иных из этих мероприятий: достаточно указать хотя бы на такую меру, как стерилизация различных дефективных элементов, в чем одни видят важное средство к оздоровлению расы, другие же вообще отрицают возможность применения этой меры при современных условиях.

Однако существуют и такие пункты, которые ни в ком не могут вызвать ни малейших сомнений, и к их числу относится положение о необходимости самой широкой пропаганда: евгенических идей в народных массах. Едва ли можно сомневаться, что это средство, хотя, быть может, и не является панацеей от всех зол, но все же представляет собою один из наиболее надежных путей в такой исключительно интимной области, какой является область размножения у человека. Здесь более, чем где-либо, причиной иногда непростительных, прямо недопустимых ошибок является наше незнание, и, наоборот, знание всех относящихся сюда вопросов, быть может, скорее, чем что-либо другое, принесет нужные нам плоды. Недаром старейшая из всех евгенических организаций, основанная еще Гальтоном в Лондоне, носит название, «Общества евгенического воспитания», так как своей главной целью оно ставит широкую пропаганду евгенических идей. Точно так же в программе евгеники, разработанной в Норвегии Мойэном, пункт о необходимости биологического просвещения занимает первое место среди других положений положительной евгеники. Такие же пункты имеются и в руководящих положениях Немецкого общества расовой гигиены и в других аналогичных программах.

Однако на какой слой населения должно быть прежде всего обращено наше внимание при этой пропаганде евгенических идей? Безусловно, на подрастающую теперь молодежь, которая и является живым носителем нашего будущего. Люди более пожилые, имеющие уже семью, тоже, конечно, для нас интересны, но интересны именно потому, что через них мы также можем надеяться повлиять на молодое подрастающее поколение. А если это так, то отсюда сам собою напрашивается вывод: евгеника в том или ином виде должна быть введена в школу, ибо при помощи школы мы можем скорее всего добиться распространения евгенических идей среди наиболее ценного для нас в этом отношении элемента – среди молодежи.

В таком общем виде это положение должно, нам кажется, оказаться приемлемым для евгенической программы любой страны. Однако как только мы захотим перейти к более конкретной постановке этого вопроса, так нам определенно придется считаться с условиями прежде всего места, а затем и времени.

Так, та же норвежская программа евгеники, о которой мы упоминали, предусматривает особую систему обучения для женщин, против чего высказался уже в своих комментариях по поводу этой программы Дженнотт, учитывавший при этом прежде всего отношения в Соединенных Штатах. Немецкая программа рекомендует знакомить учеников средних школ с воззрениями евгеники «в рамках общегигиенических сведений», очевидно, примерно в таком же курсе гигиены, который существовал и у нас до революции во многих женских учебных заведениях. Конечно, подобные указания мало подходят к нашим современным условиям.

Целью настоящей заметки и является выяснение вопроса – в каком именно курсе и в каком виде могут быть преподаны учащимся основные евгенические сведения в средних общеобразовательных школах (конечно, II ступени) у нас, в республике. Вопросы о преподавании евгеники в высшей школе мы здесь намеренно не касаемся, хотя, конечно, совершенно ясно, что, например, отсутствие в специальных медицинских институтах особого курса генетики и евгеники является одним из основных пробелов в постановке у нас медицинского образования. Ведь теперь каждый выходящий из агрономических институтов растениевод и животновод довольно подробно знакомится с генетикой домашних животных и растений; неужели же последние представляют из себя более ценный объект в этом отношении, чем человек? Впрочем, это уже другой вопрос, не относящийся к нашей главной теме.

Итак, где может быть найдено место для евгенических сведений в курсе нашей современной школы II ступени? Во многом, быть может, ее программе в будущем предстоит испытать некоторые изменения, но один пункт этой программы не возбуждает в нас особых сомнений в его прочности и долговечности: это – сравнительно широкое место, отводимое в данной программе естествознанию. Многое заставляет нас думать, что в этом отношении программа наших общеобразовательных школ едва ли изменится.

В ряду курсов естествознания школы II ступени имеется заключительный курс общей биологии, в котором должны сообщаться наиболее широкие обобщения биологической мысли, насколько это вообще возможно в рамках среднего учебного заведения. Нельзя не признать, однако, что выработанных программ этого курса еще нет и вопрос о нем вызывает большие споры в специальной педагогической литературе [41] .

В свое время автор этих строк в течение свыше чем 10 лет (начиная с 1906 года) преподавал подобный курс в различных петербургских частных учебных заведениях и предложил даже в одном из специальных педагогических журналов примерную программу такого курса [42] .

Конечно, самая программа курса общей биологии интересовать нас здесь не может, но я должен слегка коснуться ее для понимания дальнейшего. Как указывал я уже в свое время и как продолжаю думать и теперь, такой курс может иметь в средней школе успех лишь при одном условии.

Совершенно необходимо, чтобы он не содержал в себе каких-либо отдельных, хотя бы и важных сведений, а целиком сводился бы к иллюстрации и доказательству двух-трех наиболее важных биологических идей. В свое время мною были указаны три таких основных идеи: 1) эволюционная теория, 2) учение о клетке, 3) размножение и наследственность. При этом второй из этих отделов является наиболее кратким и служит как бы введением к третьему отделу, а третий и первый занимают большую часть всего курса.

Хотя с тех пор прошло много времени и последние годы мне не приходится уже работать в средней школе, но я убежден, что к двум этим основным отделам биологии и необходимо сводить содержание данного предмета в последнем классе школы II ступени. Доказывать это по отношению к эволюционной идее теперь не приходится – ее положение в таком курсе следует признать вполне упроченным, но, мне кажется, то же самое следует признать и для отдела, посвященного явлениям размножения, развития и наследственности. Именно этот отдел должен быть пройден с достаточной полнотой, а многое другое, фигурирующее в курсах общей биологии для высшей школы, может быть – даже с немалой пользой для дела – совсем опущено в средней.

Хотя явлений размножения приходится касаться обыкновенно и раньше, но только в заключительном курсе общей биологии они могут быть разобраны достаточно подробно, а главное, во взаимной связи друг с другом. Главное внимание при этом следует обращать на такие вопросы, как значение оплодотворения и его сущность и т. п., и это приведет нас в конце концов к вопросам наследственности.

Хотя последние отличаются уже значительной сложностью, но и из них многое может и должно быть сообщено уже в средней школе. Вопрос о наследственности приобретенных свойств и главные выводы мутационной теории прекрасно могут быть изложены ученикам, только что получившим общее представление об эволюционной теории. Основные положения менделизма, особенно если не вдаваться в какие-либо частности, также могут быть хорошо проработаны и с учениками средней школы. При этом нужно только, по возможности, останавливаться на самом существенном и главном, и тогда все эти вопросы не могут создать каких-либо затруднений для понимания их учащимися, воспитательное же и образовательное значение их огромно. По своему собственному опыту мы убеждались не раз, что вся эта область явлений размножения и наследственности настолько нова и неожиданно интересна для молодых юношей и девушек, вызывает во время прохождения этого отдела курса столько вопросов, что бывает иногда даже трудно не выходить из намеченных предварительно для самого себя пределов.

Таким образом, этот отдел курса чрезвычайно важен и интересен уже сам по себе. Для нас же он имеет особенное значение потому, что именно от него легче и естественнее всего перейти к евгенике.

Дело в том, что при прохождении этого отдела о человеке приходится говорить мало, так как все подлежащие разбору вопросы о ходе оплодотворения, развитии зародыша, мутациях, расщеплении по Менделю и т. д. гораздо лучше и легче могут быть иллюстрированы на других объектах. Но нельзя же оставлять человека при разборе всех этих животрепещущих вопросов совершенно в стороне, и по целому ряду соображений ему лучше всего посвятить несколько самых последних уроков.

На этих уроках и можно сообщить прежде всего самые основные данные о том, как протекает размножение у людей, как совершается в самых общих чертах развитие человеческого зародыша, а затем нарисовать общую, но достаточно яркую картину наследственности у человека. После того как учащимися разобран в общих чертах ход наследования по Менделю, разбор нескольких случаев человеческой наследственности – цвета глаз, волос и т. п. – не вызовет решительно никаких затруднений и может быть проведен в классе с живейшим интересом. Дать понятие при этом о наследовании некоторых патологических уклонений от нормы, нескольких более изученных в этом отношении болезней тоже чрезвычайно легко.

А раз все это сделано, весь необходимый материал, роль подбора и у животных и в человеческом обществе достаточно выяснена в первой части курса, не обязывает ли это самым неуклонным образом преподавателя остановиться на том, что такое евгеника, в чем состоят ее задачи, насколько необходимо в будущем более сознательное отношение людей к делу их размножения вообще, а слушателей – к предстоящей им этой великой жизненной задаче в частности? Не забудем при этом, что на таких уроках преподаватель имеет дело с людьми в самом лучшем их возрасте в смысле готовности жадно воспринимать все действительно великое и хорошее, и тогда, нам кажется, трудно будет не согласиться с тем, что было бы непростительно не использовать этой возможности, которая сама, что называется, дается нам в руки.

Таким образом, мы настаиваем на том, что раз в наших школах преподается общая биология, в этом курсе должно быть отведено место и евгенике. Раз в курсе общей биологии будут разбираться хотя бы в самых общих чертах вопросы размножения и наследственности (без чего такой курс трудно себе даже представить), то естественно уделить несколько последних уроков разбору явлений размножения и наследственности у человека, а тем самым и евгенике. Это будет много полезнее и важнее разбора каких-либо других более специальных данных, часто включаемых в такой курс.

Против предлагаемого нами проекта введения евгенических данных в курс общей биологии могут быть сделаны некоторые возражения. В сравнительно недалекое еще время, конечно, было бы указано на недопустимость этого по педагогическим и другим соображениям. Однако теперь едва ли может быть выдвинуто возражение этого рода. Затем некоторым может казаться, что предлагаемые нами данные недоступны для учеников средней школы. По собственному опыту мы можем сказать, что это неверно: напротив, именно этот отдел биологии всегда вызывает на уроках чрезвычайно большой интерес, и дать элементарное представление об основных процессах размножения и наследственности не трудно.

Важнее последнее возражение, будто бы трудно найти достаточное число преподавателей, которые бы сумели надлежащим образом ознакомить учащихся с этими вопросами. Подобное возражение выдвигалось не раз и против курсов биологии в средней школе вообще. Однако все же общая биология, несмотря на это, не исключена из программы, и если еще несколько лет тому назад было довольно трудно обеспечить во всех школах преподавание этого предмета, то теперь это стало уже гораздо легче, а еще через несколько лет станет и совсем легко. Ведь всегда если есть спрос, то является быстро и предложение.

Что же касается существа дела, то ознакомить учеников в общей форме с явлениями размножения и наследственности, с сущностью евгеники отнюдь не труднее, чем изложить им надлежащим образом основы эволюционного учения. Мы имеем теперь и некоторую литературу по этим вопросам на русском языке, вполне доступную для любого преподавателя, по которой он может легко восполнить все пробелы в своих знаниях, если они у него имеются.

Да и вообще мыслим ли теперь преподаватель, и тем более преподаватель-естественник, не знакомый с сущностью евгенического движения и тем самым не сочувствующий ему? А если это так, то не является ли его прямой обязанностью ознакомить своих учеников перед выходом их из школы в жизнь с тою стороною жизненных отношений, которая так важна для всего нашего будущего? В этом отношении позиция каждого серьезного преподавателя средней школы особенно ответственна и важна, и от их добровольного сотрудничества евгеника должна больше всего ждать себе помощи и поддержки. И если нашим работникам народного образования удастся провести евгенические идеи в среднюю школу и дать ясное представление об них учащимся, то, без сомнения, они сделают большое и важное дело!

Наследственность у человека{3} [43] Т.X. Морган

Ученые, занимающиеся вопросами наследственности, установив путем многочисленных доказательств господство одних и тех же законов наследственности как у растений, так и у диких и культурных животных, конечно, должны были обратить свое внимание и на человека. Стало очевидным, что люди обнаруживают в пределах каждой расы изменчивость не меньшую, чем культурные растения и домашние животные; вскоре было установлено, что по крайней мере некоторые получающиеся при этом признаки следуют законам Менделя.

Хотя многие из признаков, наблюдаемых у наших домашних животных и растений, возникли, вероятно, в доисторические времена, все-таки установлено происхождение большого числа их. В общем, некоторые из признаков получены путем скрещивания родственных диких разновидностей между собою, частью же возникли независимо от скрещивания. Большинство этих последних, а может быть, и все они, возникают путем мутаций, т. е. внезапных и случайных изменений в определенном участке зародышевого вещества, или, как говорят, путем изменений гена.

В дальнейшем я рассмотрю, могут ли некоторые признаки, непосредственно связанные с благополучием организма, т. е. его адаптивные признаки, быть различного происхождения.

Так как мы пока точно не знаем, которые из признаков наших культурных организмов и человека возникают скрещиванием и какие путем мутаций, то для лучшего понимания последующих рассуждений я сначала скажу о нескольких типах мутантов одного вида, мною лучше всего изученного. В течение 12 лет мною наблюдалось происхождение мутаций плодовой мухи Drosophila melanogaster .

У нее возникло за это время более 400 новых признаков. Так как этих признаков у дикого вида не имеется, а муха эта скрещивается лишь с одним-единственным видом, причем получаются стерильные гибриды, то невозможно предполагать, что новые признаки происходят благодаря скрещиванию с другими видами. Таким образом, здесь мы имеем возможность исследовать, какого рода изменения возникают путем мутаций отдельных генов и каким образом они передаются по наследству. Далее, в связи с этим мы можем сравнивать результаты этих наблюдений с теми, которые получены при наблюдениях и над домашними животными, и над самим человеком.

Новые мутационные признаки Drosophila возникают внезапно либо у отдельных, иногда немногих особей, либо при спаривании у четверти всего потомства, причем эти отдельные особи оказывались обычно самцами [44] ; при появлении же у обоих полов признак оказывался доминантным; если появляется сразу большое количество особей с новым признаком, тогда нельзя считать их исходной мутацией, но они сами произошли от соединения половых клеток двух особей, каждая из которых получила данный рецессивный ген от общего предка.

Числовые результаты указывают на то, что во всех случаях новый признак должен быть приписан изменению, имевшему место в одной из хромосом зародышевого пути. Это очень интересное свойство мутационного процесса мы наблюдали с захватывающим интересом у мухи Drosophila в течение ряда лет.

Если мы вспомним, что в каждой клетке, включая и клетки зародышевого пути, заключено по две хромосомы, тождественных по способу передачи расположенных в них наследственных единиц, то должно показаться удивительным, что мутация имеет место лишь в одной из двух хромосом такой пары [45] . Трудно представить, каким образом какое-либо внешнее влияние может оказать специфическое действие на какую-либо часть хромосомы, не вызывая при этом подобного же изменения в идентичной части соответствующей ей хромосомы. Но мы ведь знаем еще чрезвычайно мало о природе химических или физических явлений, связанных с возникновением мутаций; поэтому в настоящее время приходится лишь отмечать и собирать факты.

У нас нет оснований предполагать, что возникновение этих мутаций вызвано какими-либо обстоятельствами, налагаемыми условиями опыта, или какими-либо иными особыми условиями, связанными с такого рода обстоятельствами. Напротив, имеются данные, указывающие на то, что те же виды мутаций всегда появляются и у диких видов. Хотя можно было ожидать от столь сложного органического вещества, каким является зародышевая протоплазма, полной устойчивости, на самом же деле следует допустить обратное, т. е. его полную неустойчивость.

Четыреста признаков Drosophila распадаются на 4 группы сцепления. Этим я хочу сказать, что если определенные признаки одного родителя вступают в скрещивание, то они стремятся сохраниться вместе и в последующих поколениях; на самом деле это имеет место, конечно, не всегда, но согласно определенным законам. Теоретически это явление объяснимо допущением, что гены сцепленных признаков расположены в одной и той же хромосоме. При этом предполагается преемственность хромосом от одного поколения клеток к другому. У Drosophila имеется четыре пары хромосом, и генетические и цитологические данные говорят за то, что каждая из четырех серий сцепленных генов расположена в одной из этих четырех хромосом. Так как имеется по две хромосомы каждого сорта (исключая самцов, у которых имеется пара XY ), то существует и по два набора одинаково сцепленных генов соответственно этим четырем парам хромосом.

Каждая группа сцепления состоит из множества различных признаков. Первая группа состоит из признаков, расположенных в X -хромосомах. Эти признаки касаются изменений: цвета глаз, крыльев или ножек, щетинок или цвета всего тела мухи. Так как у самок имеется две X -хромосомы, содержащих по гену этих признаков, у самца же имеется лишь одна X -хромосома, то и наследование группы признаков, сцепленных с полом, должно отличаться от способа наследования других групп. У самца Y -хромосома, являющаяся партнером X -хромосомы, в некотором роде пуста, ибо она не содержит генов наподобие других хромосом. У Drosophila ее присутствие можно игнорировать, но у самца во время конъюгации X – и Y -хромосомы составляют одну пару. При созревании спермия они расходятся, так что половина сперматозоидов несет X -, другая половина Y -хромосомы. При созревании женских половых клеток с двумя X -хромосомами каждая яйцеклетка получает по одной X . При оплодотворении яйцеклетки спермием, содержащим X -хромосому, получаются самки. Поэтому половина потомства окажется самками, другая половина самцами. Получается равное количество полов.

Этот способ распределения полов характерен не только для Drosophila, но и для многих других насекомых; он установлен также для некоторых других больших групп животных. Согласно Пентеру (Painter), у человека имеется 48 хромосом, мужской пол отвечает формуле XY , женский – формуле XX . Существенным является, стало быть, то, что некоторые признаки человека передаются по наследству тем же путем, как и признаки, соединенные с полом у Drosophila.

Вторая группа сцепления у Drosophila также содержит гены, действующие на все части тела насекомого, на цвет глаз, цвет всего тела, форму крыльев, ног или волосков. Третья группа таких же размеров, как вторая, и ее гены, как и гены второй группы, также оказывают действие на все части тела. Четвертая группа незначительна. В настоящее время открыто только четыре признака, относящихся к этой группе. Точно установлено, что они расположены в самых маленьких хромосомах, составляющих четвертую пару.

Мы смогли не только связать эти признаки с определенными хромосомами, но и установить место расположения генов в каждой хромосоме. В данной статье нет надобности в описании метода, коим было определено место их нахождения, но следует отметить, что расположение генов в хромосоме не имеет связи с расположением частей тела, в которых проявляется их наиболее очевидное действие.

Признаки мутантов наследственны; они подчиняются как законам Менделя, так и позже открытым законам. В огромном большинстве признаки рецессивны, немногие доминантны. Это различие чисто условное и, очевидно, не имеет реального значения. И действительно, многие из признаков можно отнести к доминантным или рецессивным лишь условно, так как каждый из них при скрещивании с диким типом дает промежуточный признак, что указывает на действие двух генов. Таким образом, действительно существенным фактом является расхождение членов каждой пары генов во время созревания половых клеток. Можно считать окончательно доказанным, что это расхождения (расщепление) происходит совершенно так же у гибридов с типично промежуточным признаком, как и у гибридов, обнаруживающих большую степень доминантности или рецессивности признака.

В большинстве случаев возникает каждый раз какой-либо новый тип мутации в какой-нибудь определенной части хромосомы, но у Drosophila для гена, называемого «белые глаза», описаны десять появившихся в разное время мутаций; хорошо известно также несколько других случаев повторного появления одних и тех же генов.

Существуют некоторые мутации, проявляющиеся лишь в присутствии некоторых других модификаций. Эти последние названы специфическими модификаторами (гены-изменители). Так, например, существует рецессивный ген, называемый «кремовым» и проявляющий свое действие лишь в присутствии другого мутационного признака «эозиновые глаза», но он не проявляет видимого действия в отношении красного цвета нормального глаза. Но действие этих специфических модификаторов ничем существенно не отличается от двойного действия обоих генов, влияющих на один и тот же признак. Так, ген, называемый «киноварным», образует ярко-красные глаза. «Эозиновый» ген обусловливает розовато-желтые глаза. Присутствие двойных рецессивов «киноварно-эозинового» делает глаз почти белым. Можно сказать, что киноварный цвет является модификатором эозинового, и наоборот, эозиновый цвет – модификатором киноварного. В принципе тут то же самое, что при действии «кремового» на «эозиновый» цвет или «эозинового» на «кремовый» цвет; разница заключается разве в том, что один «кремовый» цвет совершенно не оказывает действия на цвет глаза дикого вида. В общем можно сказать, что факторы-модификаторы играют существенную роль при возникновении незначительных, передающихся по наследству отличий и признаков. Некоторые, вызываемые ими изменения так ничтожны, что почти ничем не отличаются от флуктуаций, обусловливаемых средой. Часто требуются самые утонченные генетические методы, чтобы установить, зависит ли такое незначительное изменение от генетических факторов-модификаторов или от внешней среды. Трудность различия этих двух явлений и была причиной многих серьезных ошибок в ранних трудах по селекции.

В этом вопросе современная генетика теснейшим образом соприкасается с эволюционной теорией естественного отбора. Последняя исходит из предположения, что незначительные отличия отдельных особей вида и являются тем материалом, на котором проявляется действие отбора. В настоящее время мы знаем, что многие из этих индивидуальных различий зависят от внешних условий, влияющих на зародышевые стадии, и что они не наследственны; но нам известно также, что многие индивидуальные различия зависят от присутствия факторов-модификаторов, действующих на отдельные части тела и делающих какой-либо признак их более или менее ярким, по сравнению с особями среднего типа. Если большое развитие этого признака окажется преимуществом, то он будет сохранен отбором, а если различие это зависит от генетических факторов-модификаторов, то оно будет и наследственным. Как я уже сказал, открытие зависимости многих количественных различий от модифицирующих генов, которые передаются по наследству совершенно так же, как основные признаки различия мутантов, является специально генетическим вкладом в теорию эволюции. Может быть, самым значительным фактом, полученным при изучении мутаций Drosophila, является открытие разнообразных действий, вызываемых одним и тем же геном. Так как и название признака, и название гена даются по наиболее очевидному проявлению последнего, то может получиться впечатление, что каждый ген действует определенным способом лишь на определенную часть тела. Можно легко забыть о наличии доказательств того, что обычно много других частей тела заметно затронуто. Это заставляет предполагать изменения не только структурного характера, но и физиологических отправлений и даже типов поведения. Так, например, жизнеспособность организма тесно связана с некоторыми совершенно ничтожными изменениями во внешних признаках, а продуктивность и плодовитость животного может в значительной степени зависеть от изменений, вызванных мутациями, видимые действия которых на само тело очень слабы. Наоборот, вероятно, что некоторые гены, имеющие очень существенное значение для физиологических отправлений организма, имеют еще побочные действия, проявляющиеся в ничтожных деталях строения тела; константность этих последних зависит, главным образом, от основного действия гена, а не от некоторых побочных его проявлений; другими словами, константность многих признаков, характеризующих виды и разновидности, обусловлена не столько их собственной жизненной ценностью, сколько их связью с более значительными действиями их генов. Такой взгляд дает возможность разрешить старый парадокс, заключающийся в неясности причины, почему так редко таксономические различия между видами имеют жизненную ценность, если они созданы естественным отбором.

С точки зрения наследственности главная ценность мутантов в том, что они предоставляют нам материал для суждения о механизме наследственности. Изучая способ передачи по наследству мутантных генов, мы одновременно следим за судьбой нормального партнера этого гена. Поскольку это касается самого механизма наследственности, безразлично, является ли проявляющийся признак данного гена благоприятным или неблагоприятным, последний служит нашим целям, пока он существует под влиянием благоприятных условий опыта.

В то время как большинство новых мутантов проявляют как бы недостатки, хотя некоторые из них по жизненности примыкают очень тесно к диким типам, все же возможно появление некоторого очень небольшого количества благоприятных мутаций. Можно вообразить возможность появления от времени до времени мутаций, представляющих преимущество над диким типом или, по крайней мере, лучшую приспособленность к новым условиям, открывающую новые возможности. Если вспомнить, что в течение миллионов лет наилучше приспособленные к окружающей среде особи производили следующие поколения, то не трудно себе представить, что дикий тип сделался настолько приспособленным к окружающей его среде, насколько это возможно при особенностях его организации. Или, иначе говоря, большинство возможных вариаций уже испытаны и отвергнуты, как негодные (недостаточные). В результате большинство организмов прекрасно приспособлены к среде, в которой они живут. Наблюдения над повторными мутациями Drosophila заставляют предполагать, что все последовательно появляющиеся типы мутантов (в свое время) отбором неоднократно подвергались испытанию и были отвергнуты.

Повторность их объясняется тем, что они являются наиболее частыми изменениями зародышевого вещества, которые и будут повторяться до тех пор, пока конституция Drosophila останется такой же, какой она является в настоящее время; постоянное уничтожение периодически появляющихся в виде мутаций типов с неблагоприятными признаками не является гарантией того, что они не будут появляться вновь и вновь. Они представляют, так сказать, счет, который должен быть уплочен за неустойчивость типа машины, создающей наличную степень совершенства каждого организма; но вообще повторность мутантов – чрезвычайно редкое явление, и шансы на то, что они вызовут большие изменения зародышевого вещества, очень малы. Значение подобных результатов легко преувеличить. Последующая задержка в размножении может оказаться настолько незначительной и настолько быстро возмещаемой благодаря чрезвычайной скорости размножения остальных, лучше приспособленных для выживания организмов, что появление дефектных мутантов – не больше чем проходящий эпизод в жизни диких видов, подверженных постоянной борьбе с окружающей средой. Дальше мы рассмотрим, насколько появление таких мутантов является тормозом при соревновании, имеющем в известных пределах место в человеческом обществе.

Наследование признаков у домашних животных и растений

В культурных условиях растения и животные обнаруживают множество признаков, наследуемых таким же путем, как признаки Drosophila. При скрещивании с исходным видом признаки этих новых типов передаются по наследству совершенно так же, как и признаки мутантов Drosophila при скрещивании их с дикой мухой. Справедливо поэтому предположить, что эти признаки также возникли путем мутации генов. Например, отношение рецессивных окрасок сладкого горошка к окраске дикого типа горошка подобно отношению рецессивных мутантов Drosophila к дикому типу ее. Окраски особо причудливых крыс, мышей, морских свинок, разводимых любителями, являются рецессивными в отношении серого цвета животных в диком виде. Гороховидные и розовидные гребни кур доминируют над простым гребнем диких кур джунглей. При скрещивании с дикими курами некоторые домашние породы дают промежуточное потомство. У мышей, кроликов и у шелкопряда известны множественные аллеломорфы. Установлено присутствие факторов-модификаторов, обусловливающих длину ушей кроликов, размеры початка кукурузы и пятнистость мышей и крыс. Признаки, наследуемые в связи с полом, установлены у кур, рыб и у шелкопряда. Но кроме признаков, наследуемых в связи с полом, у ряда домашних животных и растений наблюдаются и иные формы сцепления признаков.

Таким образом, культурные растения и животные имеют фактически тот же тип мутационной изменчивости и наследственности, который характерен для Drosophila.

Без сомнения, в этих случаях мы имеем дело с явлениями, в значительной мере сходными.

Наследственность у человека

Если мы обратимся к явлениям изменчивости у человека, то найдем признаки, следующие тем же законам наследственности: так, например, синий цвет глаз является рецессивным по отношению к коричневому цвету их, альбинизм рецессивен в отношении окраски кожи. В действительности неизвестно, какие признаки человека присущи дикому или исходному типу, но, по-видимому, справедливо предположение, что первобытный человек не был ни синеглазым, ни альбиносом.

Прекрасным примером доминантной мутации у человека является брахидактилия, т. е. короткопалость рук и ног. Неизвестно, представляют ли различные оттенки каштанового и коричневого цвета волос серию аллеломорфных генов; это вполне допустимо, хотя данные для такого предположения весьма недостаточны. Или же эти оттенки зависят, главным образом, от факторов-модификаторов. Возможно любое из этих толкований. И в отношении цвета кожи мы можем лишь догадываться о количестве факторов, обусловливающих разницу между черной кожей негра и кожей белого человека; хотя различия эти проявляют себя при передаче, по-видимому, как признаки мутантов, но до сих пор нет фактов для суждения о их количестве. Быть может, несовершенство наших знаний в этом вопросе лучше выразить путем отрицательного положения, что до настоящего времени не известно ни одного факта, говорящего против зависимости этих пигментов от нескольких менделевских однозначных факторов. До настоящего времени остается совершенно невыясненным: приобрел ли негр более темный цвет кожи, чем его предок, или же белый утерял долю своей окраски, и зависят ли приобретение и утрата окраски от той же пары генов или от разных.

У человека установлены три признака, ясно наследуемых в связи с полом, – это цветная слепота (дальтонизм), гемофилия (кровоточивость) и куриная слепота. Способ передачи по наследству этих признаков легко объясняется, если допустить, что рецессивный фактор их расположен в Х -хромосоме, цитологические же данные говорят за принадлежность мужчины к типу ХХ – ХУ . Правда, мы знаем очень мало о различных типах или степенях цветной слепоты (а также и кровоточивости), но для некоторых видов ее все же факты достаточны.

Далее, вероятно, что рост человека зависит, главным образом, от наследственных факторов, но о количестве участвующих факторов мы можем лишь догадываться. Процесс роста так же, как и некоторые другие человеческие признаки, зависит от внутренней секреции некоторых желез. Одно из главных назначений этих желез заключается во влиянии их на постэмбриональный рост особей, но это совершенно не значит, что степень функциональности этих желез не является наследственным признаком. Напротив, весьма вероятно, что время развития и быстрота их секреции могут зависеть от подобных факторов. Если это так, то естественнее всего допустить, что они являются такими же генетическими факторами роста, как те гены, которые действуют на отдельные клетки или органы.

В действительности в современном понимании теории наследственности нет ничего, что исключало бы возможность действия некоторых генов в определенной части тела в зависимости от внутренней секреции в другой части его.

Несмотря на существование многих родословных записей, устанавливающих передачу определенных признаков по наследству, у человека до настоящего времени не известно случаев сцепления признаков. Большое число хромосом у человека уменьшает шансы обнаружения двух или больше генов в одной и той же хромосоме. Но возможно, что сцепления признаков у человека мы не открыли из-за ограниченности случаев, когда можно было бы наблюдать одновременное скрещивание двух или более признаков, а это единственный путь, которым сцепление может быть открыто.

Данные о наследственности у человека, по-видимому, свидетельствуют о периодическом возникновении в зародышевом веществе мутантных признаков; их выявление, происходящее время от времени, вероятно, почти всегда зависит от скрещивания двух особей с рецессивными генами. Многочисленные хроники семей, обладавших какими-либо отмеченными дефектами, не дают оснований сомневаться в этом.

Обыкновенно появление новых мутантов у человека остается нам неизвестным. Если свойства зародышевого вещества человека те же, что и у Drosophila (и других организмов), то мы можем ожидать не только повторения известных типов, но также и появления новых, путем самостоятельных мутаций.

При рассмотрении любого списка известных или частично известных случаев наследования у человека получается впечатление, что изменчивость путем мутаций ведет лишь к появлению ненормальностей и самых разнообразных патологических явлений.

Я указал на то, что мутанты Drosophila обнаруживают ту же картину, поэтому следует несколько глубже рассмотреть этот вопрос.

Значительное большинство мутантов Drosophila ни разу не смогли сохранить жизнеспособности вне лабораторных условий. Выпущенные на свободу, они были бы не способны к жизни, разве только на короткое время. При скрещивании какого-либо из них с дикой мухой его рецессивные гены могли бы до некоторой степени заразить расу, сохраняясь в ряде поколений, так сказать, в скрытом виде. Признак выявился бы вновь в первоначальной форме при скрещивании двух особей, содержащих этот ген. Но шансы на то, что рано или поздно мутантный ген исчезнет из зародышевого вещества, очень велики, так как, когда бы он ни выявился, он всегда вновь изолируется. Лишь в благоприятных условиях культуры и при отсутствии соревнования с дикими формами мутанты могут сохранить жизнеспособность и продолжить свой род.

Происхождение вариаций путем скрещивания разновидностей и рас

Часто в пределах каждого вида можно различить меньшие группы особей, называемые разновидностями или расами, которые обычно населяют различные области. Признаки, их отличающие, во многих случаях ничтожны, являясь результатом лишь добавочного действия гена, главное действие которого менее заметно, но существенно для жизни вида. И поскольку это правильно, можно сказать, что в каждой разновидности или расе произошло накопление особых собственных признаков. Следовательно, две таких разновидности могут отличаться обладанием еле различимыми по внешности, но по существу адаптивными, лишь поверхностно сходными признаками.

Так как разновидности обычно скрещиваются и дают начало потомству, способному размножаться, то путем комбинаций в более поздних поколениях возможно соединить эти намеченные признаки. Но преждевременно утверждать, что соединение желательных черт каждой из рас даст двойное превосходство. Если они следуют закону Менделя, то, вероятно, они соединимы, но вопрос о их взаимном усилении при этом совершенно не выяснен, ибо преимущества каждого из них могут зависеть от других не непосредственных, а лишь сопутствующих действий гена, делающих их выгодными для особи лишь в отдельности. Поэтому в данном вопросе преждевременно делать выводы без достаточного опыта.

Весьма существенны изменения, вводимые расовым скрещиванием в сильно варьирующую при нем способность к размножению. Среди селекционеров-скотоводов широко распространено мнение, что скрещивание родственных форм, точнее, повторное скрещивание потомков одной пары родителей ведет к стерильности. За правильность этого говорит ряд фактов, но утверждать, что бесплодие есть следствие именно скрещивания родственных особей, – нельзя, так как для крыс, мышей, морских свинок и мух установлено, что спаривание особей в близких степенях родства не понижает способности к размножению, если только последовательно отбирать в каждом поколении наиболее продуктивные линии. С другой стороны, при селекции по признакам, не имеющим отношения к плодовитости, или же при отборе признаков, которые сами по себе понижают плодовитость, конечно, имеются шансы на большую или меньшую степень стерильности. Если человек действительно представляет сложное расовое смешение (в пользу чего говорят исторические данные), то риск понижения плодовитости при смешении ныне существующих рас очень не велик. Понижение числа рождаемостей, наблюдаемое у некоторых общественных классов, связано, вероятно, не с отсутствием плодовитости, но с влиянием окружающей среды, осторожностью или экономическими факторами.

Тут возникает еще другой вопрос: что выгоднее, стремиться ли путем скрещивания к созданию большей изменчивости или большого однообразия? Этот вопрос тесно связан с человеком, и обсуждение его завело бы нас слишком далеко; мы здесь сталкиваемся с проблемой, чрезвычайно существенной для создания плана, по которому придется в будущем вести сознательно человеческую эволюцию; но при обсуждении вопросов скрещивания среди человеческих рас до сих пор почти не касались этой проблемы.

Установлено, что происхождение некоторых разновидностей домашних животных можно приписать соединению нескольких диких разновидностей или рас; существует лишь несколько точных записей о таких скрещиваниях, причем всегда у последующих поколений обнаруживалась большая изменчивость. Если только в таких скрещиваниях не замешано столь большого количества признаков отличия, что их не проследить, то можно установить перекомбинацию их.

Следовательно, хотя новые комбинации и возникают путем скрещивания диких разновидностей, но нового, в сущности, ничего не создается. У растений легче получить скрещивание разновидностей, чем у животных, и у них создано большее количество комбинаций. У целого ряда растений тщательно изучены видимые различия между разновидностями; оказалось, что все они следуют закону Менделя. То же установлено и для целого ряда животных, как-то: для ночных и денных бабочек, кузнечиков, улиток, рыб, амфибий, птиц и млекопитающих. Сопоставление данных всех этих наблюдений подтверждает, вернее, доказывает господство тех же законов наследственности, что и у мутантных рас. Вывод может быть легче выражен в отрицательной форме; в процессе наследования признаков диких разновидностей не известно ничего такого, что давало бы право утверждать, что они наследуются иначе, чем признаки мутации [46] .

Вид «человека» представлен большим количеством групп, которые зоолог счел бы за разновидности; но ввиду больших и сравнительно недавних переселений рас, вероятно, произошло смешение разновидностей в пределах каждой расы. Очень трудно определить, в какой мере существующие разновидности обусловлены перекомбинацией признаков, возникших в пределах каждой расы и затем последовательно соединенных, и в какой мере они обусловлены мутациями, возникавшими в таких смешанных расах. Весьма вероятно, что имели место оба процесса. Выражаясь в общей форме, можно сказать, что, вероятно, часть дефективных типов возникла путем недавних мутаций, в то время как часть благоприятных признаков, может быть, возникла путем расовых скрещиваний. Но также допустимо и обратное, именно, что дефективные признаки возникли путем расовых скрещиваний, а благоприятные признаки – путем недавних мутаций. С практической точки зрения эти различия могут оказаться очень существенными для каждой отдельной группы особей; с теоретической же точки зрения они совершенно не существенны.

Имеется еще один не всегда правильно понимаемый вопрос, относящийся к изучению наследственности у человека. Если бы все разнообразные, наблюдаемые нами отличия наследовались как простые менделевские признаки, у нас были бы о них всесторонние данные; мы же редко имеем под наблюдением более двух или трех поколений, и многие комбинации не таковы, чтобы генетик мог ими воспользоваться. С другой стороны, мы находим, что именно редкие и крайние вариации, часто дефективные, ясно обнаруживают у человека менделевские различия. В связи с указанным, у каждого знакомого с этим явлением должен возникнуть вопрос: почему передача по наследству известных обычных признаков не так очевидна, как наследование редких аномалий. Я полагаю, что в общих чертах возможен такой ответ: наследование аномалий более очевидно, ибо они зависят от единичных, заново возникших и резко определенных различий; благодаря этому обладающие ими особи резко отличаются от всех остальных особей расы; обычные же индивидуальные отличия часто представляют комплекс признаков, т. е., другими словами, являются случаями многих однозначных факторов, которые нам в отдельности не известны. Потому изучение их очень затруднено и требует много времени и внимания. Хочется думать, что многие индивидуальные различия появились при расовых скрещиваниях, соединявших вместе большие количества независимо возникших признаков; но хотя часто такое объяснение допустимо, все же рискованно делать обобщения для всех случаев до тех пор, пока в каждой расе не будет установлено существование отдельных факторов. Таким образом, до тех пор, пока эти комплексы не будут разложены на составляющие их менделевские элементы (т. е. простые признаки), их следует предоставлять биометрикам, открывшим специальные методы для изучения таких массовых явлений.

Конечно, следует принять во внимание влияние среды, которая в развитии человеческих признаков, без сомнения, играет ту же роль, как и в развитии признаков культурных и диких растений и животных, но – как уже давно установил Гальтон – близкое сходство идентичных близнецов доказывает, что природа (наследственность) играет гораздо более значительную роль, чем питание (среда).

Все ли наследственные вариации возникли путем мутации генов

Данные, до сих пор принятые нами во внимание, устанавливают, что гены, т. е. наследственные единицы, возникают в виде случайных изменений зародышевого вещества. Получается даже впечатление, что большинство этих мутаций не создает признаков, благоприятных для организма. Тем не менее допустимо, что временами появляются мутации благоприятные, т. е. лучше приспособляющие растение или животное к его прежней или новой среде. Такие вариации следует считать адаптивными. С этой точки зрения не существует связи между причиной происхождения адаптивной вариации и возникающей благодаря ей приспособленностью. Но это толкование, предлагаемое теорией естественного отбора, по-видимому, неприемлемо для некоторых умов, ищущих более тесной связи между источником происхождения новых вариаций и их применением. Эти мыслители допускают как бы изначальную целесообразность адаптивных вариаций или, по крайней мере, какую-то непосредственную связь между причиной происхождения адаптации и их будущим применением. «Творческая эволюция» Бергсона является лучшим примером подобного воззрения, ибо Бергсон начинает сразу же с положения, что всякое появление новых внешних условий вызывает ответные приспособления живого вещества. Установленный в биологии факт, что многие ответные реакции организмов им вредны, либо не принимается во внимание, либо приписывается, на основании самых легковесных аргументов, препятствию, чинимому будто бы веществом творческому духу (élan vital). Но для биолога возможность решения этой проблемы зависит исключительно от возможности проверить данные, говорящие за или против проблемы, и во всяком случае решение не может быть сделано a priori или интроспективным методом.

Менее мистическое учение о происхождении адаптации у животных общеизвестно в настоящее время под названием ламаркизма, хотя учение Ламарка заключается лишь в систематизации взглядов, связанных с широко распространенными мифами, преобладающими в фольклоре всех народов настоящей и прошедшей эпох. Согласно этим вкоренившимся воззрениям, всякое изменение родителей может проявиться и у потомков. Возможность такого рода передачи наивно была принята как «божественный дар богов». В своей теории «о пангенезисе» Дарвин делает попытку дать материалистическое объяснение передачи соматических изменений половым клеткам. В настоящее время, ввиду большей осведомленности о связи зародышевых клеток с родителями и о менделевском наследовании, пропасть между соматическими и половыми клетками расширилась, и сейчас прежние теории кажутся уже в прямом противоречии с наиболее проверенными современными данными.

Тем не менее со времен Ламарка теория наследования приобретенных свойств никогда не оставалась без апологетов. Даже и в настоящее время наследственная передача приобретенных свойств принята широкими кругами населения и теми, кто не осведомлен о настоящей природе фактов, подтверждающих такое воззрение. С симпатией к нему относится также небольшое количество ученых, специальность коих касается больше области исследований исторического характера. Но есть ученые, посвятившие себя экспериментальному изучению проблемы передачи соматических и внешних влияний на половые клетки. Эти ученые делятся на две группы: во-первых, на выбравших для исследований такого рода объекты, которые не подчиняются точным количественным методам, почему в выводах их имеется большая доля личного усмотрения; во-вторых, на выполнивших, поскольку возможно, требования, необходимые для более точного изучения такого рода проблемы. Интересно отметить, что в то время как первые ученые энергично отстаивают теорию наследования приобретенных свойств, вторые получили данные, допускающие возможность очень различных толкований. К результатам этих последних исследований мы и должны теперь обратиться [47] .

Гойер (Goyer) нашел, что при пересадке курам хрусталика кролика и при последующей инъекции куриной крови беременной крольчихе глаза новорожденных кроликов оказываются иногда поврежденными. Он предполагает, что кроличий хрусталик вызывает в куриной крови образование антитела, а это в свою очередь оказывает действие на развитие потомства кролика, которому была инъецирована куриная кровь. Далее он установил, что некоторые из более поздних потомков этих кроликов с пораженными глазами также обнаруживали подобные дефекты. Если результаты эти не являются простым совпадением, то наиболее правдоподобным будет допущение, что половые клетки зародышей оказались затронутыми или поврежденными инъецированной куриной кровью.

Некоторые соображения, по-видимому, поддерживают подобное толкование. Но, во-первых, специфичность полученных результатов – достаточно сомнительна, ибо при более внимательном изучении приведенных данных обнаруживаются самые разнообразные повреждения глаз последующих поколений. Другими словами, опыт был, очевидно, поставлен с целью доказать специфичность реакции вещества хрусталика, но из его результатов видно, что в конце концов появлялись всякого рода повреждения глаз [48] .

Во-вторых, известно, что многие изменения внешних условий, вредно действующие на развитие зародыша позвоночных, повреждают именно глаза. Это не специфические действия; гораздо правильнее считать, что именно зачаток глаза очень нежен и повреждается легче других частей зародыша. Дефекты глаз получались у зародышей морской свинки инъекцией нафталина; они были похожи на результаты, описанные у Гойера для кроликов и у Стоккарда для алкогольных крыс. Тут не может быть и речи о специфических реакциях.

Стоккард произвел в течение продолжительного времени серию опытов над действием спирта на морских свинок. Морские свинки помещались в замкнутых сосудах над крепким спиртом. Они вдыхали насыщенный спиртом воздух и через несколько часов совершенно одурманивались. Опыт продолжался несколько лет. Некоторые морские свинки спаривались в начале, другие в конце действия паров спирта. В результате получилось много выкидышей, несколько мертворожденных, часть зародышей совсем рассасывалась, наконец, были и ненормальные детеныши с пораженной нервной системой и глазами. Для спаривания были пригодны только те, у которых не обнаружилось дефектов. От них продолжали рождаться и ненормальные детеныши, и казавшиеся нормальными. В дальнейших поколениях ненормальные детеныши рождались лишь у определенных особей.

При изучении результатов действия алкоголя видно, что они не подходят ни под какие менделевские отношения. Больше того, разнообразная локализация дефектов у ненормальных потомков совершенно не похожа на то, что мы встречаем при изменениях единичных генов. С другой стороны, в данном случае имеется большое сходство с изменениями, известными из экспериментальной эмбриологии, когда ненормальное развитие яйца достигается действием ядов. В связи с этим Стоккард толкует свои результаты таким образом, что алкоголь вызвал какое-то повреждение половых клеток, повреждение механизма, действующего в процессе передачи наследственных свойств. Действие локализировано постольку, поскольку оно касается частей тела, наиболее чувствительных ко всякому уклонению от нормального хода развития. А таковыми чаще всего являются нервная система и органы чувств.

Недавно Багг поставил серию опытов над действием радия на беременных мышей и крыс. При определенной дозировке развитие зародышей в матке протекает ненормально. При исследовании зародышей до появления их на свет многие из них обнаруживают кровоизлияния в головной и спинной мозг или в иные места (особенно в зачатки ног). Некоторые зародыши рассасываются еще внутри матки, или же происходят выкидыши, но часть родится живыми, выживает и даже размножается. У их потомства часто обнаруживаются серьезные дефекты мозга или конечностей. Могут быть также дефекты в одном или в обоих глазах. Иногда отсутствуют оба глаза, иногда лишь один, тогда он сильно уменьшен. Баггу удалось спаривать подобных мышей. Среди их потомства оказалось много ненормальных особей; в общем, аномалии их были сходны с теми, которые получались при непосредственном действии на зародышей.

Как же толковать подобные опыты? Во-первых, можно предположить, что радий оказал свое действие на мозг развивающегося зародыша, вызвав в нем аномалии, вследствие которых и половые клетки этого зародыша оказались поврежденными. Но против этого можно спорить. При повреждении одного только мозга у следующего поколения также должны были бы возникнуть повреждения мозга, а при повреждении, главным образом, глаз у следующего поколения должны были бы быть повреждены глаза. Но, поскольку известно, результаты не таковы: особи с ненормальным мозгом и вполне развитыми глазами дали потомство с дефектами глаз. Другими словами, здесь имеется не специфическое, а лишь общее действие.

Другое возможное толкование таково: половые клетки мышиного зародыша в матке подвергаются действию радия. Когда в свою очередь эти половые клетки дают новое поколение, то должны получиться дефективные особи потому, что те органы, нормальное развитие коих было более всего нарушено, являются как раз теми, которые легче всего реагируют на любое нарушение хода развития. Они являются, другими словами, наиболее слабыми или наиболее неустойчивыми зачатками, а потому и являются первыми, которые обнаруживают действие всякого отклонения от нормального хода. Мне кажется, что в настоящее время это наиболее приемлемое объяснение.

Указывалось, что те вещества или условия, которые вызывают модификацию органа, вероятно, действуют на ген или гены в половых клетках, определяющих развитие этой части тела. В настоящее время начинает укореняться новый термин, «соматическая индукция», который и должен выразить эту воображаемую связь. Здесь не место рассматривать вопрос об этом взаимодействии, но я должен указать на то, что подобные воззрения часто покоятся на совершенно ошибочном понимании взаимоотношений признака и гена, ибо признак совершенно не продукт какого-то одного гена, но он – результат действия всех генов на определенную часть тела. Это воззрение очень далеко от того, которое лежит в основе идеи о соматической индукции, близкой к старым идеям Вейсмана о детерминантах и признаках. Даже если бы оказалось правильным, что изменение одного гена, вызывающее определенное изменение особенности какого-либо органа, развивающегося под влиянием именно этого гена, является специфически химическим изменением, то все же в настоящее время нет оснований предполагать, что химические процессы в обоих случаях одни и те же. Напротив, в свете имеющихся современных данных, такого рода явление было бы в высшей степени удивительным [49] .

Социальная и экономическая наследственность в противоположность биологической наследственности

В то время как у нас, по-видимому, нет достаточных данных для принятия теории наследования приобретенных свойств ни у животных, ни у человека, имеется другой фактор, играющий величайшую роль в жизни человека и прогрессе. Я подразумеваю социальное и экономическое наследование. Тут приобретенный опыт, как и результаты этого опыта (собственность, орудия, обычаи, предания), передаются одним поколением другому и наследуются последним. В этом отношении человек перевернул установленный порядок природы. Он не может наследовать физических и духовных признаков, приобретенных родителями путем упражнения, но он наследует результаты их: благодаря обладанию прекрасной памятью и речью, искусству писать и печатать и в не меньшей мере способности учиться в течение длительного детства, он делается жизнестойким; благодаря же захождению одного поколения за другое, каждое последующее поколение снабжается достижениями предыдущих. Стремительность социальной эволюции человека, немилосердно идущей наперекор медленному физическому развитию, иногда приводит к конфликтам между этими двумя процессами. Результаты экономических и социальных успехов так велики и стремительны, что некоторым наблюдателям казалось, что физическая эволюция человека приостановилась. Я не разделяю этого мнения. Но все же считаю вопрос о том, до какой степени социальная эволюция человека затронула его биологическую эволюцию, чрезвычайно интересным.

Если всмотреться внимательно, мы увидим, как социальная эволюция человека тут и там входит в конфликт с его физической и духовной эволюцией, но значение последней не устраняется, она продолжается медленно, но верно. Несколько воображаемых положений помогут разобраться в тех противоречиях, которые я имею в виду. Если бы в результате религиозных убеждений большинство людей жило в монастырях, то прогресс расы на некоторое время был бы задержан, в том случае, конечно, если эти особи представляли бы собой наиболее пригодные элементы для биологического прогресса расы. Можно возразить, что поступок этих людей является уже сам по себе доказательством того, что они не пригодны для продолжения расы; но аргумент этот неоснователен; те же особи при других влияниях могли бы следовать более благородному убеждению, значительно способствующему прогрессу расы. Таким образом, этот пример рисует возможность конфликта между социальной и биологической эволюцией.

Я полагаю, никто не будет оспаривать другого примера, именно: если в стране какой-либо класс или каста не будут воспроизводить потомства в каждом поколении, то он вскоре исчезнет путем естественного отбора. Но если бы при этом возрастала интеллектуальная или творческая продуктивность особей этого класса, результаты оказались бы благоприятными для всех остающихся представителей расы. Можно допустить, что нации, извлекающие пользу от подобной специализации и получающие, так сказать, некоторые выгоды из активности этого полустерильного класса, будут, при прочих равных условиях, прогрессировать быстрее других.

Утрата нескольких производителей более чем компенсируется выгодами, получающимися вследствие освобождения этих последних от тягот размножения. Я думаю, что в настоящее время никто не сможет установить, насколько межрасовая борьба затронута специализацией подобного рода.

Но, конечно, социальные классы, не дающие своей нормы потомства, поступают так не из альтруистических мотивов и не оттого, что они действительно усиливают творчество в других направлениях; и значение этого явления, конечно, непосредственно. Кардинальным вопросом будет: компенсируется ли в среднем отсутствие потомства соответствующей выгодой? Но это – проблема для экономиста.

При росте населения и развитии способов передвижения сильно разрастается распространение заразных заболеваний. Стойкие особи выживают, нестойкие гибнут. Это естественный отбор в биологическом смысле. Но допустим, что помощью современной санитарии мы уничтожаем причины заболевания, как то достигнуто для детской оспы, малярии, желтой лихорадки. Что же это: конец действия естественного отбора? Как будто – да, по крайней мере в отношении этих особых заболеваний, так как не существует более надобности в биологическом приспособлении ввиду устранения болезни, ибо подверженные и неподверженные люди находятся при таком положении вещей в одинаково выгодных условиях. Но, очевидно, для расы выгоднее приобрести иммунитет путем уничтожения самой болезни, чем путем гибели особей. Биологический отбор перестает иметь селективную ценность в отношении этой болезни, ибо болезнь исчезла, но все же те расы, которые открыли и сумели применить способ уничтожения заразности, находятся в более благоприятных условиях по сравнению с теми расами, которые этого не сумели. Таким образом, нельзя говорить об исчезновении отбора, скорее это лишь более высокая ступень его.

Я пытался дать общий обзор некоторых воззрений на наследственность человека в свете последних достижений генетики. Я установил, что в применении к человеку слово наследственность употребляется двояко: что оно в биологическом смысле имеет одно, а в социальном смысле совершенно другое значение. К сожалению, эти два понятия о наследственности у человека в литературе нередко смешиваются; и я полагаю, что представления о процессах социальной наследственности часто зиждятся на широко распространенной наклонности принимать без критики каждое положение, в частности бездоказательное допущение наследственной передачи физических и психических изменений у человека.

Я установил также, каким образом социальный процесс иногда благоприятствует, а временами и тормозит биологическую эволюцию. Изучение взаимодействия этих двух влияний на прогресс человечества и возможность согласования их является одной из наиболее интересных и трудных проблем будущего. Генетики одни не могут надеяться на разрешение столь сложной проблемы. Нужна помощь психологов, физиологов и патологов по вопросам, относящимся к их специальностям. Отсутствие критических диагнозов зависит, главным образом, от дурной славы, которую приобрели некоторые труды о психических признаках человека.

Этнографы и антропологи, без сомнения, тоже смогут внести свою лепту. Необходимо участие экономистов и статистиков, ибо в настоящее время у человека известно много наследственных признаков, дающих лишь сырой материал. Я, конечно, не предлагаю образовать какую-либо экспертную комиссию для выработки программы. Я только хочу сказать, что для прогресса научных исследований необходимы компетентные специалисты в каждой из этих областей: они должны следить за тем, что делается в других областях; все другие методы до сих пор оказались недостаточными. В настоящее время перспективы расширяются. Люди признали возможность научного изучения прогресса человечества. Эти проблемы не должны оставаться в руках дилетантов и людей, поднимающих шумиху с целью получить известность, использующих человеческие страхи и предрассудки, т. е. худшие, а не лучшие стороны нашей природы.

Наши евгенические перспективы{4} [50] С. Давиденков

Быстрый рост евгенических идей непосредственно приближает нас к практическим задачам медицинской и общей евгеники. По-видимому, наступило уже время организовать большую научную дискуссию по вопросам евгенической программы. К моменту, когда окончательно созреет сознание необходимости евгенического законодательства, мы должны быть в состоянии представить и поддерживать уже хорошо проработанные проекты. Тенденции эти все настойчивее заставляют всех, так или иначе соприкасающихся в своей научной работе с генетикой, все больше и больше внимания переводить на прикладные оздоровительные вопросы. Генетике делается тесно в научно-исследовательских лабораториях или в специальных медицинских институтах. Накоплен уже слишком большой практически пригодный материал, чтобы мы были в праве еще долгое время держать его под спудом. Вместе с тем быстро начинает таять то глухое недоверие, которым были окружены наши первые шаги, и надо полагать, что уже близко то время, когда перед нами будет открыта широкая дорога прикладной антропогенетики. Пока что на этом пути должны быть выставлены и обсуждены основные принципы, общие точки зрения. Мы должны ясно представлять себе наши особенности и наши возможности, чтобы хорошо продумать принципиальные основы нашей евгенической политики. С этой точки зрения симптоматично недавнее появление программной статьи проф. А. С. Серебровского, симптоматично именно потому, что здесь с большой четкостью подчеркивается своеобразие нашей общественной структуры, благодаря которому у нас делаются неприложимыми некоторые принципы западноевропейской евгеники, хотя как раз в наших условиях евгенике, очевидно, предстоит широкое и плодотворнейшее будущее. Я хочу подойти к этому вопросу с другой стороны и нарисовать некоторые другие евгенические возможности, о которых вряд ли можно было мечтать в условиях капиталистического хозяйства. Это не есть еще, конечно, ни точно разработанная во всех деталях евгеническая программа, ни набросок евгенического законопроекта, это есть пока лишь «материал для дискуссии» Я позволю себе поэтому в дальнейшем очень краткое изложение, без цифр, цитат и литературных справок.

Еще Гальтон выдвинул идею усовершенствования человеческого рода посредством искусственного отбора, необходимого вследствие того, что действие естественного подбора оказывается в человеческом обществе извращенным. Отсюда – необходимость известного социального контроля над размножением людей: с одной стороны, должны быть установлены какие-то препятствия для размножения людей с дурной наследственностью, с другой – государство должно поддерживать размножение тех семей, которые могут дать потомство евгенически ценное. Это и есть с тех пор основная аксиома всякой евгенической программы. И действительно, нельзя не признать, что это есть единственных путь, который может привести к увеличению суммы положительных генов в населении. Вместе с тем было подсчитано, что даже небольшая разница в детности двух или нескольких различных групп населения уже через небольшое число поколений обязательно должна сказаться в резком изменении наследственного состава популяции. Во всех руководствах евгеники фигурируют эти расчеты. Один из наиболее простых примеров – это две численно одинаковые группы, средняя детность которых 3 и 4 ребенка. Уже через одно поколение % потомков менее плодовитой группы спустится с 50 до 43; в третьем поколении он будет равен всего лишь 30 % всего населения, а через 10 поколений всего 7 % населения окажется потомками менее плодовитой расы, в то время как 93 % населения будут потомками более плодовитой, 4-детной группы. Меньше чем в 300 лет эта группа, казалось бы, только незначительно отстающая от соседней, практически таким образом вымирает. Отсюда громадное практическое значение охраны максимальной детности евгенически наиболее ценных элементов. Если бы евгенически наиболее ценные группы имели максимум потомства, мы могли бы совершенно спокойно смотреть на будущее нашей культуры. Как известно, на самом деле не только этого нет, но имеется как раз противоположная тенденция: все общественные слои, выдвигающиеся либо по линии накопления имущественных ценностей, либо по линии накопления духовной культуры, сейчас же резко снижают свою детность, и это рассматривается как автоматическая частичная или полная стерилизация лучших генотипов, что не может не привести к постепенному снижению общей суммы положительных генов и к постепенному замещению их худшими генными комбинациями.

Все это рассуждение протекает, однако, в обстановке общества имущественно неоднородного . При этом нередко делается допущение, что отбор имущественно выше стоящих слоев происходит именно на основе отбора наилучших генотипов. Социальный отбор признается, таким образом, очень многими евгенистами равнозначным отбору генотипическому. Уменьшение детности наиболее обеспеченных классов при высокой детности менее обеспеченных классов и рассматривается как постепенное выключение лучших генотипов и замена их худшими. («Социальный подъем, к сожалению, при условиях настоящего времени, заключает в себе опасность вымирания семьи» – п. 6 Положения Немецкого О-ва Расовой гигиены, 1922.) С этой точки зрения выгодно было бы для накопления хорошего наследственного фонда страны именно усиленное размножение имущественно наиболее сильных слоев населения. В этом смысле и строятся нередко различные детали евгенических программ в капиталистических государствах.

Можем ли мы, однако, с полным правом утверждать, что социальный и, в частности, имущественный отбор в результате своем является равнозначным отбору лучших генотипов? Очень трудно с полной определенностью ответить на этот вопрос, так как мы имеем здесь перед собой пример весьма сложного процесса. Действительно, мы можем усмотреть среди слагаемых этого процесса некоторые общественные тенденции, параллельные с накоплением лучших наследственных свойств, но некоторые другие компоненты этого процесса являются какогенетическими. Так, очень вероятно, что отбор хозяйственно более сильных групп неподвижного сельского населения действительно увлекает с собой в верхние экономические слои наиболее одаренные группы; естественно также допустить, что в тех странах, где духовенство питается из постоянно просачивающихся в него народных элементов, в этом духовном сословии могло постепенно скопиться большее число положительных наследственных свойств, чем в населении вообще; и еще более вероятна возможность того, что если только доступ к высшему образованию не замкнут строго каким-либо одним классом, постепенно в стране образуется наиболее образованный и имущественно сильный слой, несущий в то же время и наилучшие наследственные свойства. Однако все эти примеры иллюстрируют только одну сторону вопроса. Автоматически действующий социальный отбор может базироваться и на совершенно иных основаниях, приводя к материальному благополучию отдельных людей, и, стало быть, и целых родов как раз по признакам наименее ценным. Так, во время каждой войны в конечном счете гибнут все же наиболее храбрые, в то время как благополучно выживает целая армия приспособившихся трусов. Далее, освобождение от военной службы неполноценных создает им исключительные преимущества в отношении личного и семейного устройства и материального благополучия. И если честность, смелость и ум нередко открывают человеку дорогу, то как часто низость, подхалимство, угодничество, продажность и самая отвратительная приспособляемость точно так же «выводят в люди». Трудно, конечно, сопоставить все биологически положительные и биологически отрицательные компоненты социального отбора и сказать a priori , которые из них здесь должны перевесить и что должно получиться из всего этого в конечном счете. Вероятно, в разные исторические эпохи этот общий результат резко колебался за счет перевеса то одних, то других компонентов. Так, можно сильно сомневаться, чтобы в эпоху татарского ига или опричнины Иоанна Грозного автоматически действующий отбор выводил на поверхность всегда лучшие роды.

В результате всего этого очень сложного процесса во всяком случае мы не станем с уверенностью утверждать, чтобы общим его результатом было всегда выдвижение наследственно наиболее ценных элементов. Можно очень сомневаться в том, чтобы «богатые» были лучше «бедных» и что теперь, поддерживая усиленное размножение имущественно наиболее сильных слоев, мы могли бы уверенно содействовать накоплению положительных генов в популяции. Базировать евгеническую политику на автоматически действующем социальном отборе, значит, прежде всего, идти в темную. Евгеника, базирующаяся на этом принципе, сознательно отказывается от активной оценки лучших, что по существу дела она могла бы и должна была бы делать.

Все эти соображения, однако, исчезают там, где больше нет имущественного отбора. В социалистическом обществе имущественные различия отдельных хозяйственных групп сведены к самым незначительным, у нас нет больше «богатых» и «бедных», и бедным некуда стремиться, чтобы, накопив какой-то первоначальный капитал, с помощью его передвинуться в высшую экономическую группу. Большая или меньшая образованность и высшая или низшая рабочая квалификация – вот все те социальные неравенства, которые у нас остались. Нам нет поэтому никакой надобности спорить о том, соответствовал или не соответствовал имущественный отбор биологическому. Имущественного отбора больше нет, а биологический мы должны создать, и в создании его нам нужно опираться уже не на неверные и сомнительные социальные автоматизмы, а на уверенное применение точно установленных научных данных.

Однако если вопрос об автоматической стерилизации наиболее обеспеченных отпадает для нас в наших современных общественных условиях, то вторая часть проблемы – автоматическая стерилизация наиболее образованных – остается во всей силе. Детность падает, как известно, в связи с обоими признаками, причем следует иметь в виду, что накопление специального образования в условиях капиталистического хозяйства шло, как правило, рука об руку с улучшением имущественного положения. Более образованные тем самым делались более состоятельными. Можно было бы поэтому, пожалуй, предположить, что ограничение рождений у этих более образованных групп в основе своей имело те же соображения, которые приводят к ограничению рождений, пропорциональному имущественному благосостоянию семьи. В таком случае призрак бездетности образованных слоев потерял бы всю свою остроту в условиях имущественного равенства. К сожалению, однако, этого на самом деле нет. Как раз наши условия являются в этом отношении в высшей степени показательными. Количество детей падает пропорционально культурной квалификации родителей, хотя бы квалификация эта вовсе не означала их экономического благополучия. А.В. Горбунов опубликовал поистине трагические результаты анкеты, предпринятой в этом отношении Русским евгеническим обществом. Это создает для нас уже вполне реальную угрозу, т. к. если можно сомневаться в том, что лучшие генотипы накопляют больше имущества, то делается чрезвычайно вероятным, что в процессе отбора наиболее образованных групп генотипические условия должны играть определенную решающую роль. Однако и в отношении малой детности наиболее образованных слоев нельзя забывать, что мы имеем перед собой лишь частный случай отрицательного отбора. Борьба с этим явлением, конечно, могла бы значительно поддержать наследственный фонд небольшой наиболее квалифицированной прослойки всего населения. Однако задача евгеники шире. Мы должны думать не о сотнях или тысячах наиболее способных юношей, а о планомерном евгеническом оздоровлении всей популяции. 150-миллионная масса народа выделяет из себя численно слишком небольшой % лиц с особенно высокой духовной квалификацией, чтобы мы были вправе сознательно ограничить задачи евгеники заботами об этой последней группе.

Итак, мы стоим перед дилеммой: с одной стороны, нельзя не признать, что основная аксиома всякой евгенической программы – повышение детности евгенически наиболее ценных групп – остается для нас во всей силе; с другой стороны, мы решительно не можем опираться на автоматическое выдвиженчество как на критерий этих евгенически ценных групп, т. к. накопление имущественных ценностей у нас невозможно, да и теоретически вовсе не должно быть отождествляемо с выдвижением лучших, а накопление высших духовных ценностей, которое, по-видимому, может быть в значительной степени отождествлено с выдвижением наиболее одаренных, является лишь частным случаем и еще не разрешает всего вопроса. Я думаю, что выход из этого положения существует в виде определенной евгенической задачи, которую возможно разрешить только в условиях строительства социалистического государства. На этом уровне хозяйственного развития только и делается практически осуществимой активная роль государства в определении наиболее евгенически ценных групп. Евгеника у нас уже не вынуждена «идти в темную», а может выработать и провести в жизнь свою собственную строго научную программу.

Все евгенические программы единодушно выставляют, как основу положительной евгеники, «поощрение рождения детей теми, кто наделен благоприятными наследственными качествами» (п. 8 программы Американского евгенического общества), но лишь в условиях имущественного равенства становится возможным организованное государственное определение этих наследственно наиболее ценных групп. Кроме того, здесь нельзя базироваться только на пропаганде и уговорах, только распространять убеждение, что ограничение своей семьи одним или двумя детьми ведет к быстрому вымиранию рода и т. п. (п. 4 программы Английск. евгенич. о-ва). На стороне генотипически лучших родительских пар должны быть организованно созданы определенно лучшие условия для деторождения. Государство должно активно вмешаться в плачевные результаты современной беспорядочной панмиксии.

Какие же наследственные качества расы должны быть предметом социальной охраны и в какой форме эта социальная охрана должна быть осуществлена?

По первому из этих вопросов мы опять-таки находимся в исключительно выгодном положении, т. к., при возможности широкого социального законодательства, мы и здесь можем не идти в темную, а вполне ясно и четко ставить себе цели. Наиболее евгенически ценными группами в первую очередь должны быть признаны наиболее интеллектуально одаренные. Все те качества, которые представляются ценными для будущих поколений, – все, что характеризует лучший интеллект – активность, инициатива, воля, внимание, память, критическая способность, все виды особой одаренности, – все это является несомненно положительным и заслуживает государственной охраны. Дети «умных» должны в каждом последующем поколении давать все больший и больший % популяции по сравнению с детьми «глупых». В этом и состоит главное и наиболее существенное улучшение генотипического фонда страны. Цель этого искусственного отбора – заменить постепенно всю популяцию «детьми умных». Я не думаю, чтобы нужно было кого-нибудь убеждать в колоссальной практической важности такого ценного сдвига. А для того, чтобы, руководя этим искусственным отбором, не ошибиться, необходимо как раз эти психологически ценные качества и определять у родителей при отнесении их к той или другой евгенической категории.

Что психическая одаренность есть явление наследственно обусловленное, на доказательство этого, я думаю, уже не надо тратить времени. Правда, мы далеко еще не разбираемся в точной генной структуре отдельных компонентов личности, и нет сомнения в том, что мы имеем здесь перед собою явления чрезвычайно сложной генетической природы. Уточнить все эти вопросы означало бы, конечно, значительно облегчить и прикладные евгенические задачи. Однако практическая евгеническая политика делается возможной уже в переживаемый нами период, т. к. для нее, в сущности, достаточно знать, что одаренность в целом относится к признакам, передающимся по наследству. Создавая на стороне лучших фенотипов условия, благоприятствующие рождению лишнего ребенка, мы тем самым неизбежно будем улучшать генотипический состав населения. Это очень понятно и просто для всех тех признаков, которые подчиняются доминантному менделированию. Но это в равной мере приложимо и для признаков рецессивных. Если семьи ценных рецессивных гомозиготов, поощрять размножение которых необходимо, будут иметь по одному лишнему ребенку, сумма рецессивных генов, хотя бы и в гетерозиготном состоянии, несомненно нарастет в следующем поколении; при планомерном проведении этого процесса желательные рецессивные задатки в популяции должны все больше увеличиваться. Стало быть, все больше будут повышаться шансы и для встречи этих задатков, и для рождения ценных гомозиготов. Культивирование ценных рецессивных задатков есть, таким образом, процесс разве только несколько более медленный, чем культивирование задатков доминантных, но отнюдь не процесс утопический. То же касается, конечно, и рецессивных задатков, заключающихся в Х -хромосоме, по-видимому, особенно богатой ценными наследственными возможностями.

Широко намеченные цели оздоровления генотипического фонда страны совершенно противоположны задачам создания небольшого генетически ценного слоя населения. Только в этом последнем случае мы были бы вправе рекомендовать для наиболее одаренных отыскивать себе всегда наиболее одаренную пару, предоставив худшим комбинироваться с худшими. «Если умный будет выбирать себе умную жену, то оставшийся дурак женится на оставшейся дуре, и еще вопрос, кто из них наплодит больше потомства» (Серебровский). Государственный евгенический контроль, если только он будет иметь в виду не утопию, а вполне реальную политику, должен исходить обязательно из учета случайной панмиксии. Как бы ни комбинировались фенотипы, если на стороне лучших фенотипов будет всегда хотя бы небольшое преимущество детности, нет сомнения в том, что в каждом последующем поколении эти лучшие фенотипы будут появляться все чаще и чаще, пока в результате всего процесса их перевес не выльется в ясную форму изменений основных свойств расы.

Не следует, однако, закрывать себе глаза на то, что государственная забота об усиленном размножении лучших есть дело не нескольких поколений, а постоянная забота на весьма длинные исторические сроки. Искусственно увеличенное число каких-нибудь фенотипов сейчас же станет возвращаться к прежним естественным отношениям (см. исследования Ю. Филипченко о конкордантном отношении гамет в установившейся популяции), как только размножение будет снова предоставлено случаю. С этой точки зрения задача государства может быть формулирована как длительное сохранение искусственного дискордантного, но наиболее выгодного для населения соотношения гамет. Это ясно потребует больших и долгих усилий и в будущем будет, вероятно, одной из главнейших задач всякого правительства.

Непосредственная психологическая расценка родителей для отнесения их к той или другой геногруппе устраняет, между прочим, сразу трудно разрешимый в настоящее время для западной евгеники вопрос о преимущественной поддержке той или другой расы. Как известно, учение о неодинаковой одаренности человеческих рас привело многих современных евгенистов к признанию необходимости евгенической защиты как раз определенно лучших рас. В частности, в роли лучшей расы фигурирует на первом месте северная раса. Русские евгенисты против такой расовой расценки усиленно возражали, но мне думается, не всегда исходя из правильных оснований.

Действительно, нельзя не сознаться, что перенесение центра тяжести практической евгеники на охрану определенной расы есть опять-таки та же «игра в темную», которую мы должны заменить ясной и четкой целью. Почему считается выгодным для человечества охранять эту расу высоких голубоглазых блондинов? Ведь не потому, конечно, что нам «нравятся» голубые глаза, высокий рост и другие ее атрибуты, а потому, что раса эта, по-видимому, действительно несет с собою весьма часто ценные психологические свойства. Воспользовавшись этой сомато-психологической корреляцией, мы будто бы и можем вести отбор по внешним признакам, имея в виду конечной целью размножение даровитых людей. Как эта тенденция ни была бы, может быть, неприятна для представителей других рас, будь она биологически правильна, нам было бы, пожалуй, трудно против нее возражать. Но как раз и здесь, подобно рассмотренному выше вопросу о выдвиженчестве, рассуждающая таким образом евгеника выбрала себе окольный путь. Гораздо прямее мы подойдем к цели, если станем организовывать широкий евгенический отбор как раз по тому признаку, который нам больше всего нужен, т. е. как раз на основе психологической одаренности . Увлечет ли за собой этот психоотбор какие-нибудь антропологические признаки, изменится ли под влиянием этого отбора соматическое строение популяции или нет, для государства безразлично. Будут ли строить нашу будущую жизнь блондины или брюнеты, люди с плоским затылком или с выдающимся затылком, высокие или низкие – это с государственной точки зрения нам совершенно неважно. Но нам до крайности необходимо, чтобы эту будущую жизнь строили люди смелые, решительные, одаренные и способные к большой моральной дисциплине и к широким государственным концепциям. Создание этой новой породы людей и должно стать нашей евгенической целью. Евгенический отбор, построенный непосредственно по признаку психической одаренности, бьет прямо в самую цель действительного улучшения человеческого рода и если евгенисты Запада не выставляют этого принципа («Eine direkte Züchtung von Menschen wird für die Rassenhygiene niemals in Betracht kommen» – Lenz), то это, вероятно, прежде всего потому, что для проведения его нужен ряд объективных социальных предпосылок, и прежде всего, конечно, уничтожение имущественного неравенства населения.

Итак, нами мыслится длинная и плодотворная работа, в результате которой, после правильно проведенной пропаганды, организуется обязательный евгенический осмотр городского населения Союза. Центром тяжести обследования является установление врожденной одаренности по предварительно хорошо выверенным тестам, причем последние должны быть построены таким образом, чтобы здесь совершенно не влияли на конечный результат предшествующее обучение или воспитание. Согласно результатам обследования каждый гражданин или гражданка заносится в соответственную высшую или низшую геногруппу. Создать стандарт психо-евгенического исследования должно очень компетентное учреждение, и стандарт этот должен быть предварительно выверен на избранной группе населения для определения относительной частоты в населении представителей разных категорий. При отнесении осматриваемого в ту или иную группу одаренности не должны приниматься в расчет никакие сословные или национальные признаки. Однако возможно, что для мужчин и женщин придется установить разные стандарты. Работу должны проводить специалисты, прослушавшие предварительно специальные курсы в Центральном Евгеническом Институте. Всем делом евгенического контроля ведает высший Евгенический Совет Республики. Должны быть приняты все меры к полной объективности работы евгенического осмотра, чтобы никакие личные, родственные или сословные или расовые симпатии врачей-обследователей не могли отражаться на результате их работы. Планомерным проведением этой программы удастся постепенно разбить все городское население на отдельные геногруппы.

Евгеническая охрана людей 1-й геногруппы должна состоять в том, что государство именно в отношении этой группы должно посредством пропорционального увеличения заработка компенсировать для нее расходы, связанные с деторождением . В отношении этой группы выгодно развить максимальную экономическую поддержку, напр., увеличивать жалование на 50 % с рождением каждого ребенка, и кроме того, установить единовременные премии для 3-го, 4-го и т. д. ребенка. При этом должно быть совершенно безразлично, муж или жена относится к 1-й геногруппе, государственная поддержка должна иметь место в обоих случаях. Очень возможно, что в отношении этой геногруппы придется делать и ряд других льгот, касающихся воспитания и образования детей и т. д. Но дети, родившиеся от такого брака, сами автоматически не должны пользоваться никакими евгеническими преимуществами, а должны будут снова, по достижении совершеннолетия, участвовать в евгеническом конкурсе на общих основаниях. Нет сомнения в том, что перечисленными мероприятиями удастся значительно поднять детность первой группы.

Следующая по квалификации геногруппа также может пользоваться некоторой поддержкой государства, но уже в меньшем размере. 3, 4-я и следующие геногруппы в вопросах своего размножения должны быть предоставлены самим себе, точно так же, как в настоящее время предоставлено само себе в этих вопросах все население СССР. В отношении же наиболее низко стоящей геногруппы, напр., 5-й, при делении популяции на 5 групп, которая должна соответствовать границе дебильности, должны быть приняты решительные меры для ограничения ее размножения: с одной стороны, всем таким лицам должны вручаться специальные листки с описанием низкого умственного уровня возможного у них потомства, с решительным отсоветованием деторождения и, наоборот, с рекомендацией подвергнуться добровольной стерилизации; с другой стороны, имея в виду сравнительную безуспешность мер, основанных на одном только убеждении, представители этой группы должны быть как-то материально заинтересованы в том, чтобы выполнить даваемый им совет. Легче всего это может быть достигнуто назначением единовременной государственной денежной премии тем из них, которые согласятся добровольно подвергнуться стерилизации.

Таковы должны быть основные принципы евгенического психоотбора, который таким образом заключает в себе как положительную, так и отрицательную программу. Как мы указывали выше, конечной целью этой политики должно быть создание численного перевеса в каждом следующем поколении на стороне потомков более одаренных групп.

Однако такой государственный контроль над деторождением не может существовать в виде изолированного мероприятия, так как отбор по принципу одаренности сплошь и рядом будет крайне затруднителен, если, как это часто бывает, исследуемый субъект окажется одновременно носителем ценных психических свойств и какой-либо патологической наследственной нагрузки.

Так, одаренный, даже талантливый человек может быть в то же время явным шизоидом либо происходить из семьи, насыщенной шизоидной наследственностью и даже заключающей в себе настоящие случаи шизофрении. Пожертвовать ценными психическими задатками такого рода было бы, конечно, неправильно; с другой стороны, рекомендовать явным шизоидам усиленное деторождение было бы не менее неосмотрительно. Практическое решение такого вопроса должно было бы заключаться в том, что при наличности дополнительной патологической нагрузки параллельно работающее медико-евгеническое бюро должно активно вмешаться в смысле дачи правильного брачного совета; так, талантливый шизоид вышеописанного типа может жениться без риска иметь шизофреников-детей лишь на девушке из семьи, совершенно свободной от шизоидных генов. Государственной евгенической охраной он будет пользоваться лишь в том случае, если брак его будет специальной консультацией признан евгенически безопасным.

Этот параллельный медико-евгенический контроль над браками будет в состоянии, кроме того, содействовать расщеплению ценных и патологических элементов в одной и той же семье. Исследования Филипченко над наследственностью наиболее одаренных ученых показали, что в семьях их чаще, чем в населении вообще, встречаются душевнобольные. Однако это решительно не означает, что те и другие качества зависят от одного и того же наследственного задатка. Наоборот, чрезвычайно вероятно вместе с Филипченко допустить, что здесь мы имеем вследствие разных причин (напр., межрасовое скрещивание) своеобразный сдвиг в относительной численности гамет, приведший к тому, что в популяции такого рода образуется численный перевес нескольких различных рецессивных фенотипов. Если это так, искусственная охрана, resp., ограничение деторождений легко может содействовать устранению одних, неблагоприятных наследственных качеств и преимуществу других, благоприятных.

Итак, параллельно с основной работой комиссий по психоотбору должна все время идти крупная работа медико-евгенических и брачных консультаций. Определяя различные наследственные заболевания или аномалии, консультации эти в одних случаях будут предоставлять все решение основной отборной комиссии, в других случаях – требовать обязательно контроля брака, еще в иных комбинациях – советовать ограничение числа детей, наконец, иной раз решительно отсоветовать всякое размножение определенных родительских пар или одного из родителей. Бездетность родительской пары, в которой наследственно дефективным является муж, легко может быть заменена искусственным оплодотворением «рекомендованной спермой». К этой последней мысли постепенно может быть приучено население, но думается нам, для практики искусственного оплодотворения все же недостаточно одной только пропаганды будущего прекрасного евгенического идеала; гораздо более реальным толчком для этого может быть прямая опасность рождения больных детей (напр., муж с маниакально-депрессивным психозом + здоровая жена). Таким образом, рекомендация искусственного оплодотворения должна быть, думается нам, ограничена теми случаями, где она может заменить собою желательно полную бездетность ввиду плохой наследственности мужа. Возможно, однако, что в более отдаленном будущем, при сильном сдвиге наших условных установок и при привычке к этой мере, она сможет быть использована и в положительных евгенических целях, как об этом говорят Christian Ehrenfels и А. С. Серебровский.

Работа евгенических комиссий должна иметь место в отношении городского населения, отличающегося своей слабой рождаемостью. Должен быть определен тот minimum рождаемости для каждого города, который достаточен для того, чтобы данный город подвергся действию евгенического закона.

Вся эта работа, конечно, может быть начата лишь после очень длинной подготовки. Ряд лет должен быть употреблен на то, чтобы в специальном евгеническом центре («Высший Государственный Евгенический Совет») были точно выверены формы психотехнического испытания одаренности, проверены списки болезненных мутаций, уточнены неясные еще в настоящее время многие вопросы патологической наследственности, составлен финансовый расчет евгенической реформы, обсуждены все детали евгенического законодательства, намечен план постепенного включения крупных центров в сферу действия евгенического закона, разрешен вопрос о кадрах для евгенического обслуживания населения. Эта работа потребует многих лет и содружества целого ряда специалистов: генетики, биологи, врачи разных специальностей, психологи, психотехники, статистики, биометрики, экономисты и юристы должны принять в этой работе ближайшее участие. Евгенический центр, в котором должна вестись вся эта подготовительная работа, должен быть щедро обставлен в смысле возможности провести здесь самым точным образом необходимые контрольные исследования. Мы часто любим теперь, намечая план какой-либо работы, сейчас же оговаривать и срок, в который она может быть закончена. Нужно ли это для предварительной разработки евгенического закона? Может быть, и нет. Но если нужно, условимся считать пятилетний срок достаточным для этой работы при условии ее сильной государственной поддержки и привлечения к этому делу достаточного числа первоклассных специалистов. Нечего говорить, что исследовательская инициатива отдельных институтов или обществ, конечно, недостаточна для всей намеченной выше предварительной работы, а это должно быть делом государства.

Дело же институтов, обществ и частной научной инициативы – ставить пока эти вопросы, привлекать к ним внимание, всячески содействовать популяризации евгенической программы, обсуждать ее принципиальные основы. С этой точки зрения мне и интересно было бы подвергнуть научной дискуссии выставленные выше мною положения. Сущность их сводится к тому, что в центре евгенической программы в социалистическом обществе должна быть планомерная государственная организация евгенического отбора, касающаяся населения местностей с падающей рождаемостью, причем отбор должен строиться именно по принципу определения интеллектуальной одаренности, а результатом его должно быть государственное содействие усилению детности интеллектуально наиболее сильных групп; этот отбор должен быть дополнен широким отбором по медицинским показаниям и широкой организацией брачных консультаций.

Эту задачу я считаю для нашей евгеники центральной, и мне думается, что на пропаганду евгенического отбора мы должны употребить все наши силы. Социалистическое общество может и должно далеко перешагнуть в этом отношении капиталистические страны, так как только в наших условиях может быть поставлен и разрешен во всей широте вопрос об улучшении наследственных качеств всего населения, независимо от его расового, национального, сословного или имущественного разделения.

Я не считаю, конечно, что с введением этой центральной программы мы должны отказаться от всех других евгенических мероприятий. Они остаются во всей силе: нужна и широкая евгеническая пропаганда, и облегчение ранних браков, и борьба с т. н. расовыми ядами, и реформы налоговой системы, и точное изучение результатов межрасового скрещивания, и евгеническая оценка колонизации, и создание новых научно-исследовательских учреждений, и изучение т. н. малых народностей, и т. д. – но все эти мероприятия повторяют лишь то, что уже давно выработано евгенистами Запада, и хотя и клонятся все к одной отдаленной евгенической цели, но в сущности являются мероприятиями окольными, а не прямыми. Между тем как раз мы живем в эпоху неограниченных возможностей, в эпоху совершенно исключительную в истории человечества, и нам пристало не просто идти по чужим следам, а непосредственно и смело разрешать социальные проблемы.

Глава II РУССКОЕ ЕВГЕНИЧЕСКОЕ ОБЩЕСТВО

На допросе Я. С. Аграновым в ВЧК 28 февраля 1920 года по делу Тактического Центра Николай Константинович Кольцов, отвечая на вопрос о политических взглядах и деятельности, сформулировал свои предпочтения: «…В своем отношении к политике я руководствовался биологическими взглядами. Современная эвгеника – наука об облагорожении человеческого рода, учит нас, что судьба человечества определяется не столько изменением внешних условий, в которых живут люди, сколько изменением наследственных способностей человеческой природы. Оставляя в стороне чисто физические свойства, я нахожу, что в области характера в человечестве идет борьба между двумя определенными наследственными типами: один активный, полный исканий, потребности исследовать новые пути, невзирая на трудности и опасности, которые неизбежны на этих путях – я называю этот тип: Homo sapiens explorans. Другой тип – пассивный: H. s. inertus; люди этого типа пользуются знанием лишь для того, чтобы закрепиться на проложенных другими путях, уметь хорошо приспособиться к жизни и обойти искусно все трудности судьбы. Совершенно ясно, на стороне какого типа лежат симпатии ученого биолога-эволюциониста, дело жизни которого всегда одно – исследование истины».

Сам Кольцов был, разумеется, ярко выраженный explorans и особь с врожденным фактором независимости, пользуясь его словами. Он продолжал:

«…Судьба России зависит прежде всего от того, удастся ли в ней сохраниться и размножиться первому – активному – типу или возьмет перевес тип инертный и драгоценные гены активности погибнут. Тогда русский народ ожидает судьба народа-парии, рабство духовное, если не физическое, перед другими народами. Но я верю, что гены активности широко рассыпаны в народных массах…» [51]

Отвечая на ходатайства влиятельных в то время общественных деятелей и крупных большевиков, В. И. Ленин лично велел отменить приговоры некоторым из лиц, проходивших по делу Тактического Центра, включая приговоренного к смертной казни Н. К. Кольцова. Впоследствии Кольцов пережил ряд серьезных атак, когда критики пытались найти хоть что-то, в чем его можно было бы публично обвинить. Характерно, что при В. И. Ленине и при И. В. Сталине никто ни разу не вспомнил и не поставил ему в упрек политических обвинений 1920 года [52] .

Ради удовлетворения интереса к евгенике и биологии человека, а также интереса к физико-химическим методам в биологии, Николай Константинович Кольцов (1872–1940) [53] создал в Москве Институт экспериментальной биологии. Институт был утвержден летом 1917 г., в бытность В. И. Вернадского товарищем министра народного просвещения Временного правительства. В составе ИЭБ был Евгенический отдел. Кольцов организовал и возглавил Русское евгеническое общество и «Русский евгенический журнал», и с 1922 по 1930 год вышло 7 томов по 4 выпуска (1-й том выходил в 1922–1924 гг.), с помощью которых консолидировал обширное и разнообразное евгеническое движение.

«Мысль о создании в Москве евгенической организации неоднократно возникала у нескольких научных работников за последние 5 лет, но успешные конкретные шаги в этом направлении были предприняты только осенью прошлого года группой деятелей, работающих по созданию отдела расовой гигиены при Социально-Гигиеническом музее Н. К. Здрава. Среди них находились несколько академических работников, врачей и сотрудников административных учреждений Н. К. З., а именно, члены Комиссии по отделу расовой гигиены: Богоявленский, Викторов, Дауге, Захаров, Кольцов, Марциновский, Мольков, Прохоров, Сысин, Шифман, Юдин. Среди этой комиссии было высказано убеждение в своевременности устройства научного Евгенического общества, был выработан проект устава и организовано публичное учредительное собрание о-ва 15 октября 1920 года, в доме Санитарного Просвещения на Тверской улице» [54] .

Окончательное сформирование общества, регистрация членов, избрание Бюро произошло на следующей встрече – в первом заседании общества, происходившем 1920 ноября 1920 г. в Институте экспериментальной биологии. Было избрано Бюро, сперва временное, в составе Н. К. Кольцова (председатель), Т. И. Юдина, В. В. Бунака, потом постоянное в составе тех же и еще Н. В. Богоявленского и А. С. Серебровского. С этого момента общество начало свою деятельность как определенная организация – РЕО при ГИНЗ’е [55] . На первом заседании общества в его состав вошли 30 человек; к концу первого года работы число членов было 82. В этом составе преобладали академические работники, биологи и медики, и руководители общества сетовали, что на призыв к совместной работе медленнее откликались представители общественных, экономических и исторических наук.

6 ноября 1923 года НарКомВнуДел утвердил Устав Русского евгенического общества. Приведу главу I устава.

«I. Общие положения

§ 1. Общество имеет целью объединение в РСФСР лиц, научно работающих в области евгеники и расовой гигиены, а также научную разработку относящейся к этой области вопросов, распространение соответствующих сведений и пробуждение интересов к задачам общества в общественной среде.

§ 2. Для осуществления указанных в § 1 целей общество:

а) заслушивает и обсуждает доклады по своей специальности;

б) устраивает публичные чтения, диспуты, исполнительные собрания и т. п.;

в) открывает курсы учебного характера с предварительного разрешения соответствующих органов управления Народного Комиссариата Просвещения;

г) организует наблюдения, сбор коллекций и материалов, поездки и экскурсии;

д) устраивает лаборатории, клиники, опытные станции, наблюдательные пункты, музеи, постоянные и периодические выставки и т. д.;

е) создает библиотеки по своей специальности;

ж) присуждает премии за представленные в общество работы;

з) печатает свои труды;

и) организует съезды по своей специальности;

к) открывает филиальные отделения в других пунктах.

Примечание. Поименованные в § 2 полномочия общество осуществляет на основаниях и в пределах существующих узаконений.

§ 3. Общество имеет печать со своим наименованием» [56] .

Далее следуют: Глава II, §§ 4–10, «Состав общества». Глава III, § 11, «Средства общества». Глава ГУ, §§ 12–17, «Собрания общества». Глава У, §§ 18–21, «Правление общества». Глава VI, §§ 22–24, «Ликвидация общества».

В речи «Улучшение человеческой породы», открывшей первое заседание общества, Н. К. Кольцов рассуждал, среди прочих, на тему, какими должны быть условия, при которых методы зоотехнии дадут основу антропотехники, то есть практической евгеники, – он признает их невыполнимыми, а практические меры евгеники невозможными. «Для этого нам пришлось бы или перенестись воображением далеко назад, ко временам, когда могущественные властелины управляли своими подданными как рабами, или же дать простор своей фантазии и на минуту вообразить, что осуществилась идея знаменитого английского писателя Уэльса и на поверхность земли опустились жители планеты Марса, обладающие величайшими знаниями и недоступной для нас техникой марсиане…»

«…Марсианин, вооруженный знаниями законов наследственности и желая быстро провести подчинение человечества, сразу истребил бы всех непокорных, не желающих подчиняться тяжелым условиям рабства, и не только их самих, но и всех их детей. Конечно, осталось бы достаточное количество людей, готовых подчиниться всякому режиму, лишь бы только сохранить свою драгоценную жизнь, так как в человечестве всегда были, и теперь имеются, и еще надолго сохранятся прирожденные рабы». Марсиане могут взять власть, продолжал Кольцов, только «систематически истребляя всех особей с врожденным фактором независимости». Отмечая, что подобными делами могли бы заняться ранее не марсиане, а реальные русские помещики и американские рабовладельцы, Кольцов настоятельно подчеркивает: «Современный человек не откажется от самой драгоценной свободы – права выбирать супруга по собственному выбору, и даже там, где существовала крепостная зависимость человека от человека, эта свобода была возвращена рабам ранее отмены всех других нарушений личной свободы» [57] .

Кольцов определяет евгенику как науку о благородстве человека. Но евгеника не наука! Гальтон считал евгенику религией – ортодоксальным религиозным догматом будущего человечества, и Кольцов называет евгенику религией будущего.

Кольцов уделил внимание злободневному вопросу евгенического значения войн и революций и пришел к выводу об антиевгеничности революций, уничтожающих наиболее активную часть расы.

Основную часть речи Кольцов посвятил анализу отличий евгеники от зоотехнии и сформулировал евгеническую программу, которую, с наших позиций, можно назвать программой генетики человека и медицинской генетики. Она начала реализовываться в ИЭБ в 1920-е годы. Русская евгеника радикально отличалась от одновременной американской евгеники старого стиля [58] (которую позже английские и американские генетики вытеснили реформаторской евгеникой). Но евгеника Кольцова включала, помимо генетики человека, также эволюцию человека и генетику популяций человека.

В другой важной речи, читанной в январе 1923 г., «Генетический анализ психических особенностей человека», в разделе «Влечения» Н. К. Кольцов между прочим отметил ницшеанскую волю к власти большевиков: «Влечение к власти, самое сложное из органических влечений, подлежит исследованию путем изучения психических характеристик выдающихся деятелей и их генеалогий. Такое изучение в значительной степени совпадает с изучением генетики организаторов, талантов и гениев… В иную форму то же самое стремление к власти и организаторству выливается у революционеров… В русской коммунистической прессе в дни юбилея партии высказывалось меткое определение: в истории развития партии разница между большевиками и меньшевиками сказывалась не столько в теоретических разногласиях, сколько в темпераменте лиц, распределявшихся по обеим фракциям (статья Н. А. Семашко в «Известиях В.Ц.И.К.»)» [59] .

За первый год работы РЕО прошло 19 заседаний, в том числе одно публичное и одно совместное с Антропологическим отделением О-ва любителей естествознания, антропологии и этнографии. Собрания происходили по пятницам, раз в две недели, в помещении ИЭБ, иногда в Доме ученых. Было заслушано 26 научных сообщений, освещавших научные проблемы, фундамент евгенического учения (эти сообщения не касались практических мероприятий, диктующихся евгеническими идеалами). Наследственности у человека было посвящено 6 докладов из 26, генеалогиям – 3, роли естественного отбора в жизни человеческого общества – 2, социальной стороне вопроса – 4, морфологической – 5, общим вопросам евгеники – 6 докладов. Доклады публиковались в «Русском евгеническом журнале», и они все названы в содержании журнала. Примерно это же соотношение тем докладов сохранялось в течение нескольких последующих лет работы общества.

Наряду с этой работой общество уделяло место на своих заседаниях и организации чисто исследовательских работ, включая разработку анкеты («Семейный опросный лист для изучения наследственности физических и психических свойств»). Деятельность общества происходила в сотрудничестве с аналогичным по заданию Евгеническим отделом при ИЭБ, который в этот год предпринял посемейное исследование типов агглютинации крови в целях выяснения их наследственной природы. Первую небольшую экспедицию для производства евгенических наблюдений общество организовало по Среднему Поволжью. Для привлечения статистических демографических и санитарных материалов намечалось создание одной-двух опытных евгенических станций, пробных наблюдательных пунктов при сельских больницах, а в дальнейшем – при некоторых школах. На евгеническом семинарии проф. Н. К. Кольцова при Медико-педологическом институте разбирали музыкальные генеалогии, собранные студентами института, I и II университетов, их обобщил для общества В. В. Сахаров.

В ноябре 1921 г. общество было принято в Международное евгеническое объединение, его представителем в постоянном Комитете был избран Кольцов.

В 1922 г., втором году своей жизни, РЕО имело 13 общих собраний, на которых было сделано 24 научных сообщения; численность общества выросла с 82 до 95 членов.

В 1923 г. было образовано Одесское филиальное отделение РЕО и Комиссия по изучению еврейской расы. В этой связи число членов возросло с 95 до 110 человек. В Евгеническом отделе ИЭБ велись исследования наследственных свойств крови, в том числе типов агглютинации и содержания каталазы; был проведен ряд генеалогических исследований; шла работа по антропологическому и генетическому изучению близнечества. За этот год состоялось 15 заседаний, на которых было заслушано 25 сообщений.

В 1924 г. состоялось 11 заседаний с 15 сообщениями; было создано Ленинградское отделение с председателем проф. Ю. А. Филипченко; к концу 1924 года в одном только Московском отделении состояло 129 человек.

В 1923–1924 гг. было создано большое (44 человек) Саратовское отделение РЕО с проф. М. П. Кутаниным во главе [60] .

В декабре 1927 г. Московское общество невропатологов и психиатров им. А. Я. Кожевникова учредило при обществе «Генетическое бюро» [61] , заведующим был избран проф. С. Н. Давиденков.

Важнейшей задачей РЕО была пропаганда медико-генетических знаний. В 1923 г. дело шло к созданию Общества евгенической пропаганды (при Музее социальной гигиены), но оно не возникло. Впрочем, «Русский евгенический журнал» хорошо выполнял функцию медико-евгенического и медико-генетического просвещения.

В работе общества принимали участие нарком здравоохранения Н. А. Семашко, профессора Г. И. Россолимо, Д. Д. Плетнев, С. Н. Давиденков, А. И. Абрикосов, нарком просвещения А. В. Луначарский, антрополог В. В. Бунаки многие другие.

Этой работе сочувствовал Максим Горький, отвечавший на вопросы Кольцова для адреса Годичному заседанию общества 22 октября 1926 г. «Родословные русских выдвиженцев», где речь шла также о родословных Федора Шаляпина, физиолога Н. П. Кравкова, Леонида Леонова и современных писателей и где сформулировано понятие генетики популяций «генофонд» [62] .

В «Журнале» были впервые напечатаны генеалогии Ч. Дарвина и Ф. Гальтона, рода Аксаковых, рода графов Толстых, потомков сподвижников Петра бар. П. П. Шафирова, декабристов Муравьевых, Бакуниных, А. С. Пушкина, П. Я. Чаадаева, Ю. Ф. Самарина, А. И. Герцена, кн. П. А. Кропоткина, кн. С. Н. Трубецкого, Карла-Эрнста Бэра, гр. С. Ю. Витте и др.

В кольцовском Институте экспериментальной биологии Генетический отдел С. С. Четверикова, противника евгеники, разработал в 1920-е годы два направления, которые дали своеобразие русской медицинской генетике. Это, с одной стороны, популяционно-генетическая теория Четверикова, трактовавшая проблему природы изменчивости и механизмов ее поддержания в популяциях, и теория роли случайных процессов в эволюции Д. Д. Ромашова. С другой стороны, это феногенетическая линия исследований школы Четверикова; в цепи «ген – признак» она придавала первостепенное значение процессу развития, идущему от гена. Основой этих работ была теория генотипической среды Четверикова; к ней относятся исследования неполного и варьирующего проявления гена, проведенные Н. В. Тимофеевым-Ресовским и его общая схема действия гена; принцип флуктуирующей асимметрии Б. Л. Астаурова; всестороннее изучение наследственных гомеозисов Е. И. Балкашиной; представление о полях действия генов П. Ф. Рокицкого и др. [63] .

Н. К. Кольцов широко понимал евгенику и включал в нее эволюцию человека, составление генеалогий, географию болезней, витальную статистику, социальную гигиену и ряд демографических тем. Но прежде всего это были инициированные и руководимые им исследования генетики психических особенностей человека, типов наследования цвета глаз и волос, биохимических показателей крови и групп крови, роли наследственности в развитии эндемического зоба, обследование монозиготных близнецов (к 1925 г. в ИЭБ было обследовано 105 пар близнецов Москвы) – тема, идущая от Гальтона.

Об отрицательном отношении общества в отношении мер негативной евгеники говорит публикация реферата едкого выступления Дж. Б. Шоу «В защиту дегенератов», подготовленного Т. Юдиным: «Если стремления евгеников исполнятся и не будет больше больных, дегенератов, слабых умом и волей, что будет с людьми? Ни минуты покоя, ни дня мира, никто не захочет исполнять будничную работу, для которой вовсе не нужно первоклассной интеллигентности; мы должны иметь массы, которые делают, что им прикажут. Всегда должно быть два класса: один, который находит функции и средства для работы, и второй, который ее исполняет без особых размышлений» [64] .

В евгенических докладах и статьях Кольцов постоянно подчеркивал роль биологического разнообразия (и, шире, желательность разветвленных открытых полииерархических систем, биологических и социальных). Все, чем он занимался, говоря о евгенике, резко отличалось от одновременной евгеники американского старого стиля, mainline-евгеники. На деле он готовил программу исследований в области генетики человека, которую позже передаст С. Г. Левиту.

Кольцов вел переписку с Максимом Горьким, рассчитывая выяснить генетические истоки одаренности мировой знаменитости. Почти тогда же Горькому писал И. Б. Галант, не скрывая желания монополизировать Горького как объект многолетнего исследования. Он хнычет и жалуется: «…Этот раз выступает против меня патентованная наука, ее величество Евгеника, в лице проф. Н. Кольцова. Знаете его?..» (30.XII.26). Горький знал Кольцова, восхищался им, встречал его не раз в любимой обоими Италии, переписывался с ним, помогал ему спасать и его учеников, и его институт. Галант пишет: разве Кольцов прославит Вас так, как сделаю это я? – На его письмо от 1.III.27, на ругани в адрес Кольцова, Горький наложил резолюцию – «дурак!» [65] .

Статьи Галанта – все о Горьком – напечатаны в «Клиническом архиве» Г. Сегалина (содержание журнала см. в гл. V). Кольцов выразил неприятие позиции Галанта (конечно, и политики Сегалина и его журнала) в «Родословных…», в разделе, посвященном Горькому: «В русской медицинской литературе была недавно нелепая попытка изобразить предков М. Горького в виде ужасных психопатов и запойных алкоголиков. Но это, конечно, неверно…Нет, в данном случае мы должны пройти мимо старой, а теперь вновь оживающей теории о связи между гениальностью и патологией! Максим Горький – здоровый человек» [66] .

Пропаганда генетических знаний, в том числе применительно к человеку, занимала видное место в евгенике Кольцова. Он читал многочисленные публичные лекции, чрезвычайно популярные в 1920-х. Он рассказывал фабричным работницам, как наследуются признаки у человека и что делать, чтобы будущий малыш рос здоровым ребенком. Большой интерес вызывали его радиолекции по евгенике. На съезде животноводов в 1923 г. Кольцов убеждал участников в необходимости изучать генетику и отказаться от ламаркизма и т. д. На курсах ГИНЗ для врачей по санитарии и эпидемиологии 1922 г. его заключительная лекция стала своего рода введением в генетику человека.

К евгенике Кольцова, ее различным аспектам, ее судьбе мы вернемся в других главах.

* * *

Печатается содержание семи томов «Русского Евгенического Журнала» за 1922–1930 годы и основополагающие евгенические тексты Н.К. Кольцова.

Улучшение человеческой породы{5} Речь в годичном заседании Русского евгенического общества 20 октября 1921 года Н. К. Кольцов

Совсем недавно – только в двадцатом веке – сложилась новая биологическая наука, получившая название «евгеника» от греческих слов: ευ – хороший, благий, и γενος – род, т. е. наука о благородстве человека. Термин «евгеника» появляется еще в конце прошлого столетия, но лишь в настоящем он получил прочное определенное значение. Появились книги, посвященные этой науке. В Англии, Германии, Америке, а потом и в других культурных странах возникли Евгенические Общества, которые, насчитывают тысячи членов. При них создались научные журналы, специально посвященные разработке вопросов евгеники. И в обычную прессу проникло это слово.

Сознание необходимости заботиться об облагороживании человеческой породы отразилось даже в законодательствах некоторых стран: парламенты различных штатов Америки вотируют законы, которые проникнуты евгеническими идеями. Раздаются голоса, требующие, чтобы евгеническая идея стала революционной религиозной идеей, которая заняла бы первое место среди идей, объединяющих вокруг себя широкие массы человечества.

Можно, пожалуй, спросить себя: что же в этой идее, в этой мечте облагородить род человеческий такого нового, чтобы ее связывать с успехами биологической науки XX века? Разве не той же самой идеей руководились все провозвестники реформаторских и революционных идеалов с самого начала культурной жизни человечества? И ветхозаветные пророки, бичевавшие пороки своих современников и проводившие заповеди новой морали; древние греки с их культом красоты; первые христиане, провозглашавшие высокие идеалы, до сих пор еще остающиеся не достигнутыми и трудно достижимыми, несмотря на две тысячи лет господства христианской религии; гении эпохи Возрождения, восстановившие античный культ красоты; деятели великой французской революции, поставившие своею прямою задачею поднять человеческую культуру и облагородить человека на почве равенства, братства и свободы, а равно и борцы всех новейших революций, вплоть до той, которую мы переживаем в настоящее время?

Нет, современный биолог определенно заявляет, что между всеми этими попытками облагородить человечество и теми задачами, которые ставит себе развившаяся на почве последних открытий в области естествознания новая «евгеническая религия», различие самого основного, коренного характера.

Возьмем для примера эпоху Великой французской революции. Ведь она также стремилась к тому, чтобы обновить, переродить человечество на почве высоких принципов. Но можем ли мы, как биологи, назвать замысленное обновление перерождением? Ведь тогда даже не зародилась еще эволюционная идея. Мир представлялся неподвижным целым, а человек – царем природы, созданным Творцом «по образу и подобию Божию». Современные люди, казалось, имеют ту же природу, как и первые люди на земле: у них те же физические силы, тот же внешний облик, та же душа, психология. Веками менялись условия, при которых жили люди, и под влиянием этих условий создавалось неравенство вместо первоначального полного равенства между людьми. Изменить эти внешние условия, восстановить прежнее равенство, прежнее братство и прежнюю свободу – вот в чем была задача великой революции, а об изменении природы человека никто и не думал, так как никто не знал, что она может быть изменена.

Если бы идеи великого французского биолога Ламарка, вылившиеся в определенную форму в конце первого десятилетия XIX века, имели сколько-нибудь широкое распространение во Франции, то еще до завершения эпохи великих преобразований французы могли бы вложить в свои мечты о преобразовании человечества и эволюционную мысль. Но этого не случилось, так как в то время идеи Ламарка не были поняты, и потребовалось целых полвека, для того чтобы наука, а затем и все человечество приняли эволюционную теорию, связав ее по заслугам с именем Дарвина.

Теперь человечество уже освоилось окончательно с тою мыслью, что человек произошел от животноподобных предков и продолжает постепенно изменяться, прогрессируя в одних отношениях, регрессируя в других. Никто уже не сомневается более в том, что все люди рождаются на свет неодинаковыми, не равными. Одни получают от своих предков значительную физическую силу, крепкое телосложение. Другие от природы физически слабы, но, может быть, одарены сильной волей или высоко развитым интеллектом. И психические и физические свойства, полученные от родителей, могут быть очень специализованы. Один от природы имеет сильную грудь и сильные руки, но короткие ноги, неуклюжие, неспособные быстро передвигаться; другой обладает особенно тонко развитыми руками и способен к обучению искусной ручной работе; третий одарен музыкальными способностями, или литературным талантом, или по природе научный исследователь. Исследования последних лет, связанные с именем Менделя, показали нам, что разнообразные физические свойства и способности более или менее независимо друг от друга переходят от родителей к детям, смешиваясь между собою определенным образом, который может быть выражен точными математическими формулами. Точно так же многие болезни переходят от родителей к детям по определенным менделевским законам, и разработка этих законов представляет крупнейшее приобретение науки об эволюции XX века.

Порода всякого вида животных и растений, а в том числе и человека, может быть изменена сознательно, путем подбора таких производителей, которые дадут наиболее желательную комбинацию признаков у потомства. Для задачи действительно изменить, облагородить человеческий род это – единственный путь, идя по которому можно добиться результатов.

Сто лет тому назад Ламарк, имя которого было упомянуто выше, думал, что можно изменить расу еще и другим путем, а именно, изменяя среду, в которой живут люди, заставляя их упражнять одни органы и оставлять без употребления другие. Он думал, что сильно упражняемые органы, напр., пальцы рук или ног у человека, должны из поколения в поколение усиливаться, а неупражняемые, напр., пальцы ног, – постепенно терять свою подвижность, атрофироваться. Уже Дарвин сильно ограничил значение такой передачи по наследству благоприобретенных признаков, a современной наукой о наследственности их передача отрицается вовсе. Но в общественные науки это отрицательное отношение к возможности закрепления за потомством тех признаков, которые родители приобрели в течение жизни, до сих пор еще мало проникло. И до сих пор еще многие социологи наивно – с точки зрения биолога – полагают, что всякое улучшение в благосостоянии тех или иных групп населения, всякое повышение культурного уровня их должно неизбежно отразиться соответствующим улучшением в их потомстве и что именно это воздействие на среду и повышение культуры и являются лучшими способами для облагорожения человеческого рода. Современная биология этот путь отвергает.

Чтобы представить себе более ясно способы возможного улучшения человеческой расы, рассмотрим подробнее, как улучшают современные биологи расы культурных растений и домашних животных. Еще недавно для улучшения пшеницы предлагалась лучшая обработка земли и отбор семян сортировочной машиной, пропускающей только самые крупные зерна. Теперь мы твердо знаем, что таким путем можно, правда, улучшить данный урожай, но изменить породу пшеницы нельзя: при первом плохом лете она вернется к прежнему составу. Теперь биолог-селекционист прежде всего ставит определенное задание. Положим, в данной местности желательно вывести яровую скороспелую пшеницу, стойкую по отношению к поражению бурой и желтой ржавчиной и мучнистой росою (так называются известные болезни пшеницы), с крупным мучнистым зерном, с неломким, не обсыпающимся ранее времени колосом, с выполненной неломкой соломой. Между тем в этом месте обычно растет пшеница, в которой все эти признаки перепутаны, так что два-три соседних десятка растений все по этим признакам оказываются различными. На опытном поле тщательно наблюдают за ростом отдельных растений и выбирают из них несколько растений, у которых некоторые из желательных нам признаков выражены одинаковым образом. Цветы этих растений оплодотворяются собственной пыльцою, и созревшие семена только от них и отбираются для посева. Остальная масса собранных с поля зерен пускается на муку или другое производство. Большинство растений, отобранных таким образом, будут обладать теми признаками, по которым мы отобрали производителей; однако в течение нескольких лет еще будут проскакивать отдельные растения с нежелательными признаками, которые тщательно отбрасываются и уничтожаются. Мы получаем стойкую расу, которая в значительно большей степени соответствует нашим требованиям, чем прежняя несортированная; но скажем, не все растения одинаково стойки по отношению к болезням и имеют пестрые, то крупные, то мелкие зерна. Мы продолжаем отбор прежним способом, т. е., засеяв опытное поле уже улучшенным нами сортом пшеницы, отбираем на посев только те колосья, зерна которых все одинаково крупны, а остальные колосья уничтожаем. Таким образом мы закрепляем еще один из желательных признаков. Может случиться, что каких-либо из признаков, которых мы добиваемся, ни у одного из растений той пшеницы, которую мы взяли исходной, не оказывается. Напр., все сильно страдают от бурой ржавчины или другой болезни. Чтобы исправить этот недостаток, мы опыляем плодники нашего улучшенного сорта пыльцою такого сорта, который отличается особенной стойкостью по отношению к бурой ржавчине, хотя бы по другим признакам он и не вполне соответствовал нашему идеалу. Мы как бы прививаем желательный нам признак нашему улучшенному сорту.

Правда, благодаря произведенному скрещиванию признаки перепутываются, и в течение нескольких лет на нашем поле опять приходится производить основательную чистку, выкидывая те растения, которые содержат не все желательные нам признаки. В конце концов мы добиваемся того, что получаем семена, дающие растения совершенно однородные: с крупными зернами, стойкие по отношению к бурой ржавчине. Пусть таких семян у нас немного – одна горсть или даже один колос. На опытном поле в течение нескольких лет мы получим их пудами, а потом обсеменим весь округ. Поскольку поставленная задача вообще осуществима, селекционная опытная станция всегда справится более или менее скоро с поставленной задачей и из разнородной малокультурной пшеницы создаст новую породу, обладающую всеми требуемыми стойкими признаками. Если отбор производился тщательно, то эта раса уже не выродится. Надо только при посевах тщательно оберегать ее от скрещивания с другими сортами. В таком случае дурная обработка почвы или неблагоприятная погода, конечно, повлияют на урожай, но семя существенно не испортят, и при хороших условиях они снова дадут те признаки, которые закрепила опытная станция.

Может случиться, что биолог, просматривая свое опытное поле, найдет среди тысяч растений одно уродливое, напр., с белыми листьями – альбинос, или карликовое, или, наоборот, громадных размеров. Большинство таких уродов – мутантов, как мы их называем, мало пригодно для практических целей, как карликовая пшеница или альбиносы, и они тщательно уничтожаются, если только не идут для каких-либо специальных научных опытов. Но гигантского роста пшеницу можно применить к делу и вывести расу, которая годна для практических целей. Одного колоса для этого вполне достаточно, так как гигантский рост так же прочно закрепится в потомстве, как и те признаки, которые были подобраны ранее.

Недавно технологи-текстильщики жаловались мне на то, что хлопок повсюду вырождается. Один из них произвел сложные статистические подсчеты относительно длины нитей в разных сортах хлопка. Чем длиннее волокно, тем лучше оно может быть использовано, но при одном условии, чтобы волокна в каждом сорте хлопка были одинаковой длины. Между тем исследования показывают, что нити самых длинных сортов хлопка очень различны по длине, а потому не выгодны для обработки, а наиболее равномерные хлопковые нити принадлежат тем сортам, которые слишком коротки. Если такая определенная задача будет поставлена биологам-селекционистам, то они, вероятно, в короткое время выведут новый сорт хлопка требуемого качества.

Для этой цели придется скрестить сорт с длинными волокнами и сорт с равномерными, но короткими волокнами. В течение нескольких ближайших лет путем отбора удастся закрепить новую технически полезную породу хлопка, которая удержит значительную длину волокна от одного из скрещенных растений и равномерность длины от другого. В настоящее время это для биолога – задача того же рода, как для химика из азотнокислого серебра и хлористого натра приготовить хлористое серебро.

Совершенно так же, как с растениями, биологи оперируют в настоящее время и с домашними животными. Только здесь задача осложняется вследствие менее интенсивной размножаемости и более трудного ухода.

Находящийся в моем заведывании Институт Экспериментальной Биологии при содействии комиссии естественных производительных сил России при Российской академии наук и Отдела животноводства Нар. Ком. Зем. три года тому назад приступил к задаче улучшить русские породы кур, очень мало известных у нас: орловских и павловских.

Куроводство представляет весьма важную отрасль русского сельского хозяйства, гораздо более важную, чем может показаться с первого взгляда. В 1913 году одних яиц было вывезено из России на 100 миллионов рублей, и эта статья занимала третье место среди всех статей вывоза. Производителями в России, как и во всех странах, являются самые мелкие хозяйства, и на их-то благосостоянии и должно отозваться всякое улучшение русского куроводства.

До сих пор в России разводятся почти исключительно беспородные куры, чрезвычайно разнообразные по своему племенному составу, очень малоноские, дающие вдвое или даже втрое менее яиц, чем те куры, которые разводятся в Америке, с очень посредственным мясом, но крайне неприхотливые к пище и приспособленные к нашим климатическим условиям. Ясно, что ни одна из заграничных яйценоских или мясных пород кур не подходит к нашим условиям, так как большинство из них требуют хорошего ухода и теплого помещения зимою. Требуется соединить неприхотливость русской курицы с носкостью и мясностью лучших культурных пород, и эта задача представляется при настоящем состоянии наших знаний осуществимой путем скрещивания и последующего отбора.

Первое условие для такой работы это – установление точного анализа наследственных свойств куриных пород. Мы уже видели, что в этом отношении современный биолог идет тем же путем, как и химик, разлагающий сложное вещество на элементы, из которых оно состоит, с тем чтобы по произволу комбинировать их путем скрещивания. В настоящее время мы выделили уже около ста наследственных элементов (или наследственных факторов) курицы и более или менее полно изучили характер их наследования.

Для каждой отдельной особи нужно написать особую формулу, характеризующую ее наследственные свойства, и на основании такой формулы можно во многих случаях с уверенностью предсказать, какое потомство получится от скрещивания между данным петухом и данной курицей. Правда, большая часть наилучше изученных наследственных факторов относится к внешним признакам, имеющим малое практическое значение. Мы без больших затруднений уже и теперь можем изменить окраску или форму гребня какой-нибудь стойкой породы, насадить ей на голову хохол или ноги из лохматых сделать голыми, можем совершенно оголить ее шею и т. д.

Всего этого мы добьемся путем скрещивания данной породы с тою, у которой есть признаки, которые нам желательны, и путем тщательного отбора среди полученных в следующих поколениях потомков. Проведя подбор в течение нескольких поколений, мы получим стойкую новую породу, какой еще никогда не существовало и которая вполне соответствует поставленной нами задаче.

Несколько сложнее обстоит дело с признаками полезными, и о наследственности тех свойств курицы, которые мы объединяем термином «выносливость», мы еще ничего не знаем. Но мы знакомы уже с основными законами наследования «носкости» и изучаем наследование инстинкта насиживать яйца.

Способность нести много зимних яиц, по исследованиям американского биолога Пирля, зависит от двух наследственных факторов, один из которых передается через обоих родителей, а другой только через отца – петуха. Петух из хорошей ноской семьи будет снабжать всех своих дочерей, от какой бы матери ни получались от него яйца, усиленной зимней носкостью, если только у матери есть основной фактор зимней носкости, т. е. если они хотя слабо, но несутся зимой. Такие петухи, как производители, очень ценны, но открыть их можно с уверенностью только на опытной станции, наблюдая за их потомством в течение двух лет. Во всяком случае при наших современных знаниях о наследственности и при нормальных условиях работы хорошо поставленная научная опытная станция, выводящая несколько тысяч цыплят в год и могущая собрать достаточное количество производителей, может справиться с поставленной задачей в течение нескольких лет и соединить в одном прочном типе ряд наследственных факторов, которые рассеяны в различных, уже существующих породах, как выносливость, яйценоскость, хорошие мясные качества, способность некоторых кур быть хорошими наседками, известный рост, а также ряд внешних отличий, служащих как бы маркой для различения новой породы от других.

Когда работа опытной станции закончена, наступает время иной задачи: провести новую породу в сельское хозяйство данной местности. Если ее раздавать отдельным сельским хозяевам, не имеющим опыта в разведении племенной птицы, то очень скоро при случайных скрещиваниях с местными курами порода потеряет свою чистоту, и признаки, которые на научной станции с таким трудом были соединены вместе, снова разойдутся по разным особям и перепутаются, так что почти никакого улучшения местных кур и не произойдет. В Америке удается провести эту задачу более правильно: там есть целые округа, где разводят только одну какую-нибудь породу, признанную для данной местности наилучшей, и только любители, умеющие оберегать своих кур от скрещивания с другими петухами, не выпускают на волю своих петухов и разводят породы, которые им более нравятся.

Мы познакомились с теми способами, которые употребляют современные биологи для улучшения пород растений и животных. Наука об улучшении пород животных называется зоотехнией; наука об улучшении человеческой породы, обычно называемая евгеникой, может быть названа также антропотехнией, так как она является не более, как отделом зоотехнии. Только вследствие различных побочных затруднений и осложнений методы евгеники несколько отличаются от методов зоотехнии, но мы можем представить себе такие условия, при которых человеческая природа могла бы быть улучшена теми же способами, которыми современный зоотехник улучшает породы домашних животных. Для этого нам пришлось бы или перенестись воображением далеко назад, ко временам, когда могущественные властелины управляли своими подданными, как рабами, или же дать простор своей фантазии и на минуту вообразить, что осуществилась идея знаменитого английского писателя Уэльса, и на поверхность Земли опустились жители планеты Марса, обладающие величайшими знаниями и недоступной для нас техникой марсиане. Если бы они действительно со всей своей культурой появились на Земле, то, конечно, сместили бы человека с того пьедестала «царя природы», на который человек сам себя ставит, и отнеслись бы к человеку точно так же, как современный человек относится к своим домашним животным. Марсиане прежде всего подчинили бы себе человека, сделали бы его «домашним», пользуясь тем же методом, которым шел человек, когда из дикого волка сделал себе собаку. Отличие было бы только в одном – во времени: первобытный человек приручал собаку, идя ощупью, бессознательно оставляя у своего дома тех волков, которые по наследственным свойствам оказывались наименее дикими, и только от них сохраняя потомство. Марсианин, вооруженный знанием законов наследственности и желая быстро провести подчинение человечества, сразу истребил бы всех непокорных, не желающих подчиниться тяжелым условиям рабства, и не только их самих, но и всех их детей. Конечно, осталось бы достаточное количество людей, готовых подчиниться всякому режиму, лишь бы только сохранить свою драгоценную жизнь, так как в человечестве всегда были, и теперь имеются, и еще надолго сохранятся прирожденные рабы.

Систематически истребляя всех особей с врожденным фактором независимости, марсиане взяли бы в свои руки размножение людей, отобрали бы пригодных с их точки зрения производителей-мужчин и распределили бы между ними всех пригодных женщин, конечно, широко используя многоженство, так как и человек своих домашних животных держит в многоженстве. Вероятно, марсиане захотели бы прежде всего развести сильных физических работников и быстро справились бы с этой задачей, подбирая особенно крупных, крепкого телосложения производителей, вместе с тем покорного характера. Понадобились бы искусные ловкие техники; вместо того, чтобы тратить время на обучение всех и каждого, марсиане выделили бы группу производителей, отличающихся наследственной гибкостью и ловкостью членов и, не допуская их скрещивания с группой грубых физических работников, вывели бы особую группу наследственно приспособленных ремесленников. Если бы марсиане интересовались музыкальными и художественными способностями своих домашних людей, то, зная наследственные или, как мы говорим, генетические формулы музыкальной или художественной одаренности, они быстро создали бы путем подбора производителей породу людей, одаренных музыкальностью, и другие породы – художников, скульпторов и т. д. Породу ученых исследователей с большим мозгом марсиане, вероятно, создавать не стали бы, так как они полагались бы более на свой собственный мозг и не захотели бы создавать себе конкурентов. Нашлись бы, конечно, среди марсиан и любители декоративных пород, и путем того же метода подбора производителей они создали бы особые расы, особенно красивых – по их вкусу – людей, или особенно безобразных, гигантов и карликов и т. д. Ученые марсиане для изучения законов наследственности вывели бы породы всяких редкостей – чистых рыжеволосых, альбиносов, шестипалых или пораженных наследственными болезнями; гемофиликов, эпилептиков и т. д. Были бы получены такие уродливые комбинации, которые в настоящее время рисуются только людям с пылким воображением. В течение какого-нибудь века вместо единого человечества было бы создано бесконечное число отдельных рас одомашненного человека, столь же резко отличающихся друг от друга, как мопс или болонка отличаются от дога или сен-бернарской собаки.

И марсиане также строго относились бы к чистоте своих пород, как современный птицевод-любитель.

Пусть нас не смущает слишком далекий взлет нашей фантазии. Повторяю, для нашей утопии вместо того, чтобы выдумывать несуществующих марсиан, было бы достаточно предположить, что законы Менделя были бы открыты всего веком ранее: русские помещики и американские рабовладельцы, имевшие власть над браками своих крепостных и рабов, могли бы достигнуть, применяя учение о наследственности, очень крупных результатов по выведению специальных желательных пород людей ко времени освобождения крестьян и негров.

Я развернул эту фантастическую картину для того, чтобы показать, что, по убеждению современного биолога, разведение новой породы или пород человека подчиняется тем же законам наследственности, как и у других животных, и что единственным методом этого разведения может служить лишь подбор производителей, а отнюдь не воспитание людей в тех или иных условиях, или те или иные социальные реформы или перевороты. А с другой стороны, эта картина показывает нам и главные затруднения для проблемы улучшения человеческой расы. Современный человек не откажется от самой драгоценной свободы – права выбирать супруга по своему собственному выбору; и даже там, где существовала крепостная зависимость человека от человека, эта свобода была возвращена рабам ранее отмены всех других нарушений личной свободы. Из этого основного различия развития человеческой расы от разведения домашних животных и вытекают все остальные отличия евгеники от зоотехнии. На них-то мы и должны остановиться подробно.

Во-первых, своеобразной стороною евгеники является чрезвычайная трудность для исследования наследственных особенностей человека и научного выяснения способа наследования каждой отдельной особенности. Для того чтобы выяснить, как передается по наследству яйценоскость курицы, и выделить два наследственных фактора, от которых она зависит у одной породы, Пирлю потребовалось на опытной станции развести по определенному плану несколько тысяч кур. Положим, мы захотели бы установить законы наследования музыкальных способностей у человека. Они зависят, конечно, не от одного, а от многих факторов. Но чтобы выделить их, мы должны были бы изучить, как передаются по наследству различные элементы музыкальной способности: слух, музыкальная память, способность передавать звуки, музыкальное воображение и творчество в сотнях и тысячах музыкальных и немузыкальных семей. Но мы не можем ставить опытов, мы не можем заставить Нежданову выйти замуж за Шаляпина только для того, чтобы посмотреть, каковы у них будут дети, мы не можем ставить по определенному плану опытов, а должны ограничиваться простым наблюдением над семьями музыкантов, слагающимися без всякого плана и по большей части мало интересными с научной стороны, мало определенными и мало выясняющими.

Изучение семейств музыкантов ясно подчеркивает еще один недостаток метода наблюдения по сравнению с методом экспериментальным. У музыкальных родителей очень часто дети бывают музыкальны, и большое внимание обращает на себя известная родословная Себастиана Баха, где в ряде поколений имеются более или менее крупные музыканты. Но поскольку это наблюдение доказывает, что музыкальные способности передаются по наследству? Ведь в музыкальной семье дети с раннего возраста слышат музыку и обычно рано начинают обучаться пению или игре на том или ином инструменте просто по семейной традиции. Значит ли это, что они прирожденные музыканты? Каково было бы их отношение к музыке, если бы они воспитывались в иных условиях и не слушали бы музыки? И каким образом можем мы судить о врожденных музыкальных способностях какого-нибудь пастуха, который никогда не слыхал настоящей музыки и лишь от нечего делать, смастерив себе дудочку, наигрывает самодельные несложные мелодии? Как мы можем сравнивать его с профессором консерватории, который получил высшее музыкальное образование? А ведь, может быть, у того или иного пастуха врожденные музыкальные способности выше, чем у иного композитора, окончившего консерваторию, только они не имели возможности проявляться. Мы проводим резкое различие между врожденной способностью кур класть много яиц и подсчетом числа яиц, которые кладет курица в тех или иных условиях. Морите курицу лучшей яйценосной породы голодом, и она отложит меньше яиц, чем беспородная курица, содержащаяся в хороших условиях. Биолог очень хорошо знает эту резкую разницу между действительной наследственной природой особи – ее генотипом – и внешними, зависящими от среды и условий проявлениями этой природы – фенотипом. Чтобы сгладить эту разницу, биолог ставит своих опытных животных в совершенно одинаковые внешние условия в течение всей их жизни. Он не может сделать того же по отношению к людям и провести всех пастухов через консерваторию, да притом еще с детства приучить их к музыке. Поэтому евгенетик всегда имеет дело с фенотипами, о генотипном составе которых ничего определенного обыкновенно не известно.

Вот почему при изучении наследственности человека биологи останавливались обыкновенно не на таких сложных особенностях, как музыкальные и другие способности, а на внешних, сравнительно мелких признаках, на проявление которых условия существования, среда и воспитание не оказывают влияния. Сравнительно хорошо установлена передача по наследству окраски кожи, волос и глаз, курчавость, волосатость, да и то гораздо хуже, чем у опытных животных. Но все же мы, напр., с уверенностью можем сказать, что у двух голубоглазых белокурых родителей не может быть ребенка черноглазого и брюнета, между тем как обратно: у двух черноглазых брюнетов может, хотя и в редких случаях, родиться голубоглазый брюнет. Это столь общее теоретически обоснованное, в особенности по сравнению с другими млекопитающими, правило, что им можно руководиться даже в юридических вопросах, когда надо, напр., на суде установить: является ли данное лицо действительно сыном определенных родителей? Всем известен исторический анекдот про женщину, которая объясняла рождение у нее чернокожего ребенка тем, что при беременности испугалась негра. Теперь биологи такие объяснения признают небылицами, так как наследственность окраски кожи выяснена, хотя еще только в общих чертах. Несколько отдельных наследственных факторов – не менее десятка – определяют цвет волос, несколько нетождественных с ними – цвет глаз, другие – цвет кожи; и по отношению к этим признакам мы уже теперь, хотя еще очень приблизительно, можем заранее предсказывать, какие признаки получатся у детей данных родителей. Исследования над человеком облегчаются здесь особенно потому, что наследование окраски волос, напр., объясняется теми же факторами, как у других млекопитающих; и часто мы можем перенести на человека результаты своих экспериментов с разведением кроликов, мышей и морских свинок. Поэтому евгенические институты, предназначенные для изучения наследственности человека, всегда должны быть связаны с генетическими, в которых производится изучение наследственности животных.

Но, конечно, настало время изучить наследственность и более важных особенностей человека, и притом не только расплывчатых, трудно анализируемых, как музыкальные или иные способности, а резких и легко определимых, желательно не одним лишь описанием, но и числом. Ибо современная наука всегда стремится к тому, чтобы работать не с качествами, а с количествами.

Я возлагаю большие надежды в этом отношении на изучение наследственных химических свойств крови. Кровь – жидкость, которую легко взять от живого человека и подвергнуть тонкому анализу; для некоторых анализов достаточно какой-нибудь капли крови, потеря которой совершенно незаметна. Химические свойства крови играют огромную роль во всей жизни организма. На основании теоретических соображений мы можем предполагать, что уже слабое изменение минерального состава, напр. содержание в крови кальция или фосфора, должно отразиться на ряде жизненных функций, прежде всего на обмене веществ в организме, на усвоении пищи и выделении мочи, на деятельности сердца и нервной системы, у растущего организма – на образовании костей, на росте всего человека и отдельных частей его тела. Все ли люди получают от своих предков одинаковое количество кальция в крови или, может быть, одни больше, а другие меньше? Те отрывочные данные, которые имеются по этому вопросу в настоящее время, позволяют думать, что и в этом отношении, как по внешним признакам – окраска волос и пр., – между разными людьми существует некоторое различие. Установить различие типа людей по содержанию минеральных составных частей в крови и на ряде семейств проследить, как передаются эти особенности от родителей к детям, кажется мне очередной задачей нашего времени.

Кроме минеральных составных частей, мы находили в крови различные органические соединения, прежде всего белки, затем вещества, которые в ничтожных количествах производят очень существенные изменения всего химизма нашего тела, ферменты, инкреты желез внутренней секреции и т. д. В моем Институте экспериментальной биологии ведутся в настоящее время исследования по наследственности двух признаков, относящихся к этой группе: агглютинации и содержания каталазы. Уже давно установлено, что сыворотка крови некоторых людей действует ядовито на кровяные тельца других людей, вызывая их склеивание, или агглютинацию, между тем как на кровяные тельца других людей испытуемая сыворотка не оказывает никакого влияния. Люди разделяются в этом отношении на четыре группы. Сыворотка крови, взятая от людей первой группы, совершенно не склеивает никаких человеческих кровяных телец. Сыворотка людей, принадлежащих к четвертой группе, ядовита для людей всех трех остальных групп и не склеивает кровяных телец только у людей, принадлежащих к этой – четвертой группе; вообще, кровяные тельца четвертой группы самые стойкие и не склеиваются сывороткой какой бы то ни было группы, между тем как кровяные тельца первой группы склеиваются сывороткой и второй, и третьей, и четвертой групп. Вторая и третья группы занимают промежуточное место: сыворотка второй группы ядовита для первой и третьей, а третьей группы – для первой и второй; кровяные тельца второй группы склеиваются в сыворотке третьей и четвертой группы, а кровяные тельца третьей группы склеиваются в сыворотке второй и четвертой группы. В моем институте врачами Авдеевой и Грицевич производятся посемейные обследования крови по отношению к этому признаку, которые приводят нас к заключению о зависимости его от двух самостоятельных наследственных факторов, которые передаются от родителей к детям по тем же менделевским законам, как и цвет глаз. Самою редкой группой оказывается первая: люди этой группы так же редки, как у нас в России люди с золотисто-рыжими волосами. Мы знаем, что если оба родителя золотисто-рыжие, то все дети их имеют волосы того же цвета, хотя такие браки и очень редки. Еще более трудно натолкнуться на брак между двумя представителями первой группы по агглютинации, но можно теперь же предвидеть, что все дети от такого брака будут принадлежать к той же первой группе. Интересно то, что среди какого-нибудь десятка открытых нами до сих пор представителей этой первой группы трое принадлежат к одной и той же семье. Что касается второй группы, к которой относится около 25 % обследованного московского населения, то ее наследственность может быть сравнена с наследственностью брюнетов: от черноволосых родителей могут быть и черноволосые дети и дети, с более светлыми волосами, от родителей второй группы, по тем же менделевским законам, можно предвидеть детей всех четырех групп, как отчасти и установлено нашими наблюдениями.

Что касается каталазы, то наследование ее у морских свинок, по наблюдениям нашего института (С. С. Елизарова), привело к установлению таких же наследственных групп, как по отношению к агглютинации. Мы очень хотели распространить наши исследования и на людей, но в течение 1920–1921 гг. в нашем распоряжении находилось только сто куб. сант. чистой перекиси водорода – препарата, необходимого для определения этого фермента по методу Баха, и только теперь, получивши этот реактив из-за границы, мы распространяем наши исследования и на человека; впрочем, на основании наблюдений, произведенных здесь же в Москве в Институте проф. Баха, уже теперь мы можем с значительной долей вероятия предполагать, что и у человека имеются те же наследственные группы по каталазе, как у морских свинок. У последних мы установили три резко обособленных группы. В одной количество каталазы в крови определяется цифрой. ок. 2, в другой – ок. 6, в третьей – ок. 8–11; может быть, вторая группа распадается на две. От скрещивания свинок с наименьшим количеством каталазы в крови получается исключительно такое же потомство, а свинки с высшей каталазой, если их скрестить между собой, могут дать в зависимости от происхождения родителей потомство, относящееся ко всем трем группам совершенно так же, как от голубоглазых блондинов родятся только такие же голубоглазые блондины, а от темноглазых брюнетов могут родиться и брюнеты и блондины с глазами разных оттенков, если в роду брюнетов-родителей были более светлые предки.

То или иное содержание каталазы в крови или принадлежность к определенной наследственной группе по агглютинации, конечно, не могут быть отнесены к числу таких малозначительных признаков, как окраска волос и глаз у человека. Способность крови агглютинировать инородные клетки является одним из самых действительных средств в борьбе с болезнетворными микробами, и естественно возникает мысль, что люди, относящиеся к высшей по содержанию агглютининов группе, должны отличаться особенной стойкостью по отношению к инфекционным заболеваниям; и действительно, исследования, производящиеся в Институте экспериментальной биологии, уже на первых порах констатировали среди туберкулезных больных очень малый % лиц, относящихся к четвертой группе. Дальнейшие работы, надо надеяться, выяснят этот факт более точно. Если он подтвердится, то евгеника обогатится очень важной новинкой, и стойких по отношению к туберкулезу людей можно будет выделять с раннего детства. С другой стороны, по данным Дитриха, у раковых больных особенно часто наблюдается малое содержание в крови каталазы, которой приписывают способность разрушать (окислять) те или иные продукты обмена веществ. Возможно, что содержание каталазы понижается под влиянием карциноматозных клеток, но может быть наоборот: наследственно бедные каталазой люди обнаруживают наклонность к заболеванию раком.

Исследования по наследственным химическим свойствам крови относятся к последним годам, частью к последним месяцам. Это позволяет рассчитывать, что в ближайшие годы евгеника даже при всех затруднениях, которые представляет исследование наследственности у человека, значительно приблизится к осуществлению главной задачи: умению установить для каждого человека генетическую формулу, определяющую наиболее существенные наследственные его особенности.

Переходим теперь ко второму отличию евгеники от других отраслей зоотехнии. Птицевод или селекционист, улучшающий породу растений, ясно знают, чего они добиваются. Но какие цели поставить для евгеники и кто эти цели наметит? Может ли наука взять на себя задачу наметить цели евгенического отбора? Сколько-нибудь глубокое проникновение в сущность проблемы покажет нам, что это вовсе не дело науки, которая не может взять на себя решение вопроса: что есть добро и что есть зло? Наука может только выяснить биологические основы морали, показать, что человеческая мораль сводится, с одной стороны, к тем или иным врожденным, связанным с наследственной организацией мозга инстинктам, а с другой – к благоприобретенным, не передающимся по наследству привычкам, которые укрепляются в каждом человеке под влиянием воспитания в определенной среде, в том или ином общественно-экономическом строе. По отношению к наследственным влечениям биолог может поставить себе задачу выделить основные генетические элементы их и определить, как они, будучи включены в наследственную генетическую формулу человека, расщепляются при скрещивании по законам Менделя. В результате получается сложная путаница моральных влечений, которые нередко приходят между собою в коллизию, разрешающуюся у каждого человека различным путем. Наука может помогать человеку разбираться в этих коллизиях, но не может оценивать самих влечений, не может, например, доказать, что надо любить ближнего больше, чем самого себя или как самого себя, или наоборот, надо любить себя больше, чем ближнего. Если биолог отстаивает тот или иной нравственный идеал, то он делает это не как ученый на почве разумной лотки, а как человек с теми или иными врожденными или благоприобретенными влечениями.

Какие же идеалы могут быть поставлены людьми для евгенического движения? Каков тот тип нового человека, того Homo sapientior или Homo sapientissimus, которого человечество совместными сознательными усилиями должно создать? Рассмотрим некоторые из этих идеалов, чтобы убедиться в их величайшем разнообразии.

а) Для дальнейшей эволюции человеческого типа может быть поставлен идеал такого приспособления к социальному устройству, которое осуществлено у муравьев или термитов. При этом уже существующее разнообразие генетических типов должно упрочиться. Должны быть развиты до совершенства типы физических работников, ученых, деятелей искусства и т. д., и все они в равной степени должны обладать социальным инстинктом, заставляющим их свои способности применять для общей пользы всего социального организма. Вероятно, найдутся такие общественные группы и партии, которые именно этот идеал евгеники признают наиболее желательным. Но найдутся и другие, которые будут возражать против него и требовать, чтобы все особи в будущем человеческом типе рождались, по возможности, в равной степени одаренными. Таким образом, мы встречаем здесь обычную коллизию между социалистическим и индивидуалистическим идеалом. Биологическая наука не причем в разрешении этого спора. Для биологии осуществим как тот, так и другой идеал. В области зоотехнии обычно преследуются задачи первого рода. Совершенствуя породы рогатого скота, зоотехник обыкновенно вырабатывает специальную молочную, мясную или рабочую породу и благодаря такой специализации добивается наилучших результатов. Но, с другой стороны, вполне возможна, а часто даже и особенно целесообразна задача вывести породу, которая была бы удовлетворительна во всех трех отношениях; не следует только рассчитывать, что такая порода в каждом из этих отношений будет столь же совершенна, как та, которая выработана с более узким специальным заданием.

б) Очень часто идеалом для человечества выставляется «наибольшее счастье наибольшего числа людей». Если такой идеал поставить в основу евгенической политики, то биолог мог бы указать верные пути к его достижению. Ощущение «счастья» зависит в высокой степени от врожденного темперамента. Многие «нормальные» люди, а в особенности психически больные маниакального типа обнаруживают очень счастливый темперамент, т. е. чувствуют себя счастливыми при самых тяжелых внешних условиях. Другие, «меланхолики» в «нормальной» или патологической степени, наоборот, никогда и ничем не бывают довольны, а потому органически несчастливы. Отсюда возможно изменение расы путем подбора людей со счастливыми темпераментами. Однако весьма сомнительно, чтобы такое изменение мы в праве были назвать действительно евгеническим улучшением. Такой темперамент имеется, по-видимому, у некоторых человеческих рас, стоящих на низкой стадии культуры и именно благодаря темпераменту не могущих подняться до более высокой стадии потому, что они слишком довольны своею судьбою. Известный элемент недовольства настоящим и искание лучшего необходимы для прогресса расы; и недаром поэты говорят о «святом недовольстве». Поэтому, как ни просто было бы определить евгенический идеал как «счастье всех людей», вряд ли очень многие согласятся положить этот идеал в основу евгеники.

в) Можно было бы признать, что сама жизнь есть высшее благо, развитие жизнеспособности есть главная задача расовой евгеники. В природе для всех организмов царствует железный закон естественного подбора, который отметает все малоприспособленное к жизни в борьбе за существование. В геологическом прошлом Земли не только бесчисленные особи, но целые виды и даже классы животных и растений погибли среди взаимной борьбы или не будучи в состоянии приспособиться к изменяющимся внешним условиям. Совершенно ясно, что не должны рождаться люди с наследственными пороками сердца, почек и др. органов, что в идеале все люди должны стать устойчивыми по отношению к туберкулезу и т. д. Так как дальнейшая судьба нашей Земли нам неизвестна, то с этой точки зрения полная однородность генетического типа всех людей невыгодна. Правильнее сохранить разнообразие, благодаря которому при непредвиденных переменах, например при появлении новых, особенно зловредных микробов, часть людей могла бы выжить. Вообще гибкость и приспособляемость организма во всех отношениях с этой точки зрения представляется наиболее целесообразной.

Как ни очевидна, кажется, правильность такого идеала, однако и здесь могут быть некоторые сомнения. Приспособляемость у различных животных часто ведет к упрощению, в особенности на почве паразитизма. Человек во многих отношениях уже теперь может быть назван паразитом растительного и животного мира. Значительную часть обычной для животного работы человек складывает на других животных или на машины. Многие органы, например сильные мышцы, теряют для него жизненное значение и с точки зрения идеала жизнеспособности могли бы исчезнуть. Если допустить упрощение человеческой организации в одном отношении, то где же остановиться? Состояние солитера, утратившего все свои органы, за исключением самых необходимых, и в то же время вполне жизнеспособного, вряд ли для кого может служить идеалом. Очевидно, что к идеалу жизнеспособности нужна некоторая поправка.

г) Поправка к идеалу жизнеспособности должна быть, очевидно, следующая: человеческий род должен не только сохранить свое существование при всех условиях, но и совершенствоваться. Конечно, понятие «совершенство» определяется условно, и не все люди сойдутся на одном определении. Я позволю себе лишь в виде примера сообщить, как мне рисуется этот идеал совершенствования человеческого типа. До сих пор эволюция выдвинула вид Homo sapiens на первое место среди других видов. Он уже теперь владычествует на Земле и покоряет себе природу, благодаря, главным образом, развитию своего мозга, своего разума. Нет никаких данных, которые препятствовали бы нам думать, что развитие мозга дошло до крайних пределов: мозг человека может усложняться и впредь. Дальнейшая эволюция мозга открывает великие перспективы. Мозг Гельмгольца, Ньютона, Ломоносова должен стать достоянием не отдельных редчайших гениев. Великие светочи искусства и изобретатели должны оставлять человечеству в наследие не только свои произведения, но и свои наследственные таланты. Люди, неспособные к восприятию современных знаний и современной культуры, должны мало-помалу уступить место представителям более совершенного по устройству мозга типу. Самое ценное в психике человека свойство это – способность открывать новое в какой бы то ни было области. Это свойство проявилось у того первобытного человека, который изобрел первое орудие – палку и камень; и мы находим эту способность не только у современного гения – художника или изобретателя, прокладывающего новые пути в науке или технике, но и у пастуха, наигрывающего собственную мелодию на самодельной дудке, и у кустаря. который придумывает какое-нибудь несложное приспособление для облегчения своей работы. Будущий человек должен быть несомненно снабжен от природы этой способностью, которой не хватает еще у массы людей, лишенных собственной инициативы, инертных исполнителей. Конечно, будущий человек не должен быть развит слишком односторонне. Он должен также быть снабжен и здоровыми инстинктами, сильной волей, врожденным стремлением жить, любить и работать, должен быть физически здоров и гармонично наделен всем тем, что делает его организм жизнеспособным. Этот новый человек – сверхчеловек, «Homo creator » – должен стать действительно царем природы и подчинить ее себе силою своего разума и своей воли. И если при этом он не всегда будет чувствовать себя счастливым, будет порою страдать от ненасытной жажды все новых и новых достижений, все же, я полагаю, эти страдания святого недовольства – невысокая цена за ту мощь и за кипучую работу, которые выпадут на его долю. Вот тот идеал евгеники, который мне кажется наиболее привлекательным, хотя я его отнюдь никому не навязываю, полагая, что идеал современного человека может быть обрисован и иначе. Без оговорок он не может быть, конечно, принят, так как вряд ли возможно существование человечества, состоящего сплошь из Гельмгольцев и Ломоносовых. Условия социальной жизни потребуют, конечно, существования наряду с этим типом еще и других также евгенических типов, дифференцированных в ином направлении.

Не скоро еще настанет то время, когда человечество окажется в состоянии произвести окончательный выбор между разнообразными евгеническими идеалами. Ведь если мы даже допустим, что нации, так упорно враждовавшие и враждующие между собою, сольются в единую человеческую семью, то среди последней еще долго будут сохраняться разногласия из-за общественных, социальных и духовных идеалов, которые еще надолго после первого объединения будут грозить распадом и возвратом к прошлому. Между тем проведение в жизнь евгенического идеала в высокой степени зависит от того, осуществляется ли он всем человечеством или отдельными враждующими между собою нациями. Не всякий идеал может быть проведен в одиночку одной нацией, а только такой, который обеспечивает ей успех борьбы за существование с другими нациями. В интересах этой борьбы нация должна отказаться от многих достоинств общечеловеческого идеала и испортить его желательными в других отношениях чертами.

Ввиду всего этого ясно, что еще длинный исторический период отделяет нас от того момента, когда начнется организованное сколько-нибудь полное и совершенное проведение в жизнь евгенического идеала. А до тех пор отдельные люди и отдельные группы людей будут стремиться провести в жизнь в тех или иных скромных размерах свои собственные часто не согласованные между собой идеалы. Но и такие попытки имеют, конечно, огромную ценность, накопляя научный материал и подготовляя стойкую работу далекого будущего.

Третье отличие евгеники от других областей зоотехнии относится к методам осуществления подбора.

а) Личные планы осуществляются, само собою разумеется, каждым супругом, сознательно заключающим евгенический брак, и, конечно, этот метод останется навсегда самым совершенным, хотя и доступным для небольшого наиболее сознательного меньшинства людей. Всякое принуждение к браку со стороны всегда будет возбуждать и должно возбуждать более или менее резкое противодействие со стороны человека, не терпящего насилия в этом отношении над своей личной свободой. Возможно, однако, представить себе некоторые поощрительные меры со стороны государства к заключению браков, представляющихся евгеническими. Даже в настоящее время в русской деревне возможно способствовать заключению желательных браков в форме тех или иных льгот – приданого и т. п. В целях увеличения потомства многие государства или организации поощрения браков уже вступили на этот путь, и можно ожидать успехов в этой системе, если она будет пополнена евгеническими соображениями.

б) Чаще, однако, вместо положительного подбора думают о подборе отрицательном, т. е. о воспрещении браков, признающихся какогеническими, угрожающими в смысле наследственности. Во многих американских штатах еще десять лет тому назад были проведены законы, воспрещающие вступление в брак лицам, пораженным некоторыми болезнями: сифилитикам, эпилептикам, алкоголикам и т. д. В 1915 году на этот же путь вступила Швеция, и надо думать, что недалеко уже то время, когда подобные меры будут приняты во всех государствах. Надо только помнить, что некоторые из этих мер имеют лишь косвенное отношение к евгенике. Так, запрещение вступления в брак лицам, страдающим половыми болезнями, конечно, необходимо в целях борьбы с распространением этих болезней, которыми младенец так легко заражается от матери, но современная евгеника отказывается от распространенного в прежнее время взгляда, по которому сифилитическому яду приписывалось отравление зародышевой плазмы и порча наследственного генотипа. То же самое надо сказать и относительно туберкулеза и алкоголизма: и здесь вступление в брак и производство потомства для пораженных субъектов должно быть ограничено законодательством из общих гигиенических соображений, но было бы самообманом выдавать такие мероприятия за евгенические и возлагать на них сколько-нибудь большие надежды в деле улучшения человеческой породы. Во всех этих случаях мы имеем дело с прямым воздействием внешних условий на организм, а мы уже видели, что по современным взглядам такие воздействия могут распространяться даже на несколько поколений, но генотипной наследственной природы организма не изменяют, за исключением очень редких исключительных случаев, интересных с точки зрения науки, но не имеющих практического значения.

Запрещение вступать в брак лицам, страдающим действительно наследственными болезнями: наследственным слабоумием, известными формами психических заболеваний, эпилепсией, гемофилией и пр., конечно, мера евгеническая, так как ведет к сокращению числа людей, несущих эти болезненные задатки. Не следует, однако, рассчитывать на то, что эта мера даст сколько-нибудь быстрые и полные результаты. Большинство наследственных пороков принадлежит к рецессивным формам, т. е. они проявляются лишь в том случае, если человек получает болезненный задаток от обоих родителей; если же он получает этот задаток только с одной стороны, то болезнь у него самого не проявляется, но он может передать свой задаток детям. В настоящее время наука не в состоянии отличить таких людей, обремененных сокрытыми наследственными недостатками, от людей здоровых, а пока этого средства у нас нет, мы и не в состоянии искоренить данную болезнь у всего человечества.

Следует принять во внимание еще одно важное обстоятельство. Случается нередко, что те или иные из перечисленных выше пороков сочетаются в одном и том же субъекте с очень ценными качествами: например, эпилепсия или помешательство с высоким талантом и даже с гениальностью. Еще Ломброзо указал на частое сочетание между гениальностью и помешательством, и на основании биологических соображений можно понять, почему такое сочетание наблюдается часто. Воспрещая браки эпилептиков, мы уменьшаем распространение этой болезни в человечестве, но, с другой стороны, возможно, что таким путем человечество лишит себя нескольких талантов. Поэтому такого рода запрещения в законах должны сопровождаться известными оговорками. Было бы странно воспретить вступление в брак Достоевскому, Успенскому, Гаршину: наоборот, можно рассчитывать на их ценное потомство. И за великое благо, которое русский народ получил от этих творцов, расходы на содержание и лечение их и даже, может быть, их родственников, пораженных тем же наследственным пороком, – ничтожная плата.

Всякий евгенист скажет: как жаль, что не осталось детей после психически не вполне нормального Гоголя, после чахоточных Чехова и Белинского. Пусть бы они получили наследственную неуравновешенность и туберкулезную конституцию, но, может быть, они получили бы от отцов и частицы их талантливости. Гении и таланты ценны евгенически, несмотря ни на какие болезни.

В особенности существенны такого рода соображения при американской системе стерилизации. Некоторые из Соединенных Штатов Америки в дополнение к законам, воспрещающим какогенические браки, провели законы, разрешающие путем известных операций лишать воспроизводительной способности лиц, пораженных известными врожденными недостатками. По этим законам молодой, еще не проявивший себя эпилептик может быть даже насильственно навсегда лишен способности иметь потомство, хотя в дальнейшей жизни он проявит себя как великий мыслитель вроде Достоевского или Магомета.

При проведении подобных законов в жизнь всякая государственная власть должна быть в высшей степени осторожной и не забывать, что истребляемый при помощи стерилизации или запрещения браков недостаток есть только отдельный признак, какогенические свойства которого в некоторых индивидуальных случаях могут с избытком покрываться наличностью других евгенических признаков. Такого рода борьба с дурной наследственностью в руках неосторожной власти может стать страшным орудием борьбы со всем уклоняющимся в сторону от посредственности, и вместо евгении может привести к определенной какогении.

Одною из главных целей американской системы стерилизации всегда являлось стремление устранить размножение «преступных элементов». Но что такое преступный тип? Наполеона или Вильгельма II одни считают преступниками, другие – гениями. По библейской легенде первым злодеем-убийцей на земле был Каин, убивший брата своего Авеля; от него и должны были пойти все наследственные убийцы-преступники. Бэтсон в своей речи на австралийском съезде Британской ассоциации в 1914 году задает вопрос: нужно ли было не допустить Каина до размножения? Он дает определенный отрицательный ответ. С современной точки зрения Каин был «мутант», внесший в историю человечества новое деятельное начало. Не будем останавливаться на его байроновском идеализированном образе. Но и по библейскому рассказу Каин основал на земле первый город, и в его потомстве появились первые кузнецы и ремесленники. И весьма вероятно, что современные жители Австралии, Америки и Сибири своей врожденной энергией и предприимчивостью обязаны тому, что когда-то эти страны заселялись преступными элементами. Только в очень небольшом числе случаев полной дегенерации и наследственного идиотизма показание к стерилизации может быть достаточно прочно.

в) Не надо забывать, что задачей евгеники является не только предохранение человеческой расы от вырождения и поддержания известной нормы посредственности, а, главным образом, повышение над этим уровнем посредственности, улучшение расы. Запретительные меры в этом отношении недействительны; необходимы меры положительные, которые ведут к увеличению потомства от таких представителей человеческого рода, которые в смысле наследственности стоят выше среднего уровня. В современном государстве каждый гражданин может требовать в распределении различных благ равной доли для себя лично; но государство, задающееся евгеническими задачами, должно поставить наиболее ценных с его точки зрения производителей в такие условия, которые обеспечивали бы для них особенно многочисленное, в сравнении с средними людьми, потомство. Благодаря подъему культуры и распространению идеи равенства борьба за существование в человеческом обществе потеряла свою остроту и благодетельный естественный подбор почти прекратился. Культурное государство должно взять на себя важную роль естественного подбора и поставить сильных и особенно ценных людей в наиболее благоприятные условия. Неразумная благотворительность приходит на помощь слабым. Разумное, ставящее определенные цели евгеники, государство должно прежде всего позаботиться о сильных и об обеспечении их семьи, их потомства. Лучший и единственно достигающий цели метод расовой евгеники это – улавливание ценных по своим наследственным свойствам производителей: физически сильных, одаренных выдающимися умственными или нравственными способностями людей и постановка всех этих талантов в такие условия, при которых они не только сами могли бы проявить эти способности в полной мере, но и прокормить и воспитать многочисленную семью, и притом непременно преимущественно в сравнении с людьми, не выходящими за среднюю норму. Именно это преимущество и имеет евгеническую цену, так как равенство условий размножения и для выдающихся и для посредственных приведет только к увеличению всего народонаселения и не изменит в желательную сторону наследственных свойств человеческой расы. Та нация, которая больше других умеет ценить свои таланты и научится достаточно рано ставить их в лучшие условия существования, даст человеку наибольшее число представителей наивысшего типа Homo creator. С распространением наших евгенических знаний можно ожидать, что выдающиеся люди скорее других поймут громадную ценность евгенического брака, и тогда потомство их, получая наследственные свойства со стороны обоих родителей, будет особенно высоких качеств, чего, к сожалению, не всегда можно сказать о потомстве великих людей прошлого, высокие наследственные свойства которых часто усреднялись посредственной наследственностью с другой стороны.

Но из того факта, что дети великих людей лишь в редких случаях проявляют таланты своих отцов, еще нельзя заключать, что ценные свойства великих людей не наследственны, пропадают в потомстве. Они только рассеиваются, но в гетерозиготной скрытой форме удерживаются в потомстве и при удачных браках могут снова восстановиться в полном блеске через несколько поколений. Изучение родословных великих людей и талантов дало много любопытного в этом отношении, и Институт экспериментальной биологии при своем евгеническом отделе поставил одной из своих задач собирать исторические материалы по родословным русских выдающихся людей.

г) Распространение евгенических знаний в самых широких слоях общества является вообще необходимым условием для евгенической эволюции и одним из самых существенных ее методов. Евгеника должна занять прочное и важное место в воспитании на всех его ступенях. Все современные евгенические общества и конгрессы единодушно и совершенно правильно ставят эту задачу на одно из первых мест. Государство должно пойти навстречу этому делу и озаботиться тем, чтобы в каждой стране было достаточное количество лиц, хорошо знакомых с современными задачами евгеники. Из всех евгенических методов это, конечно, наиболее доступный, хотя он и имеет в виду только подготовку дальнейшей работы; но ясно, что при вступлении государства на этот путь не должно быть никаких колебаний.

Мы ознакомились с главными затруднениями, встречающимися на пути применения зоотехнических методов к делу улучшения человеческой расы, и видели, что здесь прежде всего представляет большие трудности изучение наследственности у человека; затем неясны самые цели евгеники и, наконец, нельзя применить к размножению человека тех методов, которыми привык работать зоотехник. Но, как ни велики все эти затруднения, тем не менее позволительно надеяться, что человечество мало-помалу научится с ними совладать. Будет уже ценным шагом вперед, если человечество, проникнувшись евгеническим духом, сумеет воздержаться от ряда ошибок, которые оно допускало до сих пор, часто вполне сознательно. Чтобы закончить наш очерк современного состояния евгеники, будет полезно остановиться на этих ошибках, которые особенно бросаются в глаза в период великих сотрясений человеческой истории – во время войн и революций.

Дело в том, что пока человечество не возьмет на себя с полным сознанием и пониманием ответственного дела искусственного подбора человеческой породы, т. е. пока оно не приступит к осуществлению евгенических идеалов, подбор производителей все же будет происходить. Этот подбор будет во всяком случае производить сама природа, отметая целые расы и группы людей, в том или ином отношении неприспособленных к жизни. Но наряду с этим естественным отбором и часто наперекор ему все же работает и еще долго будет работать само человечество, не понимающее того, что оно делает, и часто в своем непонимании уничтожающее благотворную работу естественного отбора. Такому бессознательному искусственному отбору, работавшему неуклонно и медленно в течение тысячелетий, человечество обязано возникновением целого ряда ценных культурных растений и домашних животных, которых человек вывел, сам не понимая ни своей задачи, ни своих методов. Но работа без понимания целей и методов лишь в отдельных случаях оказывается плодотворной: гораздо чаще она приводит к обратным результатам – не к созданию, а к разрушению. И человек, создавая без ясного понимания десятки полезных животных и растений, попутно уничтожил целые сотни других, которые, может быть, при иных условиях стали бы для него не менее ценными. И в евгеническом отношении слепая, никогда не прекращающаяся работа человека над изменением расы далеко не всегда вела к ее улучшению, а нередко ухудшала и даже губила целые расы. Если слепой искусственный отбор производителей в человеческом обществе человеком совершается медленно, веками, то железный естественный отбор природы успевает или парализовать гибельную работу человеческой культуры, или подхватить и закрепить удачную. Но иногда вмешательство человека в дело природы бывает слишком энергичным и быстрым, в результате такого вмешательства может последовать внезапная смена рас, гибель одних и замена их другими. Таким энергичным вмешательством являются прежде всего войны и революции. Рассмотрим, какие непредвиденные порою последствия могут иметь для евгеники оба эти фактора и возможно ли сознательной работой предотвратить губительные их последствия и направить в благоприятную сторону.

Было бы односторонним считать войну исключительно какогеническим фактором только потому, что она уничтожает людей и их культурные запасы. Ведь всякая борьба в органическом мире уничтожает массами живые существа, но в этой борьбе и в сопровождающем ее естественном подборе лежит, как показал Дарвин, основа эволюции. И никакие новейшие успехи биологии, никакие поправки к классическому учению Дарвина не смогли изменить основной точки зрения на благодетельность естественного подбора. Если бы было доказано, что во всякой войне побеждает всегда более сильная, более жизнеспособная, более ценная евгенически раса, то, с точки зрения евгеники, можно было бы и не протестовать против войны, тем более, что и самые решительные противники войны не отрицают того, что война имеет и свои положительные стороны. Очень многие из известных нам войн являлись сильным толчком, вызывавшим подъем культурного уровня в победившей, а часто в еще большей степени побежденной стране. Недаром многие историки считают многие войны как бы гранями между сменявшими одна другую эпохами исторического прогресса. В прежние времена, в особенности у первобытных народов, войны нередко приводили к почти полному уничтожению побежденной расы, и во многих случаях, скажут некоторые историки, по заслугам. Теперь обстановка войн изменилась, и о полном расовом истреблении побежденной страны говорить уже не приходится. Если даже побежденная страна совершенно теряет свою независимость, то населяющая ее раса – или расы – сливаются с расами-победительницами.

Подведем евгенические итоги последней мировой войны. Она унесла миллионы людей, погибших на поле сражения, и десятки миллионов граждан, погибших от болезней, недоедания и в особенности «неродившихся младенцев». На этих последних воюющие страны могли рассчитывать по ходу прироста населения до войны, а так как вследствие нарушения брачной жизни во время войны они не появились на свет, они списываются в пассив наряду с убитыми и умершими, хотя реально не существовали даже в форме оплодотворенного яйца. Особенно пострадали от человеческих потерь Франция и Германия, т. е. страна-победительница и страна побежденная – в равной степени. Но и потери других стран высоки, и пока еще, кажется, нельзя говорить о таком подъеме экономической жизни у стран-победительниц, при котором можно было бы утверждать, что им скоро удастся наверстать потери в человеческом материале. Страны, которые остались вне войны или участвовали в ней так слабо, как Америка и Япония, конечно, находятся в значительно лучшем положении, и в расовой борьбе именно они являются победительницами. Это, так сказать, «премия за благоразумие» со стороны естественного подбора. Но еще не настало время подсчитывать расовые прибыли и убытки, а тем более решать вопрос в общечеловеческом масштабе: опустился ли общий уровень человечества после войны или поднялся? Ведь для эволюции человечества совсем не важно сокращение численности населения на несколько десятков миллионов. С евгенической точки зрения важно знать, были ли эти миллионы лучшими или худшими, т. е. стояли они выше или ниже среднего уровня.

Обыкновенно утверждают, что во время войны гибнут именно лучшие, наиболее здоровые, молодые мужчины, самые ценные производители. Однако в стране, где война сопровождается голодом и болезнями, гражданское население терпит не меньшие, а порою значительно большие потери, чем солдаты в сражении. От одного туберкулеза за время войны в Германии погибло свыше миллиона человек, т. е. около 2 % всего населения; при нормальных условиях эти туберкулезные в значительной части выжили бы, может быть, сделались бы очень полезными гражданами, но во всяком случае свою туберкулезную наследственность они передали бы потомству.

Однако существенное евгеническое значение может иметь следующее обстоятельство. Немецкое население пострадало от голода неравномерно: сельское население гораздо менее, чем городское, а из городского – всего более живущая своим трудом интеллигенция. Смертность среди последней была наибольшей. При переходе рабочих из села в город совершается определенный отбор более предприимчивых, отбор же выдвигает среди последних интеллигенцию. Повышенная гибель городских жителей для представителей определенных воззрений может рассматриваться как какогеническое явление – понижение наследственного уровня населения страны. Но наши современные знания и наша статистика еще слишком недостаточны для того, чтобы решить вопрос, перевешивает ли выигрыш от устранения слабых или проигрыш – от гибели сильных.

Нередко указывают на то, что гибельные последствия войны и военной голодовки отзываются на здоровье следующего, а может быть, и ряда следующих поколений. Точные статистические данные, собранные в немецких школах за последние годы, показывают, что вес и рост детей в Германии в настоящее время много ниже, чем до войны, и немецкие врачи и биологи не сомневаются, что в ближайшее время население Германии окажется низкорослым по сравнению с недавним прошлым: это прямой результат недоедания, но немецкие биологи, приходящие к такому заключению, относятся к нему спокойно. Евгенически оно не страшно: как благоприобретенный признак, это понижение роста от недоедания хотя и отразится, может быть, даже на следующем поколении, но наследственного значения не имеет и уступит место новому повышению роста после ряда благоприятных лет.

Не менее сложно обстоит вопрос и об евгеническом значении революции. В еще большей степени, чем война, революция является толчком к развитию, гранью между культурными эпохами. Самое ценное в евгеническом смысле то, что во время революции и после нее производится переоценка ценности отдельных граждан, и люди, которые при обычных условиях не могут выкарабкаться на поверхность и проявить себя во всей силе своих наследственных талантов, в период бурного переворота имеют больше шансов выплыть на поверхность и, как выражаются генетики, «проявить фенотипно свой генотип», чтобы затем сделаться родоначальниками более многочисленных одаренных потомков. Пример Наполеона и массы выдвинувшихся с ним деятелей – правда, преимущественно, по характеру этой эпохи, военных – ясно иллюстрирует это явление. У нас в России, где общественно-экономические условия в течение долгого периода сильно затрудняли выход ценных элементов из народных масс на широкую арену и вступление их в более соответственные евгенические браки, такое благодетельное последствие должно сказаться особенно широко. Но наряду с этим величайшим благодетельным последствием революции выдвигаются и отрицательные влияния революции. Подобно войне, революция несет с собою гибель молодых здоровых мужчин на поле сражения и гибель еще большего числа людей от голода и других тяжелых условий существования. Мы уже оценили двойственное значение этих явлений с точки зрения евгеники. Однако людские потери в период революции имеют иное значение, чем в период войны. В условиях современной обстановки войны снаряды попадают без разбора во всех сражающихся обеих сторон, так что после кровопролитного сражения общий генетический уровень всех оставшихся в живых остается приблизительно прежним. Но при междоусобной борьбе пули, несущиеся с обеих сторон, обладают силой выбора: каждая сторона с особенным ожесточением истребляет наиболее выдающихся из своих противников, между тем как широкие массы, обычно явно не примыкающие ни к той, ни другой стороне, остаются вдали от действия убийственной борьбы и захватываются лишь сопровождающими борьбу равно гибельными для всех условиями голода, холода и т. д. Особенно ясную картину в этом отношении дала великая французская революция. Один за другим поднялись на гильотину целыми группами самые выдающиеся деятели, цвет французской нации. Сменявшие одна другую партии, часто отличавшиеся друг от друга лишь оттенками политической мысли, посылали на эшафот своих предшественников как контрреволюционеров, для того, чтобы вскоре занять их место под топором гильотины. В пылу ожесточенной борьбы эти оттенки мысли, за которые боролись в то время, казались чрезвычайно важными. Но мы, оторванные от того периода одним с половиною веком, понимаем, что это были только оттенки чисто фенотипные, не имевшие никакого наследственного значения. С евгенической точки зрения все эти революционеры, попавшие через короткое время в контрреволюционеры, были более или менее однородны. В революционный период выступают на первый план люди с наследственным стремлением творить жизнь и проявлять свою индивидуальность, резко выделяясь среди массы инертных людей, остающихся в тени, вне арены борьбы. Здесь ясно обнаруживаются два основных типа людей: человек-творец, активно прокладывающий новые пути и отстаивающий свои взгляды, это – Homo explorans или Homo creator, и инертный пассивный человек – Homo inertus , избегающий вступать в борьбу.

Конечно, наследственный характер у типа Homo creator имеет только стремление к творчеству, активности, а не самое содержание творчества, не образ мыслей или оттенки политических убеждений, которые слагаются под влиянием случайной жизненной обстановки и воспитания, а по наследству не передаются. Можно было бы указать много примеров столкновений между отцами и детьми, столкновений, в которых одни поколения, будучи в равной степени одарены активностью, под влиянием случайных условий оказывались в разных лагерях. Вот эти-то носители одного и того же типа активности и гибнут массами в междоусобной борьбе. После революции, в особенности длительной, раса беднеет активными элементами, и это обеднение в особенности гибельно для расы потому, что большинство революционных деятелей погибают в молодом возрасте, не оставляя потомства, вследствие чего и следующее поколение также оказывается состоящим в громадном проценте из «инертных» людей. Этим объясняется в значительной степени упадок нации, иногда временный, иногда окончательный, после длительной междоусобицы. Утратившая свои активные элементы раса вырождается, теряет свою самостоятельность и сходит с арены прогрессивной эволюции человечества. Чем более бескровной является революция и обычно следующая за нею реакция, тем более выступают на первый план ее отмеченные выше благодетельные, в смысле евгеники, последствия. Когда человечество дорастет до широких евгенических идеалов, дорастет до сознания, что сохранение представителей активного типа имеет абсолютную генетическую ценность вне зависимости от их временного фенотипного образа мыслей, тогда революции – переустройства социального внешнего порядка – приобретут в полной мере свой благодетельный, в евгеническом смысле, характер.

Но ни война, ни революция не имеют такого пагубного значения для евгеники, как явление, в скрытом бескровном виде подтачивающее здоровье нации и человечества: это – сознательное ограничение потомства, обычно распространяющееся в народе постепенно и на первых порах едва заметное. Явление это, конечно, не новое. Возможно, что оно именно более всего другого способствовало падению античной греческой и римской культуры. В нашем веке оно широко охватило Францию, но и в других странах, включая Россию, делает поразительные успехи. Имеются даже со времен Мальтуса попытки научно обставить и оправдать это явление. Во всем органическом мире рождаемость в пределах вида значительно превышает возможность сохранения жизни для всех рождающихся, и этот перевес имеет глубокое биологическое значение: им обеспечивается борьба за существование и естественный подбор наиболее приспособленных к жизни. Без этого подбора виды, предоставленные самим себе в естественных условиях, вымирают. Человек гордо отказывается от естественного подбора, он хочет устранить совсем борьбу за существование. Он хочет устранить эту массу неизбежно гибнущих, вследствие недостатка средств к существованию, жизней. Но для выполнения этой гражданской задачи человек выступил недостаточно вооруженным. Когда Мальтус начал свою проповедь, он стоял еще на точке зрения равноценности человеческих жизней: важная роль борьбы за существование и подбора наиболее приспособленных ему еще не была известна, и он мог спокойно говорить о сокращении числа рождающихся, не вводя никакого корректива для обеспечения высокого уровня этих рождающихся. Но теперь последователи Мальтуса уже не имеют права закрывать глаза на это важное обстоятельство: Россия и другие славянские земли давно были известны своею плодовитостью по сравнению с другими странами. Но несмотря на высокую рождаемость, прирост населения России никогда не был особенно велик, так как масса родившихся детей гибли от жизненных условий, не доживши до половой зрелости. С точки зрения Мальтуса, эта гибель массы жизней – страшное зло, против которого нужно бороться, прежде всего сокращением деторождения. Но совсем недавно, в начале войны, в немецком научном журнале «Archiv für Rassen– und Gesellschafts-Biologie», в выпуске, посвященном вопросу о рождаемости и приросте населения, ряд авторов с завистью говорили о высокой смертности русских детей, полагая, что усиленная борьба за существование поддерживает среди русского народа и высокую наследственную выносливость.

Но воздержание от деторождения евгенически гибельно не только потому, что устраняет борьбу за существование. Ее главный вред в том, что проповедь Мальтуса имеет успех прежде всего среди наиболее культурных слоев всякого общества, и прежде всего сокращают деторождение наиболее интеллигентные слои, затем городские рабочие, а в деревню проповедь эта заходит слабо, и наименьше дифференцированные массы продолжают размножаться прежним темпом. Все, наследственно наиболее одаренные из этой массы, все наиболее активные, все представители типа Homo creator уходят из деревни в город на фабрику или, получив образование, пробиваются в высшие интеллигентные слои и здесь научаются осуществлять практически мальтузианство и почти не оставляют потомства. Гены активности, выделяющиеся из наименее культурной среды, мало-помалу совсем исчезают в человечестве. Там где культурная среда еще мало дифференцирована, как в России, это еще не представляет непосредственной опасности. Но во Франции, где выбраться из деревни для наследственно одаренных со времени первой революции стало гораздо более легким, этот отрицательный отбор принимает уже реальное грозное значение. Не то опасно для французов, что сокращается прирост населения и меньше рождается солдат, могущих защищать отечество: с общечеловеческой точки зрения, это могло бы и не представлять важности. Опасно то, что понижается наследственный уровень рождающихся, исчезают гены активности, способной к высшей культуре интеллигенции.

Подведем итоги. Евгеника по нашему определению распадается на две отрасли: чистую науку (антропогенетику) и прикладную (антропотехнию). Изучение генетики человека очень затруднительно и медленно подвигается вперед, так как вместо эксперимента для нас доступно здесь лишь наблюдение. Антропотехния сталкивается с затруднениями еще более значительными. Наука, не имеющая возможности решить вопроса о добре и зле, не в праве определить идеал той высшей человеческой расы, к установлению которой надо стремиться. Цель евгеники может установить лишь соглашение между всеми народами, по крайней мере в пределах одной нации. Но и тогда, когда это соглашение будет достигнуто, методика практического осуществления поставленной задачи окажется гораздо затруднительней, чем при экспериментах с животными и растениями.

Но все же и теперь каждая отдельная нация может осуществлять евгеническую работу. Для этого требуется ставить в наилучшие условия существования тех граждан, которыми нация особенно дорожит, всех, выделяющихся ценными наследственными задатками. Чем более в раннем возрасте нация умеет открывать эти задатки таланта среди своих членов, чем ранее сумеет она обеспечить существование для них и для их семьи, тем более можно рассчитывать на обогащение нации благородными генами.

Эта национальная задача выполнима, однако, лишь при одном условии: если сознательные элементы в современном человечестве проникнутся основной идеей евгеники. Тот, кто получил от природы талант, не должен зарывать его в землю или тратить его исключительно на себя и своих современников: он должен помнить о высокой задаче передать этот талант через свое потомство будущим поколениям.

Обрисованная таким образом евгеника есть религия. Культурное человечество всегда жило религией – идеалом, может быть, далеким, неясным, и сообразно с этим идеалом строило свою жизнь, решало вопросы о добре и зле. Идеалом античных греков была красота во всех ее формах, счастье и полнота личной жизни здесь на земле. Идеалом сурового Рима было процветание и мощь государства, и эту национальную религию Рим передал многим современным нациям. Мы недавно видели, как люди, охваченные этой религией, шли на смерть.

Христианство поставило своим идеалом личное усовершенствование, обещая награды в туманной будущей жизни. Мусульманин распространяет Коран с мечом в руках и также твердо уверен в награде, которая ждет его в раю Магомета. Идеалы социализма тесно связаны с нашей земной жизнью: мечта об устройстве совершенного порядка в отношениях между людьми есть такая же религиозная идея, из-за которой люди идут на смерть. Евгеника поставила себе высокий идеал, который также достоин того, чтобы дать смысл жизни и подвинуть человека на жертвы и самоограничения: создать путем сознательной работы многих поколений высший тип человека, могучего царя природы и творца жизни. Евгеника – религия будущего, и она ждет своих пророков.

Генетический анализ психических особенностей человека{6} [67] Н. К. Кольцов

Глава I

Введение

Одной из самых важных очередных проблем евгеники является изучение психических особенностей человека. Когда-нибудь мы, вероятно, будем в состоянии разложить психические особенности на отдельные наследственные элементы – гены – и для каждого человека определять более или менее точную и более или менее полную генетическую формулу его психики. Для евгеники такие генетические формулы будут иметь, конечно, гораздо большее значение, чем те формулы, к составлению которых наука стоит теперь всего ближе. Хотя теперь мы еще не в состоянии написать генетической формулы даже для пигментации волос, глаз и кожи человека, но для млекопитающих животных мы далеко продвинулись вперед в генетическом анализе этого признака, и уже в настоящее время мы можем многое распространить и на человека.

Но даже в том случае, если бы окраска волос человека нам была настолько же ясна, как окраска шерсти морской свинки, все же при определении евгенической конституции человека она почти не играла бы никакой роли, так как на основании всего, что мы знаем до сих пор о сцеплении между пигментацией и евгенически ценными или вредными признаками, вряд ли можно придавать очень большое значение наследственным особенностям пигментации. Совершенно иначе обстоит дело с наследственными особенностями психики: здесь каждый элемент может подлежать евгенической оценке с той или иной точки зрения.

Что касается изучения наследственных особенностей психики у человека, то до сих пор мы знаем еще очень мало. Только по отношению к резким формам психических заболеваний и аномалий имеются попытки написать генетические формулы: схизофрении, маниако-депрессивной паратимии, эпилепсии и т. д. Но для евгеники особый интерес представляли бы не столько эти резкие и довольно редкие аномалии, сколько легкие уклонения от нормы (психопатии) и такие психические особенности, которые вполне укладываются в норму здорового человека, являясь лишь расовыми особенностями и отличиями людей, стоящих на разном уровне психических способностей. Именно выработке плана генетического анализа этих не выходящих за пределы «физиологического здоровья» психических особенностей и посвящено дальнейшее изложение.

Когда биологу приходится говорить о психике, он должен предварительно ясно определить свое отношение к вопросу о взаимной связи между явлениями физическими и психическими. Как натуралист он не может, конечно, отрицать реальности физических явлений; но совершенно недопустимо также отрицать реальность явлений психических, которые являются первым и наиболее близким для нас содержанием нашего сознания. Если биолог желает воздержаться от каких бы то ни было метафизических построений, то он обязан строго придерживаться «эмпирического параллелизма» и допускать наличность непрерывной цепи объективных физических явлений, известному участку которой соответствуют явления, субъективно воспринимаемые нами как психические. Задача современного натуралиста ограничивается тем, чтобы установить причинную связь между всеми явлениями физической параллели.

Конечно, каждый биолог стремится к тому, чтобы совершенно обособить область своего объективного исследования от субъективной психологии и воздерживаться при этом даже от всяких психологических терминов. К сожалению, при настоящем состоянии наших знаний это нам еще не удается. Я утверждаю это совершенно определенно, хотя и приветствую все попытки в этом направлении, в особенности учение И. П. Павлова, заменяющего объективную психологию – физиологией головного мозга. Прежде всего, мне кажется еще совершенно не установленным, чтобы те процессы, которые мы с субъективной точки зрения называем психическими явлениями, объективно протекали исключительно в нервной системе. Нет ли в этом широко распространенном в настоящее время учении некоторой доли того же увлечения, с которым древние философы объявляли седалищем души печень, сердце и т. п.? С объективной точки зрения те процессы, которые у нас сопровождаются психическими явлениями, относятся к области регуляции «поведения» организмов, как американские исследователи и определяют предмет биологической психологии. При широком толковании этого термина сюда должен быть отнесен весь тот аппарат, при помощи которого деятельность всего организма и всех частей его вплоть до отдельных клеток регулируется в связи с изменениями как во внешней среде, так и внутри отдельных частей и клеток самого организма. У человека и высших животных имеются две различных регуляторных системы. Во-первых, нервная система, наиболее существенной частью которой являются твердые фибрилли, которые связывают между собою воспринимающие раздражение и отвечающие на него элементы непрерывною связью. Сложная сеть этих фибриллей и является основой рефлексов – безусловных, когда непрерывная рефлекторная дуга является видовым генотипным признаком, и условных, когда части рефлекторной дуги образуются в течение жизни – в виде вставок, соединяющих ранее существовавшие фибрилли. Высокая специфичность рефлексов достигается структурой фибриллярной нервной сети, в то время как самые физико-химические процессы возникновения нервного раздражения и передачи его вдоль по фибрилли, по всей вероятности, довольно однородны и сводятся к возникновению и диффузии простых ионов (П. Лазарев).

Другая регуляторная система, действующая независимо от нервов, – гормональная. От клеток организма – в особенности от эндокринных желез – выделяются в кровь специфические вещества, которые переносятся кровью и вызывают соответствующие физико-химические изменения в различных частях организма. Здесь специфичность регуляторных процессов гораздо более ограничена, чем в нервной системе, и менее определенно связана с детальными изменениями во внешней и внутренней среде: притом специфичность эта не структурная, а химическая. В регуляторной деятельности организма гормональный аппарат играет не менее важную роль, чем нервный, он отличается и большею древностью, так как у низших животных, не обладающих еще нервной системой, является единственным регулятором раздражимости.

Субъективная психология различает три группы психических явлений: познавательные процессы (разум), эмоции (аффекты) и влечения (воля). Вряд ли можно сомневаться в том, что физической подкладкой познавательных процессов является рефлекторная деятельность, и, конечно, И. П. Павлов прав, когда как биолог стремится заменить психологию познания «настоящей» физиологией нервной системы. Эта связь доказывается высокой специфичностью и локализованностью познавательных процессов. Само собою разумеется, что не все нервные процессы проявляются в сознании, но в настоящее время и субъективная психология принимает, что наряду с сознательными психическими явлениями существует огромная область подсознательного, в которую (с объективной стороны) укладываются все нервные рефлекторные процессы.

Но физиология нервной системы до сих пор не могла сколько-нибудь точно указать физическую основу двух других областей психических явлений: эмоций и влечений. Я полагаю, что объективную основу этих субъективных явлений мы и должны искать не в нервно-фибриллярной системе, а в химическом гормональном аппарате. За такую связь говорит в особенности сравнительно незначительная специфичность эмоций и влечений, по-видимому, существенно однородных у высших животных, а также отсутствие для них ясной субъективной локализации.

Поскольку эти соображения справедливы, было бы весьма желательно поставить на очередь вопрос о создании «настоящей» гормональной физиологии влечений и эмоций, но, конечно, для этого у нас пока еще не хватает фактического материала, как не хватает его, по-моему, в настоящее время и для того, чтобы высшие познавательные способности человека со всеми их тонкими отличиями выразить на языке нервной физиологии. И. П. Павлов [68] сообщает, что с целью укрепления среди работающих в его лаборатории физиологов убеждения в том, что психические явления можно и должно исследовать с физиологическими методами, в его лаборатории было введено гонение на употребление психологических терминов: психология, мысль, память, желание, эмоция… Это, конечно, прекрасный педагогический прием, но не более; и то, что допустимо в лаборатории во время работы, конечно, не может быть проведено в жизни вообще. И, когда И. П. Павлов в художественно красивом и сильном предисловии к последнему сборнику своих речей пишет о «напряжении и радости при открытии» и о «гениальном взмахе сеченовской мысли», то он не колеблясь нарушает временные правила своей лаборатории. Возможно, что когда-нибудь мы установим точно, какие именно химические вещества выделяются в кровь во время эмоции «радости при открытии» и по каким фибриллярным структурам мозга протекала «сеченовская мысль»; но, вероятно, и тогда мы не заменим в обиходе краткой психологической терминологии химическими формулами и нейрографическими картами проводящих путей. По самому существу науки, вечно недовольной, вечно ищущей и открывающей, она никогда не будет в состоянии вытеснить простой и богатой эмпирической терминологии нашего языка; наука должна удовольствоваться задачей уметь анализировать эти термины и приблизительно переводить их на язык химических формул и нейрографических карт.

Поэтому в дальнейшем изложении мне придется употреблять смешанную терминологию и часто пользоваться обозначениями, взятыми из субъективной психологии. Для того, кто прочно усвоил резкое разграничение двух параллельных областей явлений – психических и физических, такое вынужденное смешение терминов не может явиться источником каких бы то ни было недоразумений.

Глава II

Химико-психологические особенности

1. Темперамент

Физиологические явления химической регуляции деятельности организмов объединяются психологическим термином: «темперамент». Непосредственные наблюдения показывают, что различные люди обладают разными темпераментами, но вариации темпераментов не беспредельны, а ограничены некоторым числом определенных типов. Мы можем утверждать, что существуют наследственные темпераменты, свойственные всем или многим членам одной и той же семьи; существуют попытки доказать, что в смешанных родах существует расщепление темпераментов по менделевским законам; наконец, говорят о «расовом» темпераменте, который характеризует целую расу, подобно цвету кожи, глаз и волос и др. физическим признакам. Наряду с «нормальными» темпераментами, которые при всем их различии между собою сходны в том отношении, что не нарушают резко жизнеспособности человека, существуют и явно «патологические» темпераменты, аналогичные физическим уродствам. Нас здесь интересуют не уродства, а именно те вариации темпераментов, которые лежат в пределах нормы.

Сколько-нибудь разработанной классификации темпераментов, которой мы могли бы воспользоваться для генетического анализа, до сих пор не существует. Старинное разделение на 4 темперамента: холерический, сангвинический, флегматический и меланхолический – вряд ли выдерживает критику – оно слишком упрощено и слишком оторвано от физиологии. В лучшем случае это – обозначения крупных групп вариаций, целых конституций, а потому вряд ли может считаться удачной попытка Дэвенпорта, который свел эти четыре темперамента к комбинациям двух различных генов и стремился показать, как эти гены расщепляются при скрещивании по законам Менделя. Вряд ли также можно ожидать разъяснения генетического анализа темперамента, если идти по пути, намеченному Кречмером, который исходит из резко патологических темпераментов; ведь в области морфологических особенностей нам всего более дает изучение мелких, но ясно обособленных вариаций, входящих в состав «нормального», т. е. жизнеспособного, типа.

Два основных типа можем мы различить среди различных темпераментов: тип быстрых и тип замедленных психических реакций. Среди четырех классических темпераментов два (холерики и сангвиники) принадлежат к первому из этих типов и два (флегматики и меланхолики) – ко второму. Возможно, что по скорости психических реакций придется установить не два, а четыре типа, составляющих ряд с убывающей скоростью реакций – начиная с холериков и кончая меланхоликами; возможно, что градаций здесь и большее количество. Одной из главных задач генетического анализа темперамента является установление этих типов. Но для разрешения этой задачи необходимо найти количественные признаки для установления скорости психических реакций, конечно, с их физической стороны. Здесь можно было бы остановиться прежде всего на определении скорости тех или иных рефлекторных реакций и выбрать из них те, которые легче поддаются быстрому и точному определению у большого числа индивидумов. Весьма вероятно, однако, что скорость психических реакций находится в самой тесной зависимости от скорости основных физиологических реакций организма и есть лишь частное отражение общего тонуса обмена веществ. Физиологи определяют тонус обмена веществ достаточно точно дыхательным коэффициентом, и было бы в высшей степени заманчивой научно-исследовательской задачей попытаться установить корреляцию между дыхательным коэффициентом, скоростью тех или иных рефлекторных реакций и темпераментом. Действительно ли люди определенно флегматического типа отличаются малыми скоростями рефлекторных реакций и низким дыхательным коэффициентом, а холерики и сангвиники дают более высокие цифры для скоростей тех или иных функций обмена веществ? Если бы таким образом удалось связать скорость психических реакций со скоростью дыхательного коэффициента, то мы могли бы для большого количества индивидуумов определить дыхательный коэффициент и, построив вариационную кривую, по числу вершин ее выделить основные генетические типы и для каждого из них определить пределы фенотипных колебаний. Только после такой предварительной работы можно было бы приступить к семейному обследованию, чтобы выяснить, как в результате скрещиваний между различными типами распределяются те или иные дыхательные коэффициенты в потомстве, и установить генетическую формулу для этих основных особенностей темперамента.

Мы знаем, что тонус обмена веществ в значительной степени определяется работой тех или иных желез внутренней секреции.

Одно из первых мест здесь занимает щитовидная железа. Установлено, что при повышении ее функции или при введении в организм тироидиновых препаратов скорость обмена веществ повышается, и особенно высокой цифры достигает при гипертироидизме; а при пониженной функции щитовидной железы и после удаления ее у животных обмен веществ замедляется, в патологических случаях гипотироидизма (при миксодеме) обмен веществ особенно низок. Люди, страдающие базедовой болезнью в ее вполне или частично развитой форме при высоком тонусе обмена веществ, отличаются особенно ускоренными реакциями – гиперхолерическим или, точнее, благодаря одновременно повышенной возбудимости и утомляемости, гиперсангвиническим темпераментом; миксодематики, кретины характеризуются, наоборот, крайне замедленными реакциями, и их темперамент может быть назван гиперфлегматическим. Но кроме этих резких типов патологической тироидной конституции, которые, без сомнения, являются наследственными, наблюдаются и промежуточные формы гипер– и гипотироидизм, которые оказываются вполне жизнеспособными, а стало быть, «нормальными». Весьма вероятно, что эти промежуточные «нормальные» типы также отражаются более или менее ясно на темпераменте и должны войти в характеристику тех или иных нормальных наследственных конституций человека. Когда мы найдем точные методы для определения содержания в крови тироидина, может быть предпринято массовое обследование людей по этому признаку, построение вариационной кривой, выделение обособленных типов тироидиновой конституции, установление путем семейных обследований генотипной формулы тироидизма. Тогда нам удастся выяснить путем изучения корреляции, в какой мере основное свойство темперамента – скорость реакций – может быть охарактеризовано признаками тироидиновой конституции. Не следует забывать, что на тонус обмена веществ, кроме щитовидной железы, влияют посредственно или непосредственно и другие железы внутренней секреции, а потому зависимость между тироидизмом и темпераментом может оказаться и более сложной.

Но скорость реакций, конечно, является хотя и основным, но не единственным признаком, определяющим темперамент. Другим признаком темперамента является более или менее резкая возбудимость, т. е. большая или меньшая высота нижнего уровня возбуждения. Отличие холерического темперамента от сангвинического заключается прежде всего в том, что сангвиники гораздо легче возбуждаются, по-видимому, той же особенностью – чрезмерной чувствительностью – отличаются меланхолические темпераменты по сравнению с флегматиками. В некоторых случаях повышенной возбудимостью отличается вся нервная система одновременно, или же преимущественно симпатическая система (симпатикотония), или система блуждающего нерва (ваготония), или иные отделы систем головного и спинного мозга.

Вряд ли можно сомневаться, что во всех этих случаях причиной повышенной (соотв. ослабленной) возбудимости является тот или иной химический состав крови. В некоторых случаях мы можем указать определенно на связь между уровнем возбудимости и состоянием тех или иных желез внутренней секреции. Так, напр., может считаться установленным повышение возбудимости при гипофункции околощитовидных желез (эпителиальных телец): при оперативном удалении их у животных получается резкое повышение возбудимости, выражающееся в судорогах и влекущее за собой смерть иногда через несколько часов. В последнем случае мы можем определенно говорить об отравлении организма; согласно гипотезе Патона, причиной повышения возбудимости является в этом случае накопление в крови метил-гуанидина, который под влиянием гормонов околощитовидной железы превращается в безвредный креатин. Люди, отличающиеся конституционной гипофункцией эпителиальных телец, должны обнаруживать повышенную возбудимость. Если бы были разработаны методы микрохимического анализа метил-гуанидина в крови, то мы могли бы точно определять этого рода возбудимость у разных людей, установить групповые типы и изучить наследственность метил-гуанидиновой возбудимости. Но, по-видимому, это только одна из причин повышения возбудимости, которая может иметь место также в результате гиперфункции и других желез внутренней секреции: щитовидной (у базедовиков), половой, надпочечников, причем некоторые из инкретов этих желез действуют, по-видимому, избирательно, на те или иные отделы нервной системы. При таком многообразии причин повышения возбудимости анализ непосредственных определений возбудимости у отдельных особей и семейств дал бы нам, вероятно, такую картину, из которой нам трудно было бы сделать определенные выводы относительно генетики темперамента.

Третье основное свойство темперамента – большая или меньшая утомляемость. Совершенно ясно, что эта величина, которая может быть непосредственно определена психологическими измерениями, у разных людей различна. Сангвиники отличаются от холериков не только повышенной возбудимостью, но и более быстрой утомляемостью: они переходят от одного возбуждения к другому. Причина утомляемости также, конечно, химическая: накопление продуктов распада при деятельности нервов, которые не успевают вымываться кровью. В зависимости от того, насколько быстро вещества, вызывающие утомление, разрушаются и обезвреживаются, в крови наступает рано или поздно восстановление возбудимости. Восстановляемость является четвертым основным свойством темперамента, и, конечно, она различна у разных людей. Весьма вероятно, что здесь играют роль те или иные энцимы крови. По отношению к одному из этих энцимов – каталазе – работами, производимыми в моем институте, можно считать установленным для морских свинок и кур и весьма вероятным также и по отношению к человеку, что здесь имеется в пределах одного вида небольшое число определенных наследственных типов по количественному содержанию каталазы: для морских свинок установлены генетические формулы и определены законы менделистического расщепления. Конечно, у нас нет никаких данных для того, чтобы утверждать, что именно каталаза играет роль при расщеплении вызывающих утомление продуктов активной деятельности нервов, но весьма вероятно, что такие же группировки будут найдены и по отношению к некоторым другим энцимам крови. Обработав статистические данные по психической утомляемости отдельных особей и, с другой стороны, данные по количественному содержанию у них тех или иных энцимов, может быть, удастся установить некоторую корреляцию между теми или иными величинами и таким образом открыть истинную химическую причину индивидуальной утомляемости (соотв. восстановляемости) и дальнейшие генетические изыскания производить уже по отношению к этим последним цифрам.

Степень утомляемости и восстановляемости регулируется, по-видимому, деятельностью эндокринных желез. Утомляемость повышается в старческом возрасте параллельно ослаблению функции половой железы. После инъекции вытяжек семенников по Броун-Секару, в результате штейнаховской операции или пересадки молодых семенных желез утомляемость, как утверждают исследователи, понижается. Если мы примем, что постарение сопровождается также гиперфункцией тех или иных отделов надпочечников, то, может быть, и этой железе придется приписать роль регулятора утомляемости и восстановляемости.

Четыре рассмотренных свойства: скорость реакций, возбудимость, утомляемость и восстановляемость – составляют, так сказать, статическую основу темперамента. Мы видели, что ей может быть приписана химическая природа. Свойственная каждому человеку химическая статика темперамента не остается, однако, неизменной в течение всей его жизни, а изменяется более или менее значительно с возрастом, по-видимому, в связи с периодическими изменениями желез внутренней секреции. По мере приближения к зрелому возрасту возбудимость, вообще говоря, понижается; с приближением старости увеличивается утомляемость и уменьшается восстановляемость. В эндокринном аппарате совершаются параллельно с возрастом существенные изменения: железы детского возраста – сначала эпифиза, а затем зобная, редуцируются и уступают в зрелом возрасте первенствующее место щитовидной и половой железам, к старости же весь эндокринный аппарат ослабляется, причем надпочечники менее быстро, чем другие железы. В регулирующей рост части гипофизы удается уловить и более детальную периодичность. Нет оснований полагать, чтобы эта периодичность в жизни разных эндокринных желез оставалась для всех людей неизменной. Возрастные изменения темперамента наблюдаются у разных людей в разном возрасте, и можно считать более или менее прочно установленным, что ранняя зрелость и ранняя старость являются наследственными признаками, характеризующими определенные семьи наряду с другими генотипными особенностями. Всякое нарушение обычного порядка в согласованной смене возрастных изменений тех или иных эндокринных желез более или менее резко отражается в темпераменте. Именно такую причину имеют, по-видимому, психические заболевания, наблюдающиеся у членов одной и той же семьи в определенном возрасте, а также и те психические заболевания, для которых характерна волнообразная периодичность. Причину периодически меняющегося темперамента схизотомического и маниако-депрессивного следует искать в нарушении нормальной периодичности эндокринной системы, и такие нарушения могут быть также наследственными.

2. Влечения

Переходя от статики химико-психических явлений к их динамике, мы должны рассмотреть химическую природу влечений и эмоций, которые являются двумя ветвями своего рода рефлекторных процессов, аналогичных нервным рефлексам. Нам представляется, что влечения в своей физиологической основе являются химическими реакциями, которые возникают в отдельных тканях и органах тела (в частности, в эндокринных железах) и действуют одновременно на всю нервную систему или на определенные ее участки, влияя этим на весь ход нервных процессов. С другой стороны, эмоциям соответствуют химические процессы, возникающие в результате деятельности нервной системы и оказывающие влияние на органы и клетки тела.

Простейшим примером влечений является влечение к воздуху, которое, однако, ввиду обычного обилия воздуха, лишь редко воспринимается нашим сознанием с психической стороны. Химическая основа этого влечения нам более или менее известна. Кровь человека имеет определенную нейтральную реакцию, причем число свободных водородных ионов уравновешивается таким же числом свободных гидроксильных ионов. Как только при накоплении углекислоты это равновесие нарушается в сторону кислой реакции, возникает раздражение дыхательного центра, усиливаются дыхательные движения, и избыток углекислоты удаляется через легкие. В случае недостатка чистого воздуха увеличение водородных ионов в крови сопровождается доходящим до сознания влечением к воздуху.

Голод, влечение к пище, – точно так же нелокализированное беспредметное ощущение. Мы не знаем его химическую природу, но весьма вероятно, что здесь имеет место исчезновение из крови последних следов аминокислот, сахара и других питательных веществ. Это химическое изменение крови оказывает резкое влияние на нервную систему животного, подавляя по мере нарастания одно за другим обычные рефлекторные процессы, за исключением тех, которые направлены к добыванию пищи. У разных животных деятельность, связанная с добыванием пищи, может быть очень сложна и специфична, но эта дифференцировка покоится уже на сложности нервной системы, самое же влечение остается простым и, вероятно, однородным по своей химической природе среди крупных групп животного царства. Вместе с влечением к воздуху и жаждой (в основе которой лежит, вероятно, увеличение осмотического давления или вязкости крови), вместе с рядом специфических влечений к солям и другим необходимым составным частям тела, голод является основным двигателем для разнообразных, более или менее сложных, врожденных инстинктов и безусловных рефлексов питания .

Половое влечение вызывается, без сомнения, также химическим изменением крови – гормонами половой железы. У животных этот химический характер полового влечения особенно ясен, так как здесь проявление его не задерживается нервно-психическими процессами и совершается периодически по мере созревания половых продуктов.

Птицы и звери (за исключением общественных) вне полового периода живут в одиночку, не обращая внимания на особей другого пола; химическое изменение крови, вызванное созреванием половых продуктов, отражается на всей нервной системе, и под влиянием полового влечения пускаются в ход разнообразные и ранее имевшиеся налицо, но бездействовавшие рефлекторные механизмы – инстинкты постройки гнезда, ухода за молодью и пр. Останавливается активный период половой железы – пропадает влечение, замирают до следующего полового периода инстинкты ухаживания, постройки гнезда, материнства и пр. Хотя все нервно-рефлекторные дуги остаются, без сомнения, в полной целости, но двигательный агент – химическое изменение крови – исчезает. У человека периодичность полового влечения менее ясна, и участие нервной системы и сложных подавляющих условных рефлексах особенно заметна. Но и здесь даже в самом романтическом случае влюбленности ясно выступает наличность «отравления крови», которое подавляет другие влечения, оттесняет обычные нервнопсихические процессы и оставляет только те из них, которые имеют к нему отношение. Особенно ясно сказывается связь полового влечения с химическими воздействиями половой железы при кастрации или при пересадке половых желез с целью «омоложения».

Третьей группой инстинктов, широко распространенных во всем животном царстве, является инстинкт самообороны , со всеми его многочисленными подразделениями. Я затрудняюсь наметить химическую основу этого влечения к жизни, хотя она, без сомнения, существует. За это говорит уже то, что у человека в некоторых случаях это влечение пропадает: прежде всего в старости, когда оно заменяется равнодушием к жизни, но может снова окрепнуть при оперативном омоложении, а также нередко в юности в период созревания половой железы, когда возникает часто глубокий пессимизм и даже taedium vitae, кроме того, при некоторых психопатиях и психических болезнях, сопровождающихся болезненным стремлением к самоубийству. Как будто и эти данные говорят за то, что здесь имеет место выделение особых гормонов из половой железы, однако независимых от гормонов полового влечения, так как у животных инстинкт самосохранения проявляется в нормальной силе и вне периодов полового возбуждения, а с другой стороны, у некоторых организмов (насекомые) инстинкт самосохранения совершенно пропадает вслед за окончанием половой деятельности.

Кроме этих трех основных обычно признаваемых влечений, мне кажется, следовало бы признать еще четвертое: влечение к деятельности , которое у разнообразных животных выражается в подвижности и играх, а у человека высшей своей формой имеет творчество. Наблюдая вечно подвижную, ни на минуту не останавливающуюся обезьяну, переходящую от одного занятия к другому, убеждаешься в существовании у нее особого влечения к деятельности, которого нет, напр., у ленивца, могущего часами оставаться в неизменном положении. Как будто у обезьяны при остановке мышечных движений выделяются в кровь продукты, снова повышающие мышечный тонус, разрешающийся новыми движениями. Два одинаково способных человека, с одинаковой скоростью реакций и возбудимостью могут резко отличаться тем, что один проявляет высокую активность, творит, а другой не имеет влечения к активности. Периоды творческой деятельности нередко сменяются упадком активности, возможно, что и здесь центральным органом влечения является та или иная эндокринная железа, так как в результате оперативного «омоложения» нередко отмечается повышение активной охоты к труду.

Специальным видоизменением влечения к деятельности является влечение к странствованиям, номадизм. Это очень древний инстинкт, широко распространенный во всех классах позвоночных животных, начиная с рыб, некоторые виды которых в определенные периоды своей жизни совершают странствования, которые по своей длине превышают во много раз те, которые доступны человеческим силам. Еще более распространены и еще ярче выражены такие странствования среди птиц, совершающих весенние и осенние перелеты. Есть основание думать, что природа номадного влечения и здесь лежит в каких-то особых гормонах, может быть, зачатковой железы, так как отлет птиц совпадает с началом или концом полового влечения. В некоторых случаях самцы и самки отлетают раздельно, что еще яснее указывает на связь с периодами развития половой железы. Странствования нередки и у млекопитающих животных, в особенности также в период течки. Каждый степенный домашний кот весною становится номадом, и не удивительно, что немцы именно весенние годы жизни, период созревания юноши, называют годами странствований, Wanderjahren. Но у некоторых особей этот инстинкт номадизма, проявляясь в детстве, затягивается на всю жизнь. Есть целые племена, которые, находясь в самых разнообразных условиях и живя в разных странах, неудержимо влекутся к перемене места, к передвижению. «В каждом из нас живет душа номада», – начинает свою книгу о Хара-Хото наш известный путешественник Козлов. Сам всю жизнь охваченный этим влечением, он просто не понимает, что для многих это влечение совсем неизвестно.

Существуют ли у человека особые «социальные» врожденные инстинкты, вопрос еще не вполне разрешенный. Но не подлежит сомнению, что особое материнское влечение существует и, по всей вероятности, имеет также определенную химическую подкладку. У млекопитающих животных материнское влечение развивается лишь периодически на определенный срок, по окончании которого отношение к детям становится безразличным или даже враждебным. Возникновение материнского влечения иногда и у женщины совпадает самым точным образом с наступлением лактационного периода, без сомнения, вызываемого инкреторной деятельностью, непосредственно вслед за родами. Погасание материнского влечения у многих млекопитающих также совпадает приблизительно с прекращением лактации. Отсюда неизбежный вывод о связи между материнским влечением и эндокринными железами, всего вероятнее заложенными в яичнике. Иногда у млекопитающих животных материнское влечение сохраняется значительно долее периода лактации, другими словами, гормональное действие, достаточное для того, чтобы оказывать влияние на нервную систему, оказывается уже не в состоянии поддерживать деятельность молочных желез. У многих животных, в особенности у рыб, амфибий и птиц, родительское влечение имеется и у самцов, значит, может быть вызвано и мужскими эндокринными железами. Возможно, что такие же гормоны, как и те, которые определяют половое и родительское влечение у стадных млекопитающих и птиц, или сходные с ними гормоны вызывают влечение к себе подобным, являющееся основой общественной жизни. За это, по-видимому, говорят индивидуальные колебания общественного инстинкта не только у различных людей (общительные и одинокие характеры), но и у различных особей стадных животных, живущих в одних и тех же условиях с другими особями, а также резкие видовые отличия в этом отношении у близких видов. Само собою разумеется, что все разнообразные проявления общественного влечения, как это наблюдается и по отношению ко всем остальным инстинктам, определяются разнообразными врожденными и благоприобретаемыми (безусловными и, главным образом, условными) рефлексами, т. е. относятся уже к области нервной психологии.

Влечение к общественности у грудного ребенка в первые месяцы еще совершенно отсутствует, но быстро нарастает у двух-трехлетнего ребенка, равно как и у шимпанзе того же возраста. В старости это влечение ослабевает, и глубокие старики иногда в той же степени лишены его, как и старые обезьяны, отличаясь угрюмым, нелюдимым характером. Интересно было бы проследить влияние на эту особенность характера оперативного омоложения у угрюмых стариков. Создается впечатление, что постепенное развитие и позднейшее угасание общественного влечения стоят в связи с развитием какой-то эндокринной железы, может быть, именно половой.

Есть еще одна психическая особенность, имеющая близкое отношение к общественной жизни: это воля к власти. Мы замечаем эту особенность главным образом у многих крупных животных, преимущественно у самцов. Несомненно, она играет важнейшую роль в борьбе за существование как между разными видами, так и в пределах одного и того же вида. У птиц она сказывается ясно в явлениях тетеревиного тока, значение которого, конечно, отнюдь не ограничивается борьбою за самку. У стадных млекопитающих (волков, собак, жвачных) – борьбой за роль вожака. В человеческом обществе воля к власти ярко характеризует всех вождей на разных поприщах деятельности. У людей с ограниченными способностями она проявляется в мелком тщеславии, у сильных людей, организаторов – является необходимым условием их организаторской деятельности. В сочетании с влечением к творчеству воля к власти является самым могущественным двигателем культуры. У психопатических характеров воля к власти выражается обостренным самолюбием и эготизмом, при психозах развивается в манию величия. Болезненные усиления этого влечения наблюдаются нередко в юношеском возрасте, когда достигает зрелости половая железа. При saenium praecox самоуверенность и воля к власти всего ранее исчезают, и некоторые результаты оперативного омоложения говорят за то, что при восстановлении эндокринной работы половой железы самоуверенность может восстановиться.

Мы анализировали влечения человека с целью установить их химико-психическую природу, отделив их от нервно-психической деятельности, куда их обыкновенно стараются как-нибудь присоединить. К сожалению, лишь для очень немногих влечений мы можем установить сколько-нибудь ясную связь с определенными химическими свойствами крови и с определенными эндокринными железами. Но даже и в тех случаях, когда связь влечения с тою или иной железой может считаться доказанной, как, напр., для полового влечения связь с половой железой, все же измерить количественно содержание в крови соответствующих гормонов мы не в состоянии. Нет у нас также никаких методов определения силы влечения и с психической стороны. Для определения индивидуальных конституционных свойств каждого отдельного человека в этом отношении мы пользуемся самыми приблизительными примерными оценками силы различных влечений, простыми описаниями. Описывая темперамент того или иного субъекта, мы, самое большое, можем отметить наиболее характерное из его влечений. Сравнительно легко выделяются люди, у которых в жизни на первом плане стоит еда, – обжоры и гурманы. Было бы легко выделить группу людей с особенно ярко выраженным половым влечением, если бы социальные условия не препятствовали открытому проявлению этого влечения; впрочем, и среди наших современников можно обыкновенно без труда найти людей типа маркиза Казановы. Полное отсутствие или очень слабое развитие полового чувства устанавливается медицинским опросом у лиц инфантильной конституции, хотя во многих других отношениях почти нормальных. Мы знаем также, что значительный процент замужних и рожавших женщин в течение всей жизни ни разу не испытывает полового влечения, хотя собрать точные сведения и здесь нелегко. Было бы очень интересно, если бы интеллигентные женщины, умеющие оценить научное значение этой проблемы, по собственной инициативе попытались собрать сведения о половой страстности или, наоборот, холодности своих матерей и замужних сестер, охарактеризовав половой темперамент сестер-девушек их влюбчивостью и присоединив сюда бытовую характеристику своего отца и братьев; собранные в научном учреждении, хотя бы в Русском Евгеническом Обществе, такие анкеты могли бы послужить материалом для предварительной разработки генетического анализа полового влечения. Если бы проявление интерсексуальности не считалось преступлением, то, вероятно, эти формы полового влечения оказались бы гораздо более распространенными, чем кажется с первого взгляда. По опытам Р. Гольдшмидта [69] , у бабочек интерсексуальные формы появляются в результате скрещиванья близких между собою, но все же обособленных рас. Не наблюдается ли чего-либо подобного и в человеческом роде? По-видимому, интерсексуальные влечения довольно широко распространены среди восточного мусульманского населения, где при многоженстве в богатых классах особенно часты межрасовые браки. И в этом отношении собирание сведений при настоящих условиях может быть только анонимным, но сообщение подобных сведений было бы весьма желательно. Можно было бы подойти к этой генетической проблеме еще и иным путем, а именно путем массовых исследований темперамента и конституции у скопцов и кастратов, которым операция была произведена в раннем возрасте до возникновения полового влечения; этим методом можно было бы установить связь между половым влечением и другими особенностями темперамента и подметить признаки, по которым можно было бы отличать инфантилизм, не выраженный ясно в физических признаках. Некоторые попытки в этом направлении уже имеются в научной литературе.

Влечение к жизни должно быть выражено у всех нормальных людей, как и у всех животных, достаточно сильно. Тем характернее исключения. Правда, самоубийцы не всегда оказываются лишенными влечения к жизни. В особенности самоубийства в юношеском возрасте, в период созревания половой железы, могут быть нередко объяснены фенотипными уклонениями, возникающими благодаря ненормальным условиям культурного воспитания. Вероятно, каждому психиатру известны из собственной практики генеалогии больных, где в одной семье несколько членов ее покончили жизнь самоубийством; так, напр., в семье Гаршиных, кроме писателя, покончили с собою и два брата его. «Разочарованность», если только она не является следствием фенотипной пресыщенности жизненными удовольствиями и праздностью, а также и модой, как в значительной степени у Евгения Онегина, есть, по-видимому, также ослабление «нормального» влечения к жизни. Собирание и обработка генеалогий с большим количеством самоубийц было бы очень интересной задачей.

Влечение к деятельности выражается у разных людей в различных формах: мы видим, с одной стороны, беспокойно суетливых людей, которые не могут посидеть на месте и перескакивают от одного занятия к другому, видим земледельца, принимающегося с восходом солнца за тяжелый труд, чтобы покончить его к закату, знаем писателей, печатающих в год по тысяче страниц собственных произведений, политических деятелей, отрывающихся от своей организационной деятельности лишь для немногих часов сна, знаем величайших творцов-мыслителей, которые ведут за собой целые поколения; а с другой стороны, мы знаем мужичка, который спит, хотя на дворе весна, знаем Обломовых, знаем людей, которые отбывают ненавистную работу в канцелярии или на заводе только для того, чтобы не умереть с голоду, и, сбросив ее с плеч, отдыхают, знаем инертных людей, никак не проявляющих своего отношения к окружающим явлениям, не вступающих, напр., в борьбу ни за революцию, ни против нее. Различия между этими психическими типами объясняются, конечно, в значительной степени другими психическими способностями, прежде всего нервно-психической организацией. Но вряд ли можно думать, что по отношению к активности имеются только два типа людей: деятельные и недеятельные; если бы у нас были методы количественного учета активности, то мы, вероятно, выделили бы большее число типов. Таким образом, для генетического анализа и здесь приходится ожидать того времени, когда химическая основа влечения к деятельности будет определена точнее. Можно вообще сказать, что активность свойственна преимущественно холерическому и сангвиническому темпераментам: отличия в проявлении ее у этих конституционных типов сводятся к тому, что в первом случае она сочетается с большей стойкостью нервных раздражений, а во втором с легкой утомляемостью. В буржуазных семьях нередко встречаются и описываются в литературе семьи, в которых отец высокоактивный организатор, холерик, а мать с вялым флегматичным темпераментом типа серой купчихи Островского. Если бы можно было собрать данные по темпераменту детей в таких семьях, то, может быть, мы в состоянии были бы подойти к вопросу, является ли активность доминантным или рецессивным признаком, или же она определяется не одним, а несколькими генами.

Из влечений, имеющих до некоторой степени социальный характер, можно было бы собрать анкетным путем сведения по генетике материнского инстинкта. Среди современных интеллигентных женщин мы можем встретить немало таких, у которых это влечение почти не проявляется. Может быть, при этом следовало бы снять с учета женщин, которые в силу различных соображений или остаются девушками или, вступивши в брак, не доводят себя до состояния беременности и лактации. По нашему определению, яркое органическое материнское влечение развивается лишь в периоде лактации. Интересно было бы определить, не является ли материнское влечение вообще ослабленным, если мать никогда не кормила своих детей вследствие полного отсутствия молока. Но и при наличии лактации мать может оставаться холодной к своему ребенку. Было бы очень интересно получить ряд подробных характеристик в семьях с большим количеством замужных и детных дочерей: как у членов этой семьи проявлялось материнское влечение? было ли оно спокойным, нормальным, или повышенным, острым, или, наоборот, пониженным и, может быть, совсем отсутствовало? К сожалению, такие генеалогии, вероятно, останутся однобокими, так как любовь к детям со стороны отца имеет, по-видимому, иное происхождение, чем материнское чувство: по-видимому, здесь большую роль играют нервно-психические воздействия. Тем не менее включение данных по развитию любви к детям у отцов в общую анкету о материнском влечении было бы желательным. Не существует ли связи между сильно развитым, имеющим характер органического, влечением к детям со стороны отца и женственным типом его психических, а может быть, и физических особенностей?

Влечение к власти, самое сложное из органических влечений, подлежит исследованию путем изучения исторических характеристик выдающихся деятелей и их генеалогий. Такое изучение в значительной степени совпадает с изучением генетики организаторов, талантов и гениев, хотя в понятие таланта, кроме неизменно сопровождающего его влечения к власти, входит также влечение к творчеству и наличие тех или иных нервно-психических способностей. Особенно интересны в этом отношении генеалогии людей, выдвигающихся внезапно из серой среды. Несомненна наличность влечения к власти у М. В. Ломоносова, и без известного честолюбия, которое побуждало его выдвинуться из окружающей его среды, он, конечно, не мог бы продвинуться вперед, несмотря на все его выдающиеся способности. Но то, что мы знаем об его отце, показывает, что влечение к власти было и у него, хотя и проявлялось менее ярко: в своем селе отец М. В. Ломоносова был первым, церковным старостой, ходоком по мирским делам. Примитивное влечение к власти часто выражается в узких пределах семьи и домашнего хозяйства. В мелкобуржуазных семьях, у первых малокультурных созидателей капитала оно иногда именно в этой форме выражается очень выпукло, сопровождая их несомненные организаторские, хотя и в примитивном смысле, особенности. Нередко в таких семьях мы находим властные и организаторские характеры также и у женщин. Среди детей в таких семьях часто наблюдается ясное расщепление: одни, не обладая органическим влечением к власти, под влиянием тяжелой домашней обстановки выливаются в фенотипы слабых, забитых людей и остаются такими на всю жизнь; у других, несмотря на ту же самую обстановку, врожденное влечение к власти проявляется в яркой, порою уродливой, форме, и позднее они по характеру становятся копиями своих отцов (типы Островского). Было бы очень интересно собрать генеалогии первых созидателей русской буржуазной промышленности.

В иную форму то же самое стремление к власти и организаторству выливается у революционеров. Нервно-психическая расцветка здесь совершенно иная, но органическое влечение то же, и человек, не имеющий врожденного влечения к власти и к организаторской деятельности, т. е. к управлению другими людьми и историческим ходом событий, может быть, и станет рядовым социалистом, но во главе революционного движения не окажется. В русской коммунистической прессе в дни юбилея партии высказывалось меткое определение: в истории развития партии разница между большевиками и меньшевиками сказывалась не столько в теоретических разногласиях, сколько в темпераменте лиц, распределявшихся по обеим фракциям (статья Н. А. Семашко в «Известиях В.Ц.И.К.»). Кроме тех или иных статических особенностей химико-психической конституции и эмоциональности, здесь имеется в виду прежде всего влечение к власти.

Каждый выдающийся ученый должен обладать влечением к власти, которая выражается в пропаганде своего учения. Работы ученого без этого влечения остаются незамеченными, и труды его пропадают даром. Это влечение, благородной формой которого является стремление убедить других, убедить весь мир в открытой истине, которое иногда вело великих ученых в тюрьму и на костер, нередко сопровождается и мелким тщеславием и честолюбием, в наших современных условиях смешным генеральством. Генетическое изучение влечения к власти у ученых не менее существенно, чем у политиков, полководцев и деспотов.

В сильнейшей степени обладают влечением к власти фанатики определенного учения, стремящиеся покорить ему весь мир, пророки, основатели религий, самозванцы; отсюда постепенный переход к чудакам и параноикам, одержимым манией величия.

Если бы мы хотели проследить в целом генетику темперамента какого-либо отдельного полководца, купца-самодура, революционера, ученого или маниака, то, вероятно, запутались бы в бесчисленных подробностях. Но, выделивши общее для всех организаторов и активных людей влечение, мы, может быть, и сумеем разобраться в том, зависит ли эта фенотипная особенность от одного или нескольких генов, по всей вероятности, доминантных. Гены эти стоят близко к генам влечения к творчеству, но не совпадают с ними, так как есть существенное различие между влечением творить и пропагандировать.

3. Эмоции

Мы определяем химическую природу эмоций в том, что это – химические процессы, возникающие в результате нервно-психических процессов и распространяющиеся на все тело; другими словами, эмоции – приводящая (по отношению к крови и телу) ветвь химической рефлекторной дуги, если только термин «дуга», связанный с телесной формой (в нервной системе с нервными волокнами), может быть отнесен к химическим процессам.

Простейшие эмоции, сопровождающие почти каждый нервно-психический акт, – это эмоция удовольствия и неудовольствия. Каждый рефлекторный нервный процесс начинается определенными химическими или физико-химическими изменениями в чувствительных окончаниях нервно-рефлекторной дуги. По теории Лазарева, это – изменения в равновесии простых неорганических ионов – может быть, кальция и натрия, а может быть, гидроксильных и водородных ионов, самых энергичных по своему воздействию на химические, в особенности коллоидальные, и на физиологические процессы. Следует думать, что и ответная реакция при рефлекторных актах сопровождается соответствующими химическими процессами; возможно, что здесь также имеет место изменение соотношения между водородными гидроксильными ионами, и это нарушение равновесия между ионами передается в кровь, сопровождаясь в одном случае (напр., при приближении к нейтральному пункту) ощущением удовольствия, а в противоположном случае – ощущением неудовольствия. Конечно, это конкретное указание на определенные действующие здесь ионы не может быть доказано в настоящий момент. За это, однако, говорит, пожалуй, то обстоятельство, что при сильных эмоциях, напр. при нарастающем гневе, значительно учащается дыхание, как раз являющееся регулятором концентрации водородных ионов в крови; наоборот, при эмоции радости дыхание задерживается или даже совсем останавливается. Было бы очень интересно попытаться определить реакцию крови у животных, находящихся в длительном состоянии повышенной эмоции. Может быть, здесь и удалось бы обнаружить отступление от обычно совершенно неизменной истинной реакции крови, близкой к нейтральной.

Красивую картину химического процесса эмоции можно нарисовать для эмоции страха на основании исследований американского физиолога Гаммета. Этот исследователь установил прежде всего, что у крысы кровь действительно химически изменяется после длительного действия эмоции страха, которую он вызывал, непрерывно раздражая и пугая дикое животное. Кусочек кишечника нормальной крысы, будучи положен в физиологический раствор, сокращается под влиянием действия соды; при тех же условиях кусочек кишечника испуганной крысы растягивается. Развивая далее теорию этого химического изменения крови, сопровождающего эмоцию страха, Гаммет приходит к заключению, что при страхе имеет место повышение мышечного тонуса, при котором, по-видимому, выделяется в кровь так называемый метил-гуанидин, вещество очень ядовитое, благодаря раздражающему действию на нервную систему. Чем длительнее действие страха, тем больше метил-гуанидина выделяется в кровь, тем более отравляется нервная система. При искусственном введении метил-гуанидина в кровь Патон и его сотрудники вызывали экспериментально тетанию и смерть животного; они предполагали, что метил-гуанидин скопляется в месте соединения нерва с мускулом, чем и объясняется повышенная возбудимость и появление судорог. Также тетания возникает у животных и при экспериментальном удалении околощитовидных желез, причем и в крови и в моче можно констатировать после операции скопление метил-гуанидина. Из этого Патон выводил заключение о значении околощитовидных желез как органа, инкрет которого ускоряет процесс превращения метил-гуанидина путем ацетилирования в креатин, соединение, совершенно безвредное для организма.

С точки зрения Гаммета, выделение метил-гуанидина сопровождает эмоцию страха. У нормального животного отравление, сопровождающее эту эмоцию, обезвреживается благодаря гормонам околощитовидной железы. Что же произойдет, если у животного удалить околощитовидную железу и вызывать у него эмоцию страха? Гаммет со своими сотрудниками поставил несколько серий таких опытов. Он взял три группы белых крыс: 1) обычных лабораторных животных, которые в течение ряда поколений содержались в клетках, не подвергаясь, однако, специальному приручению и достаточно пугливых; 2) хорошо прирученных, в течение нескольких поколений содержавшихся поблизости от человека и совершенно утративших пугливость; 3) диких серых крыс, с особенно развитою пугливостью. У всех этих трех групп были вырезаны околощитовидные железы, причем крысы первой и третьей групп предварительно выдерживались некоторое время в состоянии тревоги. В результате из особей первой группы (обычных лабораторных крыс) в течение первых двух суток погибло от тетании 79 %, в то время как во второй группе (прирученных) – только 32 %, а в третей (особенно диких, пугливых) – 90 %. Это означает, что чем сильнее эмоция страха, тем более отравляется организм метил-гуанидином, тем более высока потребность в обезвреживающей деятельности околощитовидной железы.

Таким образом, описываемые факты рисуют нам следующую схему химических процессов, соответствующих эмоции, в данном случае страха. Под влиянием тех или иных рефлексов, протекающих у крысы в сфере нервно-психической (напр., от раздражения щипками или даже просто присутствием человека), через посредство симпатической нервной системы раздражаются те или иные группы клеток (в данном случае происходит повышение мышечного тонуса), в результате чего в кровь выделяется отравляющее весь организм вещество (метил-гуанидин), которое повышает раздражимость и может вызвать тетанию, если не будет своевременно обезврежено благодаря регулирующей деятельности околощитовидной железы. Очевидно, что не все особи одного и того же вида (крысы, люди) в равной степени подвержены эмоции страха. Разница может зависеть от причин фенотипного характера (образование привычек, приручение), и в таком случае такие особенности не входят в понятие наследственной конституции. Или же индивидуальные различия – наследственного генотипного происхождения, и в таком случае могут быть обусловлены или конституционной высотой мышечного тонуса, а стало быть, и энергией образования метил-гуанидина, или наследственной активностью околощитовидной железы. Весьма вероятно, что по отношению к эмоции страха существуют резкие видовые различия между белыми и серыми мышами, между близкими видами хищных (волк и собака) и пр. Было бы очень интересно проследить путем скрещивания близких форм генотипную формулу для интенсивности этой эмоции, и заранее можно предвидеть, что в состав этой формулы должны войти, по крайней мере, два гена (интенсивности мышечного тонуса и активности околощитовидной железы). Конечно, такое изучение осложняется возможностью фенотипных вариаций под влиянием внешней обстановки. Но, если бы удалось выработать методику для количественного микрохимического анализа метил-гуанидина в крови и получить массовые анализы крови у большого числа людей, мы могли бы построить соответствующие кривые вариаций и по числу вершин этих кривых разделить людей на группы по интенсивности эмоции страха.

Интересной задачей для будущих исследователей является анализ всех других эмоций: удовольствие, веселье, радость, восторг, вдохновение, неудовольствие, уныние, печаль, глубокая скорбь; застенчивость и стыд, надежда и отчаяние; тревога, забота, страх и ужас; раздражение, гнев и бешенство; зависть и ревность – все это разные формы более или менее близких между собою или далеких эмоций, и есть основания думать, что в основе каждой из них лежит отравление крови теми или иными специфическими ядами. Сходство между каждым сильным аффектом и отравлением весьма яркое. Сердце или неудержимо бьется и при сильнейшем аффекте (ужас, бешенство, надежда) может или буквально разорваться от переполнения кровью, или в других случаях внезапно останавливается (обморок при внезапной радости). В основе ряда эмоций лежит, без сомнения, усиленное выделение адреналина в кровь из надпочечников и соответствующее повышение возбудимости сосудосуживающих нервов – человек бледнеет, конечности его холодеют; в других случаях происходит, наоборот, расширение периферических сосудов, кровь приливает к лицу, что так характерно для разнообразных эмоций: происходит, по-видимому, отравление теми или иными веществами, действующими на сосудорасширяющие центры. Конечно, эти процессы могут быть объединены и непосредственным распространением нервного раздражения от рефлекторного процесса на сосудодвигательные нервы, но, по-видимому, значительную роль играет и химическая регуляция через посредство желез внутренней секреции, которым при тех или иных мозговых рефлексах передается возбуждение через вегетативные нервы. При конституционной ваготонии или симпатикотонии, т. е. при большей индивидуальной возбудимости пилокарпинового или адреналинового отдела вегетативной нервной системы, эмоции проявляются у разных людей совершенно различно и производят разной силы эффекты на общую деятельность организма. С другой стороны, люди с конституциональной гиперфункцией адреналиновой железы должны более ярко обнаруживать эмоции, связанные с повышением адреналина в крови, а эмоции, сопровождаемые выделением в кровь сосудорасширяющих гормонов, у них скоро потухают. Вероятно, уменье владеть собою и сдерживать свои эмоции с проявлениями расширения сосудов сводится к воздействию со стороны нервно-психической сферы на работу адреналиновой железы, и это воздействие определяется в значительной степени врожденными конституционными особенностями.

Выше мы привели данные, которые позволяют с некоторой вероятностью предполагать, что при эффективном завершении каждого рефлекторного процесса возникают перемещения простейших ионов в области окончаний двигательного нерва; весьма вероятно, что здесь изменяется реакция, т. е. отношение между H– и OH-ионами. И в результате этого раздражается дыхательный центр и вызывается состояния диспноэ или апноэ, столь характерные для разных эмоций. Но изменение реакции крови быстро выравнивается благодаря дыханию; если же оно происходит в лимфатической жидкости, то может долгое время держаться неизменным по ту или другую сторону от нейтрального типа. В особенности широки границы изменений реакции цереброспинальной жидкости, как показывают непосредственные измерения у человека. Между тем вряд ли можно сомневаться в том, что химические особенности цереброспинальной жидкости должны отзываться на нервной деятельности. Химические изменения происходят здесь непосредственно вследствие выделений различных нервных клеток, и, по-видимому, имеется специальная железа внутренней секреции: plexus chorioideus, которой приписывается существенная роль в выделении цереброспинальной жидкости и изменении ее давления и которая стоит, по-видимому, в связи с пилокарпиновой парасимпатической нервной системой. При эмоциях отрицательного типа (неудовольствие, горе, страх и т. д.) происходит, по Ю. Бауэру, усиленное выделение из plexus chorioideus и повышение давления цереброспиальный жидкости; у субъектов с конституционной астенией этой эндокринной системы на этой почве в результате сильных эмоций возникают более или менее тяжелые головные боли, для облегчения которых приходится иногда выпускать избыток цереброспинальной жидкости путем пункции. Еще античные философы связывали раздраженное или мрачное настроение с работой пищеварительных желез. Эти воззрения сохранились как в обычном словоупотреблении, так даже и в научной терминологии: мы до сих пор говорим о желчном настроении и меланхолии (черной желчи). Хотя прямых научных доказательств в пользу участия пищеварительных органов в определении тех или иных эмоций у нас немного (при сильных эмоциях наблюдаются иногда колики, в особенности резкие при наличии печеночных камней), но все же, может быть, за старым предрассудком скрывается более глубокий смысл.

Щитовидную железу Ю. Бауэр называет «мультипликатором, который вставлен в круговорот вегетативной нервной системы, причем она, с одной стороны, выполняет свою функцию под влиянием нервной системы, а с другой стороны, своею деятельностью повышает раздражимость не только вегетативной, но и анимальной нервной системы». Благодаря такому положению щитовидной железы становится весьма вероятным, что она принимает участие в возникновении эмоций. Под влиянием нервнорефлекторных процессов она выкидывает в кровь свои гормоны, которые действуют возбуждающе на другие рефлекторные акты: этому вмешательству химических процессов в процессы чисто нервного характера и должно, как нам кажется, соответствовать эмоциональное возбуждение. Какие именно эмоции связаны с щитовидной железой, мы в точности не знаем, но не подлежит сомнению, что при гипертироидизме общая аффективность сильно повышена, а при гипотироидизме эмоции почти отсутствуют.

Весьма вероятно, что химическая природа некоторых эмоций в значительной степени определяется компонентами инкретов половой железы. Подобно щитовидной, и эта железа тесно связана с нервной системой, и на деятельности ее отражаются самые различные нервно-психические процессы, в результате которых и происходит, очевидно, то или иное количественное и качественное изменение ее инкреции. Кастрация животных и человека самым резким образом отражается на эмоциональной сфере. Сравнивая эмоции быка, в периоде его полового развития, и вола или, с другой стороны, евнуха и страстного мужчину, мы можем проанализировать, в состав каких именно эмоций входят элементы половой железы. Гнев, ярость, энтузиазм, ревность выступают здесь на первый план; с другой стороны, страх, уныние, зависть и многие другие эмоции выражены более или менее одинаково как при наличии, так и при отсутствии половой железы.

Связь надпочечной железы с нервной системой также может считаться доказанной экспериментально. Кошек приводили в нервное возбуждение лаем собаки и наблюдали у них повышение содержания в крови адреналина, которое влечет за собою целый ряд воздействий на нервную систему, сосуды и пр. (Кэнно и де ла Рац). И для человека по многим данным можно судить об увеличении адреналина в крови при разных эмоциях, но более точных данных о связи адреналина с определенными эмоциями у нас не имеется. Весьма вероятно также эмоциальное значение гормонов гипофизы. Франкль-Хохварт, изучая психические изменения у субъектов с опухолями гипофизы, пришел к заключению о наличии связи между инкреторной деятельностью гипофизы и веселым настроением; правда, позднейшие исследования как будто поколебали эту теорию гипофизарных настроений.

Как своеобразную эмоцию следует, по-видимому, рассматривать и сон, так как целый ряд данных заставляют нас считать сон результатом некоторого отравления организма. И. П. Павлов в своих последних работах сводит сон к «внутреннему торможению условных рефлексов» [70] . В его опытах сон экспериментально вызывается у собаки, если применять к ней сильный условный раздражитель, напр. на еду, не сопровождая его принятием пищи. По-видимому, когда сильное раздражение проводится с периферии к определенному мозговому центру и не в состоянии здесь переброситься на отводящие пути, то вокруг центра скопляются какие-то химические вещества, приостанавливающие нервную деятельность. При небольших количествах этих веществ тормозится лишь небольшой участок вокруг того нервного центра, который, получая раздражения, не освобождается от них, направляя нервный ток к мускулам (или железам). При максимальном выделении соответствующих химических веществ тормозится вся деятельность мозга, и наступает сон. При некотором промежуточном количестве этих тормозящих веществ или, может быть, при выделении специфически действующих веществ тормозятся все приводящие и все отводящие нервные пути, и нервный ток идет только между мозговыми центрами, чему, как будет изложено в следующем отделе, соответствует с психологической стороны процесс мышления, не сопровождающегося восприятиями и движениями. Здесь для нас существенно отметить, что, с развиваемой нами точки зрения, процессы частичного торможения, внимания, мышления и сна, как имеющие, по всей вероятности, чисто химическую основу, могут быть отнесены к химико-психическим эмоциям. Индивидуальные особенности во всех этих отношениях должны быть в таком случае включены в понятие темперамента. Опыты И. П. Павлова определенно показали, что способность торможения, как частичного, так и общего (сна) весьма различна у разных собак. Непосредственное наблюдение показывает, что наряду с людьми и даже целыми расами, почти неспособными сосредоточить на чем-либо своего внимания на сколько-нибудь продолжительный срок, есть люди (и расы), обладающие высокоразвитой способностью внимания. Менее очевидно, что у разных людей и разных рас совершенно различны способности к сосредоточенному мышлению, так как со стороны нельзя узнать, идет ли процесс мышления у неподвижного, не реагирующего на раздражения субъекта; но все же вряд ли можно сомневаться в том, что и способность к мышлению индивидуально колеблется в резких пределах. Индивидуальные особенности засыпания, длительности и характера сна также резко различны, и здесь, может быть, было бы легче, чем по отношению к остальным тормозящим процессам, собрать сведения о наследственном характере этих особенностей. В литературе описаны случаи, когда люди довольствуются в течение всей жизни коротким сном – в 4–5 часов в сутки – легко засыпают и спят глубоко. Семейные обследования в этих случаях должны разъяснить, имеем ли мы здесь дело с наследственной особенностью темперамента.

Было бы очень желательно собрать данные по генетике эмоциональности. По отношению к собственной семье это могут сделать многие, хорошо знающие характер всех членов своей семьи за два или три поколения (т. е., по крайней мере, хорошо знающие характер своих обоих родителей, а также собственных взрослых братьев и сестер). Существенно отмечать в таких анкетах возрастные изменения для всех членов семьи; в особенности изменения в переходном возрасте от юности к половой зрелости и в климактерическом периоде у женщин. Для каждого из членов семьи должна быть отмечена прежде всего общая эмоциональность: ярко или бледно выражаются эмоции? Следует, впрочем, помнить, что люди, не проявляющие ярко своих эмоций, далеко не всегда характеризуются вялостью эмоций, а нередко лишь отличаются уменьем подавлять их проявление, пуская в ход задерживающие нервные центры; эту сдержанность следует отличать от вялости.

Второй вопрос, на который должна ответить генетическая анкета, это: какие эмоции особенно характерны для членов данной семьи? Кто именно проявляет особенно жизнерадостное настроение и как это настроение изменялось в различные периоды жизни? Для кого, наоборот, особенно характерно мрачное, подавленное настроение? Нельзя ли некоторых членов семьи назвать определенно оптимистами, а других – пессимистами? Кто проявляет особенно ярко эмоции гнева, страха, печали, радости и т. д.? У кого определенное эмоциональное состояние длится долгое время, у кого эмоции, вспыхнувши, быстро затухают? Кто обнаруживал яркую смену эмоциональных настроений, переходя от жизнерадостности в одном возрасте к мрачной подавленности – в другом?

Если при таком генетическом анализе семьи по эмоциональности будут также собраны данные по характеристике статического темперамента и наиболее характерных влечений всех членов семьи, то собранные таким образом материалы могли бы быть использованы наукой. Евгенический отдел Института экспериментальной биологии [71] был бы весьма признателен лицам, которые согласились бы прислать эти материалы для сравнительной разработки.

4. Конституционные типы темпераментов

Генетический анализ статического темперамента, влечений и эмоций в конечной цели ставит своей задачей расчленить отдельные особенности характера на самостоятельные единицы, наследуемые независимо друг от друга (гены). Конечно, здесь, может быть, более, чем в какой-либо другой области генетики, мы встречаемся с тем очень большим затруднением, что фенотипное проявление генотипных свойств темперамента в высокой степени зависит от случайностей внешней обстановки, которая, конечно, для каждого отдельного человека складывается совершенно своеобразно. И все же мы с полной уверенностью можем утверждать, что и по генотипному, не зависящему от внешних условий составу вряд ли можно встретить в настоящее время людей с одинаковым во всех отношениях темпераментом; разве только среди однояйцовых близнецов.

Наука не удовлетворяется, однако, таким окончательным анализом. И прежде всего практические цели требуют разработки классификаций темпераментов, установления ограниченного числа более или менее ясно обрисованных конституционных типов. Конечно, мы заранее должны примириться с тем, что деление темпераментов по типам всегда будет только условным, и всегда останется большое количество индивидуальных темпераментов, которые не уложатся ни в один из конституционных типов, а равно и в пределах каждого типа окажется значительное разнообразие. Это – неизбежная особенность всякой классификации, и было бы грубой теоретической ошибкой предъявлять к какой-либо системе конституций иные требования.

Можно было бы, пожалуй, в основу классификации темпераментов положить эволюционный принцип. С этой точки зрения следовало бы разработать учение о расовых темпераментах. Темперамент есть чисто зоологическое свойство, и при желании можно у разных видов в особенности млекопитающих животных найти типичные видовые особенности темперамента, очень близкие к особенностям тех или других людей. Мы знаем виды животных с чрезвычайно медленными реакциями (черепахи, ленивцы) и, наоборот, очень живых (многие птицы, мыши), легко возбудимые и флегматичные виды, знаем видовые различия во влечениях у разных животных; виды, особенно прожорливые, виды нападающие и убегающие от врагов, виды с особенно сильным половым влечением, с теми или иными материнскими и семейными влечениями, с влечениями к обществу (стаду) и одиночеству, с влечением к активности и играм. Народная наблюдательность различает у разных животных типичные для человека эмоции, оттуда известные сравнения: труслив, как заяц, храбр, как лев, бешен, как бык и т. д. Весьма вероятно, как это уже отмечалось нами, что и химическая основа всех этих видовых особенностей темперамента у животных в существенных чертах та же, что и у человека. Это обстоятельство создает возможность поставить проблему генетики темперамента на экспериментальную почву, избравши для скрещивания более или менее богатые разнообразием темпераментов виды, как, напр., собак разных пород.

Не подлежит сомнению, что у разных человеческих рас мы также можем подметить различия в темпераментах. Мелкие расы, стоящие на низкой степени культуры, дали бы для такого анализа очень интересный материал. Сравнивая особенности темперамента у жителей небольших тропических островов, находящихся в очень сходных внешних условиях и на одной и той же стадии культуры, мы, конечно, и здесь найдем типичные расовые особенности. Но чем крупнее раса, тем более среди ее представителей встречается различий в темпераменте, в особенности если раса смешанная, как все культурные расы. И, конечно, среди евреев мы найдем ту же гамму разнообразнейших оттенков темперамента, как среди норвежцев, китайцев или североамериканских индейцев или папуасов. Но все же мы можем даже великоросса из Владимирской губернии противопоставить по темпераменту жителю Полтавской губернии, охарактеризовать средний тип современного грека, армянина, неаполитанца, парижанина, провансальца, бретонца и т. д. И в такой характеристике далеко не все отличия темперамента будут зависеть от стадии культуры и политико-экономических условий существования данного народа. Но эволюционная история всех этих в высокой степени смешанных рас настолько сложна, что мы не в состоянии в ней разобраться сколько-нибудь точно, а потому и ставить расовый принцип в основу классификации конституционных типов было бы крайне непрактичным.

Медицина в настоящее время усиленно разрабатывает проблему типов физической конституции, преследуя при этом чисто практические задания: установить небольшое число ярко очерченных конституционных типов, которые, будучи широко распространены, отличаются друг от друга определенными комплексами важных с точки зрения медицины признаков. При этом ряд внешних и внутренних признаков, несомненно генетического происхождения, вроде, напр., окраски и строения волос, обыкновенно совершенно отбрасывается, так как очевидно, что их распределение в строгой корреляции с практически важными комплексами генов не стоит. С другой стороны, приходится мириться с тем, что вне немногих крупных конституционных типов остаются многочисленные более мелкие типы вплоть до индивидуальных конституций, а также и с тем, что наиболее распространенные комплексы генов часто представлены не полностью и распадаются. С теоретической стороны относительную прочность известных комплексов генов, на которой основано все учение о конституциях, можно объяснить всего проще одною из двух гипотез. Или соответствующие комплексы генов занимают определенные небольшие участки в одних и тех же из 24 парных хромосом человека, а потому при созревании гамет происходит обычно лишь обмен между целыми комплексами без расщепления и кроссинговера; может быть, к таким конституционным комплексам генов, целиком замещающим друг друга, следовало бы применить современное учение о «множественных аллеломорфах». Или в конституционных типах мы имеем дело только с кажущимся фенотипным расчленением признаков, а на самом деле в генотипе всему этому комплексу признаков определенной конституции соответствует один или немного генов, определяющих, напр., развитие той или иной эндокринной железы, функция которой сказывается на определении целого ряда внешних признаков, развитие которых зависит или непосредственно от этой железы или от других эндокринных желез, стоящих с данной железой в определенной корреляции. Роль эндокринных желез в определении медицинских типов конституции человека настолько очевидна, что эта последняя точка зрения при углублении наших знаний о функции эндокринных желез могла бы быть положена в основу учения о конституциях, как физических, так и химико-психических.

Конечно, мы еще не скоро соберем достаточно данных по изучению темперамента у десятков тысяч индивидуумов, чтобы поставить выделение наиболее стойких конституционных типов на строго научную почву. А пока, может быть, и уместно использовать многовековой эмпирический опыт, приводящий к установлению четырех обычных типов темперамента: холерического, сангвинического, флегматического и меланхолического. Мы уже видели, что в основе такой классификации лежит правильное расчленение по основным особенностям химико-психической статики темперамента.

Холерики и сангвиники характеризуются повышенной скоростью реакций; флегматики и меланхолики – пониженной. Возбудимость холериков и сангвиников, по-видимому, в равной мере повышена, но реакции холериков более устойчивы, а сангвиники легко утомляются; по-видимому, и те и другие отличаются гипертироидизмом и гипергонадизмом, обнаруживают сильные влечения и сильные, у холериков, может быть, сдерживаемые, эмоции. Флегматики могут быть охарактеризованы, как люди евнухоидного темперамента с низкой возбудимостью и с вялыми эмоциями и влечениями; эта конституция характеризуется недостаточным развитием половой и щитовидной железы. Меланхоликам можно приписать в отличие от флегматиков повышенную возбудимость и утомляемость, и этими особенностями они приближаются к сангвиникам, главным отличием от которых, кроме пониженной скорости реакций, у них является подавленное настроение вместо сангвинического веселого; стало быть, здесь можно подозревать, кроме частичного гипертироидизма, еще какую-то особенность гипофизы. Близость между сангвиническим и меланхолическим темпераментами подтверждается также частым соединением обоих у одного и того же субъекта в разные периоды жизни (маниако-депрессивный психоз). Возможно, что наряду с этими четырьмя конституциональными типами следует выделить еще пятый – средний, или нормальный.

Именно на последнюю точку зрения становится Ч.Б. Дэвенпорт в своем труде о наследовании темперамента (The feebly inhibited, 1915). На основании изучения нескольких десятков генеалогий он приходит к заключению, что все эти пять конституционных типов определяются различными комбинациями двух генов, из которых один E обозначает усилителя возбудимости, а другой С повышает угнетенное настроение до нормально-веселого. Таким образом, для нормального темперамента Дэвенпорт дает формулу – ееСС; для холерического – ЕЕСС, для сангвинического – ЕеСС, для флегматического – ЕеCc, для меланхолического – eеcc. Вряд ли можно сомневаться в том, что все эти формулы слишком примитивны, не удовлетворяют даже простейшим требованиям психогенетического анализа.

С другой точки зрения подходит к изучению конституциональных темпераментов немецкий психиатр Э. Кречмер [72] . Исходным пунктом для своего анализа он берет две типичных картины психических заболеваний – маниако-депрессивный и схизофренический психозы. Для первого в его яркой форме является характерной периодическая (циклоидная) смена возбужденно-веселого и подавленного состояния при обычно более или менее благополучном исходе заболевания; при втором – скачкообразные перемены темперамента в одном определенном направлении, заканчивающиеся обычно прогрессивным слабоумием. Подвергая подробному анализу своих пациентов обоих типов, Кречмер рисует очень сложную картину психических и физических свойств для каждого из них, а также для различных оттенков обоих типов. Далее, изучая родственников своих больных, а также состояния, предшествующие заболеванию, Кречмер находит возможным распространить те же два психологических типа и на совершенно «нормальных» людей и, в конце концов, приходит к тому заключению, что все люди, за исключением немногих отступающих групп, делятся по темпераменту на два типа: циклоидных и схизоидных, с различными вторичными подразделениями этих типов. Эти два основных типа темперамента Кречмер связывает с определенными типами физической конституции и приписывает схизоидный темперамент всем людям с астенической или атлетической конституцией и циклоидный темперамент – людям с пикнической конституцией. К группе с циклоидной и пикнической конституцией относятся, между прочим, общественные жизнерадостные люди, часто с выдающимися организаторскими способностями, трезвые реалисты, бытописатели, прозаики, натуралисты-наблюдатели, руководствующиеся главным образом зрением; из выдающихся людей автор относит сюда: М. Лютера, Г. Кёллера, Ф. Рейтера, мать В. Гёте, А. Гумбольдта, Ч. Дарвина, Р. Мейера, Бунзена, Л. Пастера, Р. Коха, В. Сименса (основателя электротехнич. промышленности), Мирабо, Блюхера и т. д. К группе с схизоидной и астенической или атлетической конституцией принадлежат одинокие, самоуглубленные люди, нередко странного, желчного или экзальтированного характера, лирические поэты, метафизики-теоретики, математики и музыканты; из общеизвестных имен Кречмер называет здесь Гейне, Вольтера, Ницше, Ибсена, Гауптмана, Стриндберга, Толстого, Достоевского, Шиллера, Микельанджело, Коперника, Лейбница, Ньютона, Фарадея, Канта, Спинозу, Руссо, Савонаролу, Кальвина, Робеспьера и т. д.

Анализируя генеалогии больных с ясно выраженным схизоидным психозом, Гофман пришел к выводу, что этот психоз определяется сочетанием трех особых генов; Т. И. Юдин предполагает для циклоидного психоза также три гена. Как будто отсюда можно вывести, что принадлежащие к соответствующим семьям схизотимики и циклотимики характеризуются одним или двумя из тех трех генов, которые, встречаясь совместно, определяют соответствующий схизоидный или маниако-депрессивный психоз.

Идея, положенная Кречмером в основу его классификации темпераментов, – стремление на основании анализа резких аномалий подойти к пониманию «нормальных» состояний, – представляет, конечно, значительный интерес. И вероятно, некоторое время будут увлекаться обрисованной им возможностью, на основании немногих легко уловимых внешних признаков пикнической (артритической) или астенической конституции судить о наследственных особенностях темперамента. Но пока это – лишь живо набросанные картины, далекие от научной обоснованности и ясности понятий. По-видимому, нам придется еще долго работать над углублением наших знаний по функции желез внутренней секреции, по их влиянию на химико-психические процессы и по их генетике, раньше, чем будет разработана обоснованная и имеющая действительно практическое значение классификация конституционных темпераментов.

Глава III

Нервно-психические особенности

Нервно-психическая деятельность, подобно химико-психической, регулирует поведение человека в связи с изменениями окружающей среды, но в противоположность последней она чрезвычайно специализирована и распадается на бесконечное число элементарных актов, притом же со своей физической стороны строго локализированных в определенных участках тела. Эти элементарные нервно-психические акты – рефлексы, материальным субстратом которых является непрерывная рефлекторная дуга, твердая нервная фибрилля, начинающаяся воспринимающим рецепторным органом чувства и заканчивающаяся отвечающим эффекторным концом в определенном двигательном или железистом органе. Благодаря своему твердому агрегатному состоянию рефлекторная фибриллярная дуга является одним из самых прочных образований в теле человека – не менее прочным, чем кости или соединительнотканные волокна сухожилий и связок – и, раз возникнув в организме, может сохраняться неизменной в течение всей жизни до самой смерти, не подвергаясь разрушению при самых разнообразных химических изменениях, происходящих при обмене веществ. Нервное раздражение, протекающее вдоль фибрилли с определенною скоростью, является, по-видимому, диффузионным током ионов в тончайшем поверхностном жидком слое протоплазмы, соприкасающемся с фибриллей. Этот нервный ток с физико-химической стороны, по-видимому, более или менее однороден для всех рефлекторных дуг, и во всяком случае величайшее разнообразие нашей нервно-психической деятельности объясняется не разнообразием физико-химических особенностей нервного тока, а чрезвычайной морфологической сложностью сети рефлекторных дуг в нашей нервной системе, перед которою вся совокупность телеграфных и телефонных проводов на земной поверхности кажется простою.

Часть своих рефлекторных дуг человек получает в готовом сложившемся виде по наследству от предков; им соответствуют врожденные безусловные рефлексы И. П. Павлова. Они более или менее сходны у всех людей, различающихся друг от друга в этом отношении не более, чем по другим структурам своего тела. Другая часть рефлекторных дуг формируется в течение жизни человека в зависимости от случайностей его существования, причем из жидких протоплазматических связей между частями врожденных фибриллярных дуг выпадают скелетные фибрилли, сначала непрочные и легко вновь растворяющиеся, а при повторных опытах – «запоминании» – приобретающие предельную прочность врожденных рефлекторных фибриллярных дуг; это – процесс образования условных рефлексов, так ясно анализированный с физиологической стороны И. П. Павловым. Физико-химические процессы диффузии ионов вдоль фибриллей здесь, по-видимому, те же самые, что и при безусловных рефлексах. Сравнительное однообразие физико-химической стороны нервной деятельности [73] является, по нашему мнению, резким контрастом с разнообразием химических процессов при химико-психической деятельности, которая, с другой стороны, не имеет столь сложной структурной основы [74] .

Таким образом, особенности безусловных рефлексов, если мы их обнаруживаем у разных индивидуумов, являются по большей части наследственными, если только они не возникают вследствие более или менее случайных повреждений во время развития и жизни человека. Это относится как к элементарным простым рефлексам вроде коленного или зрачкового, так и к связанным в длинные цепи комплексам безусловных рефлексов, которые мы называем «инстинктами» и которые так изумляют нас у насекомых. У человека и высших позвоночных безусловные рефлексы и инстинкты отступают на второй план, и нервно-психическая деятельность здесь заполнена главным образом условными рефлексами, которые, как все благоприобретенные признаки, по наследству не передаются. Человек рождается на свет без всяких условных рефлексов, но он получает от своих родителей лишь определенные способности к образованию условных рефлексов в форме большего или меньшего количества более или менее способных к образованию новых рефлекторных дуг нейронов, расположенных в различных нервных центрах. Поэтому и по отношению к условным рефлексам, главной основе нашей нервно-психической деятельности, мы можем говорить о врожденных способностях.

1. Безусловные рефлексы и «инстинкты»

Ввиду того, что в жизни человека исключительно важную роль играют условные рефлексы, оказывается нелегким обнаружить в его нервно-психической деятельности такие рефлексы, с которыми он рождается и которые совершенно не изменяются в течение жизни, не поддаваясь влиянию опыта и научения. Безусловные рефлексы мы находим по большей части среди таких нервно-психических явлений, которые мы совсем не воспринимаем с их психической стороны, так как они не доходят до нашего сознания. Но было бы неправильным на этом основании исключать их из нервно-психической деятельности: мы должны лишь рассматривать их как самые элементарные, наиболее легко поддающиеся анализу нервно-психические акты. Когда мы наблюдаем у животных какие-либо рефлексы, мы никогда не можем сказать: сопровождаются они сознанием или нет. Основную функцию нервно-психической системы – служить регуляторами поведения животных в зависимости от изменения внешней среды – они выполняют в полной мере.

При исследовании нервных больных врачи всегда обращают внимание на определенные сухожильные рефлексы ноги: пателлярный, ахиллесов и трицепсовый. В некоторых случаях эти рефлексы оказываются значительно ослабленными, а иногда и совсем отсутствуют. Это может служить указанием на общее физиологическое состояние нервной системы, особенно в тех случаях, когда все три рефлекса одновременно ослабли. Но случается, что у того или иного субъекта отсутствует лишь один из этих рефлексов и ни о каком физиологическом заболевании не может быть речи. Тогда приходится заключить о конституциональном недостатке или выпадении определенной рефлекторной дуги. Нередко отсутствие этих рефлексов наблюдалось у субъектов с другими конституциональными недостатками, и Ю. Бауэр склонен рассматривать такое отсутствие рефлекса как определенную стигму дегенеративной конституции. Было бы в высшей степени интересно подвергнуть эти признаки полному генетическому анализу, определить на большом количестве субъектов % лиц, обнаруживающих отсутствие одного, двух или всех трех из этих рефлексов, и подвергнуть такому же обследованию полные семьи аномальных субъектов с целью выяснить законы менделирования этих признаков. Точное изучение корреляции между отсутствием признака и теми или иными симптомами дегенеративной конституции повысит интерес такого исследования для врача, который взялся бы за научную разработку этой темы. Столь же интересной темой является генетическое изучение корнеального и рвотного (на прикосновение к глотке или мягкому нёбу) рефлексов. Ю. Бауэр находит, что оба они могут отсутствовать и у здоровых людей, но чаще это отсутствие их оказывается стигмой общего, дегенеративного состояния.

Ю. Бауэр обращает далее внимание на широкое распространение среди тирольцев (как вполне здоровых, так и с признаками дегенеративной конституции) одного явления, которое он называет «псевдобабинским феноменом». При почесывании подошвы у большинства людей возникает сгибание пальцев ноги книзу, но у некоторых субъектов большой палец поднимается при этом кверху. Этот чисто спинномозговой рефлекс отличается от настоящего феномена Бабинского взрослых, при котором, по-видимому, играет роль некоторое поражение высшего церебрального механизма. По Ю. Бауэру, у новорожденных и грудных детей наблюдается нормально феномен Бабинского – реакция на щекотку подошвы поднятием кверху большого пальца с веерообразным растопыриванием остальных. С возрастом этот рефлекс подавляется вмешательством церебрального механизма через посредство пирамидных путей. При патологическом изменении последних феномен Бабинского восстановляется и у взрослых. Но псевдобабинский феномен, отличающийся отсутствием растопыривания пальцев, наблюдается в течение всей жизни у нормальных субъектов, у которых надстройка рефлекторной дуги до пирамидальных путей конституционально задержана. Семейное обследование подобных аномалий весьма желательно.

У Трёмнера [75] собраны указания на ряд подобных случайных аномалий рефлексов у совершенно здоровых людей, вроде сокращения брюшных кожных мышц при поглаживании ляжек и спины, что показывает на развитие здесь особой рефлекторной дуги, отсутствующей у большинства людей. Интересно также, что во многих случаях рефлекторные дуги на одной стороне тела развиты нормально, а на другой – соответствующие рефлексы отсутствуют. Этот факт напоминает другое более общее явление, также обнаруживающее наследственные вариации у разных субъектов: преимущественное развитие то правой, то левой руки.

Невролог, который взял бы на себя задачу подвергнуть детальному обследованию безусловные рефлексы у большого количества субъектов – напр., школьников – и в случае обнаружения у них тех или иных аномалий распространил бы такое же обследование на их родителей, братьев, и сестер, выполнил бы очень интересную и важную работу. Небольшая и недостаточно глубокая литература по этому, вопросу собрана в книге Ю. Бауэра «Die konstitutionelle Disposition zu inneren Krankheiten», Berlin 1921. При такой работе удастся, конечно, натолкнуться на многие методы невропатологического исследования больных и обнаружить те или иные стигмы дегенеративной конституции.

Другого рода исследование по генетическому анализу безусловных рефлексов могло бы быть проведено в родильных и воспитательных домах, где новорожденные и грудные дети содержатся при однообразных внешних условиях. Здесь можно было бы поставить наблюдения и эксперименты над первым проявлением безусловных рефлексов в области питания молоком матери, так и иного рода пищей с целью выяснить индивидуальные вариации безусловных рефлексов и подвергнуть их статистической разработке. При таком исследовании надо, однако, помнить о легкости образования условных рефлексов, благодаря чему можно легко впасть в ошибку.

Такое исследование было бы особенно желательно, потому что дало бы нам материалы по генетике вкуса и по физиологии одного из наиболее темных органов чувств. Параллельные эксперименты следовало бы поставить зоологам над безусловными рефлексами в области вкуса, напр. у гусениц бабочек, хотя бы у обыкновенного шелковичного червя. Переводя их от обычного кормления листьями тутового дерева на другую пищу (скорцонеру и пр.) мы, вероятно, могли бы выделить такие генотипы, которые обладают безусловными рефлексами исключительно к листьям тутового дерева, и такие, вкусы которых менее специализованы; таким образом можно было бы закрепить новые расы.

К экспериментам над животными придется прибегнуть для того, чтобы разъяснить генетику инстинктов. Дело в том, что у человека инстинкты играют совершенно второстепенную роль в сравнении, напр., с насекомыми. Поэтому нервные физиологи, изучающие нервно-психические явления у человека, так чуждаются понятия об инстинктах, приписывая ему какой-то нереальный метафизический характер; для биолога же это – определенный научный термин, который применяется к реакциям поведения животных, слагающимся из длинной цепи связанных между собою безусловных рефлексов, направляемых химико-психическим (напр., половым) влечением. Для пояснения можно указать на генетический анализ строительного инстинкта жуков-листовертов, проведенный М. П. Садовниковой в ее докладе на съезде русских зоологов в декабре 1922 года. У нас встречается несколько видов таких жуков: березовый, тополевый и осиновый долгоносики (Rhynchites betulae, Rh. populi, Ph. betuleti), а также Apoderus coryli и Attelabus curculionoides. До созревания половых продуктов они кормятся на листьях, не обнаруживая строительных инстинктов. Половое влечение, т. е., очевидно, изменение химизма крови, вызванное созреванием яиц, вызывает у самок ряд сложных безусловных рефлексов, различных для каждого из пяти указанных видов. Березовый листоверт-самка, в сопровождении самца, не участвующего в постройке, выбирает молодой листочек березы и прежде всего прокалывает его черешок, так что листок спадает (1-й безусловный рефлекс); затем обходит вокруг всего листка по его краю (2-й б. р.); прогрызает верхнюю часть листка поперек до средней жилки, начиная от края, причем разрез имеет вид стоячего латинского S (3-й б. р.); переходит на другой край и прогрызает вторую половину разреза, начиная от края также до средней жилки в виде лежачего латинского S (4-й б. р.); спустившись на нижнюю часть листка, держащуюся только на средней жилке, свертывает ее в продольную висячую трубочку (5-й б. р.); откладывает внутри трубочки несколько яичек (6-й б. р.); запечатывает нижний открытый конец трубочки (7-й б. р.) и улетает. При более подробном изложении можно было бы некоторые из перечисленных рефлексов разложить дополнительно на отдельные акты. Для всех особей Rh. betulae отдельные рефлекторные акты идентичны, но у других видов некоторые из них (напр., 3-й, 4-й, 7-й) выпадают или заменены другими. М. П. Садовникова наблюдала у трех видов долгоносиков возникновение 8-го безусловного рефлекса в цепи строительного инстинкта; а именно: некоторые особи по окончании постройки поднимаются на черешок листка и перегрызают его, так что трубочка вместе с отложенными яйцами падает на землю. Если бы оказалось возможным скрестить самок, перегрызающих черешок, с самками, выведшимися из тех трубочек, которые остались висеть на дереве, то мы выяснили бы, является ли рефлекс отгрызания черешка доминантным или рецессивным признаком. Таким путем, мне кажется, следует изучать генетику инстинктов, совершенно лишающихся при таком подходе мистического, нереального характера. Ясно, что во всем описанном ряде все рефлексы – действительно безусловные, врожденные, не требующие опыта и обучения, и все основаны на связанных так или иначе между собою рефлекторных фибрильных дугах, которые подобно другим морфологическим признакам входят в характеристику вида. Условным рефлексам здесь места нет.

У человека нечто подобное инстинктам можно найти лишь в половом акте и, пожалуй, в физиологии поддержания равновесия; в большинстве же случаев сложные реакции поведения у человека сводятся к ряду условных рефлексов. И даже в области автоматического поддержания равновесия, которое не совсем совпадает с понятием инстинкта, условные рефлексы, основанные на привычках и обучении, играют весьма важную роль. Все же мы с полным правом можем говорить о врожденной ловкости, способности к эквилибристике, которая также может быть в известной степени отнесена к психическим способностям. Не подлежит сомнению, что та или иная степень ловкости характеризует не только отдельного субъекта, но и целые расы.

2. Условные рефлексы

Условные рефлексы приобретаются каждым животным в течение его индивидуальной жизни и по наследству не передаются. Если бы требовались еще новые доказательства тому, что благоприобретенные признаки не передаются по наследству, то мы нашли бы их в самой ясной и недвусмысленной форме при изучении условных рефлексов. Все попытки доказать наследуемость условных рефлексов вытекают из незнакомства с точными методами генетики [76] .

Но эта непередача потомству условных рефлексов отнюдь не исключает возможности говорить о врожденной способности образовывать те или иные группы рефлексов. Способности к образованию определенных условных рефлексов определяются следующими тремя факторами: а) закрепленным наследственно типом строения рецепторных нервных аппаратов; б) конституционным типом строения эффекторных нервных аппаратов, заканчивающихся в мышцах и железах, и в) большим или меньшим развитием разнообразных ассоциативных центров низшего и высшего порядков, которые могут вступать в связь как между собою, так и с предуготованными рецепторными и эффекторными органами. Скорость, с которою образуются новые условные рефлексы, т. е., с моей точки зрения, выпадают связующие твердые (из гидрожела) фибрилли внутри жидких (из гидросола) протоплазматических отростков, определяется, конечно, общими химическими свойствами данного организма, т. е. относится уже к химико-психическим свойствам его темперамента.

а) Рецепторные способности

В области каждого чувства несомненны различные индивидуальные и групповые вариации среди людей, хотя эти вариации далеко еще недостаточно исследованы. Исследование этих вариаций затрудняется тем, что острота чувств значительно изменяется вследствие упражнения, а потому сравнивать можно только людей, у которых нельзя ожидать резких отклонений в ту или иную сторону вследствие особенностей их жизни. Это относится прежде всего к осязанию. Нельзя сравнивать тактильных особенностей кончиков пальцев у чернорабочего с огрубевшими руками и скрипача. Может быть, наиболее правильно было бы обследовать в этом отношении школьников одного и того же возраста, разделяя обычно при этом и горожан и деревенских ребят. При помощи простых методов исследования, применяя тактильный циркуль, можно было бы в короткое время получить значительное количество данных о тактильной способности каждого пальца и других областей руки, построить вариационные кривые и наметить группы, а затем перейти к посемейному обследованию. Подбор особей с высоко развитым чувством осязания производится в практической жизни нередко, напр. в прядильной или швейной промышленности; скульпторы и музыканты также должны обладать обостренным осязанием. Вероятно, резкое расслоение типов должно наблюдаться среди слепых, так как при отсутствии зрения чувство осязания должно, благодаря упражнению, развиваться до возможных максимальных пределов, и слепые от рождения, у которых пальцы тем не менее не обнаруживают высокого развития осязания, очевидно, принадлежат к наименее одаренному в этом отношении генотипу. Интересно также исследовать в этом отношении осязание подошвы ног и других частей кожи, а также волос. Температурное и болевое чувства также должны быть различно развиты у разных людей, и во всех этих отношениях можно ожидать расовых отличий. Ю. Бауэр отмечает, что у китайцев и арабов болевая чувствительность резко понижена: такое же понижение болевой чувствительности наблюдается, по его данным, у некоторых психопатов и преступников.

Без сомнения, различно также и мускульное, или кинэстетическое, чувство, которое было бы весьма полезно подвергнуть обследованию с теми же предосторожностями, пользуясь, напр., методом сравнительной оценки тяжестей. И здесь у слепых можно ожидать особенно высоких и в то же время резко различных цифр. Совместно с чувством равновесия мускульное чувство играет существенную роль в определении направления при устранении зрения. И эти измерения можно было бы поставить в широких размерах, и опять можно было бы ожидать встретить здесь особенности, типичные для рас. Различия в остроте вкуса особенно резко сказываются при наблюдении густаторов, специалистов по оценке чая, вина и пр. Лица, стоящие во главе соответствующих отраслей торговли и промышленности, хорошо знают, что густатором нельзя «сделаться», им надо «родиться». Для разъяснения генетики вкуса было бы очень важно обследовать семьи хороших густаторов, которые, по-видимому, являются вообще редкими типами. Может ли специалист по оценке вкуса чая специализироваться также и на оценке аромата вин, или же здесь играют роль отдельные гены? На этот вопрос мы не можем дать ответа без специальных исследований.

Обоняние у современного культурного человека не играет особенно большой роли, и мы здесь также можем ожидать большого генотипного разнообразия. Наиболее высокое развитие этого чувства следует искать у специалистов – парфюмеров, у слепых, а также у кочевых и охотничьих племен. Франкль-Хохварт [77] показал, что у человека в некоторых семьях отсутствие обонятельного чувства (аносмия) может быть наследственным; ф. дер Гевен-Леонард [78] наблюдал у себя качественные особенности обоняния наряду с дальтонизмом. Тщательное посемейное обследование людей, выдающихся в том или ином отношении по своему обонянию, обещает много новых любопытных данных. Параллельные опыты со скрещиванием собак разных пород могут выяснить основания генетического анализа обоняния, применимые и к человеку.

Роль, которую играет в психике человека чувство слуха, очень велика. Достаточно указать на то, что при врожденном отсутствии слуха при обычных условиях не появляется и речи, и если глухонемые в специальных учреждениях и научаются говорить, то все же речь остается бедной и несовершенной, а вместе с речью несовершенно и логическое мышление. Полная глухонемота может возникнуть вследствие различных заболеваний в детском возрасте или в утробе матери; в таком случае, конечно, не передается по наследству. Но, по вычислению Ленца, из 50 000 глухонемых, живущих в Германии, не менее 1/4 получили ее как конституциональный признак от родителей. Так как нередко случается, что от двух нормальных родителей родятся конституционально глухонемые дети, обыкновенно заключают, что глухонемота обязана своим происхождением рецессивному гену; другие исследователи полагают, что здесь может быть замешано и несколько генов, среди которых имеется и доминантный ген. Установление точных генеалогий глухонемых, с точным занесением в генеалогию и всех нормально слышащих членов семейства, с указанием родственных браков, которые здесь, как и при всяком рецессивном наследовании, играют важную роль, представляется очень важным. Известно, что среди некоторых рас глухонемота распространена более, чем среди других: так, в Берлине на 10 000 евреев приходится 27 глухонемых, а на то же число не евреев – только 6: вероятно, здесь особенно большую роль играют родственные браки среди евреев. Однако не только полная глухонемота, но и ослабление слуха накладывает резкий отпечаток на психику. Обыкновенная причина этого поражения слуха – наследственный отосклероз, который обозначается в период полового созревания и неуклонно прогрессирует; значительная часть случаев отосклероза приписывается доминантному гену. Причиной ослабления и полного исчезновения слуха может являться и постепенная атрофия слухового нерва, также иногда являющаяся наследственной, но в других случаях возникающая в результате сифилиса и в таком случае по наследству не передающаяся.

При нормальном слухе могут быть наследственно различны его особенности. Есть люди, которые прекрасно слышат шумы, человеческую речь, но совсем не разбираются в музыкальных тонах: для них не существует музыки. Это наблюдается у многих вполне культурных и даже высоко одаренных людей, которые воспитывались в музыкальной среде. Обыкновенно принимают, что музыкальный слух есть рецессивный признак, и от брака между двумя супругами, из которых один обладает музыкальным слухом, а другой лишен его, в одних случаях все без исключения дети, а в других, по крайней мере, половина детей лишены музыкального слуха; а если оба родителя одарены, то и все дети также обнаруживают музыкальный слух.

Но музыкальный слух может иметь много градаций – вплоть до наивысшей степени одаренности: абсолютного слуха. Было бы очень интересно получить точные данные по семейному обследованию людей с абсолютным слухом. Каждая точная генеалогия субъекта с абсолютным слухом могла бы найти место на страницах «Русского евгенического журнала» [79] .

Вряд ли можно сомневаться в том, что существуют и существовали ранее значительные расовые особенности музыкального слуха. В истории культуры разных народов музыка играет различную роль. Было бы неправильно думать, что расцвет музыки, который характеризует европейскую культуру за последние столетия, представляет собою лишь эволюционное развитие элементарной музыки древних культур.

Для многих исчезнувших рас современная музыка была бы, вероятно, совершенно недоступной, вследствие отсутствия музыкального слуха, как она остается недоступной и для очень многих – вероятно, значительного большинства – современных людей и рас, благодаря конституциональным особенностям их слуха.

Но среди всех чувств наибольшее влияние на психику человека оказывает, конечно, зрение.

Конституциональные особенности зрения нам известны значительно полнее, чем особенности других чувств, и в нашем распоряжении имеется гораздо более данных по генетическому анализу глаза и зрения, чем по отношению к большинству физиологических и морфологических признаков человека. К сожалению, эти данные относятся не столько к биологическим, сколько к патологическим признакам. Однако к последним вряд ли могут быть причислены самые обычные особенности зрения – близорукость и дальнозоркость.

Близорукость (миопия), как точно установлено в настоящее время, отнюдь не является результатом чтения на близком расстоянии в школьном возрасте, как думали еще недавно, но представляет собою типичную конституциональную особенность. Конечно, она не всегда зависит исключительно от чрезмерной кривизны хрусталика, но также и от кривизны роговицы и от расстояния хрусталика от ретины. В связи с этим генотип близорукости может в разных случаях определяться разными генами. Для некоторых случаев конституциональной миопии может считаться установленным, что она зависит от одного доминантного гена (Флейшер), в других случаях – от рецессивного гена (Штейгер, Клаузен, 1921), в третьих – от рецессивного гена, связанного с полом (Уорт и Освальд) [80] .

Конституциональная природа чрезмерной дальнозоркости, сопряженной с неспособностью разглядывать ясно близкие предметы, также несомненна, но генетически разобрана менее подробно. Во всяком случае, собирание сведений по распределению близорукости и дальнозоркости в семьях с указанием возраста весьма желательно. Особенно интересно было бы изучить в этом отношении демографически целые расы, вычисляя процентное отношение уклонений того и другого рода от нормы. Представляется вероятным, что существовали и, возможно, существуют и в настоящее время целые расы с преобладанием близорукости или дальнозоркости.

Может быть, в настоящее время благодаря употреблению очков и оптических инструментов влияние миопии и гиперопии на психику и не сказывается уже резко, но не подлежит сомнению, что ранее дело обстояло иначе. Мы можем с уверенностью сказать, что раса, состоящая из близоруких, должна выработать совсем иную культуру, чем раса дальнозорких. Для первой из этих рас будет совершенно недоступна астрономия без инструментов, а стало быть, и техническое приложение астрономии, и астрология, и конкретное представление о дали, перспективе, может быть, и бесконечности. Наоборот, все близкое телесное, все, что можно ощупать и видеть в одно и то же время, займет преобладающее место, и из всех искусств для такого народа самым близким явится скульптура.

Наоборот, раса дальнозорких, особенно хорошо приспособленных к жизни на бесконечных равнинах, раса, по преимуществу кочевая, может при высокой культуре создать астрономию, приложить к искусству перспективу, построить грандиозные памятники, необозримые для близорукого глаза, создать учение о бесконечности и т. д. Когда мы читаем у Шпенглера, на любопытных характеристиках которого я остановлюсь позднее, противоположение греческой, арабской и египетской культуры, то невольно приходит в голову самое простое объяснение: культура Греции создана близорукой расой, египетская и арабская – расами дальнозоркими. Однако правильнее будет разобрать этот вопрос в связи с анализом работы высших нервных центров, так как возможно, что здесь замешаны конституционные расовые особенности, относящиеся к высшей нервной деятельности.

Ряд других особенностей глазного яблока – астигматизм, чрезмерно выпуклая роговица, косоглазие, помутнение роговицы, неправильное положение хрусталика, чрезмерно малая величина, атрофия ретины (Retinitis pigmentosa), атрофия зрительного нерва, атрофия сосудистой оболочки, глаукома, катаракт, прирожденная слепота, куриная (ночная) слепота и дневная слепота – принадлежат несомненно к генотипным конституциональным особенностям. Хотя их наследование, согласно менделевским законам, изучено более или менее полно, но все же для устранения нередких противоречий необходимо собирание семейных данных о наследовании всех этих признаков, которые, конечно, не могут не отзываться более или менее резко на психологических особенностях субъекта. Но все это – резко патологические особенности, в большинстве случаев возникающие сравнительно в поздний период жизни человека, когда большая часть условных рефлексов уже сложилась. Для нас поэтому значительно интереснее такая особенность, как дальтонизм – неспособность различать зеленый цвет от красного. Это – типичная биологическая, а не патологическая особенность. Люди, обладающие ею, могут всю свою жизнь считать себя вполне здоровыми и нормально зрячими, и только тщательное испытание обнаруживает у них отличие от нормального видения. Притом же эта особенность распространена очень широко, гораздо шире, чем обыкновенно думают, по Грэноу, ею обладают до 3 % мужчин и около 0,3 % женщин: по Ф. Гессу, цифра эта несколько преувеличена, включая в себя не только полных дальтонистов, но и людей, у которых различение между зеленым и красным цветом выражено лишь в очень слабой степени. Было бы очень любопытно установить, как меняется этот процент в различных расах. Вполне возможно допустить существование таких рас, у которых дальтонизм является вполне нормальным явлением, так как сам по себе он не влечет за собою существенно вредных для жизни последствий; но, вероятно, культура, которую создала бы такая слепая на красный и зеленый цвет раса, была бы несколько своеобразной: ввиду бедности различимых таким народом красок, он не мог бы, например, развить красочную живопись, и изобразительное искусство его ограничивалось бы лишь скульптурой и архитектурой. Было бы интересно также детально проследить, какое влияние дальтонизм оказывает на психику отдельного человека, в смысле обеднения зрительных образов. Наследственность дальтонизма – типичная для связанных с полом рецессивных признаков, как и для куриной слепоты или гемофилии, только процент пораженных женщин выше, вероятно, вследствие большей распространенности дальтонизма среди населения.

Останавливаться на таких свойствах глаза, которые, подобно окраске радужины, являясь строго наследственными, не оказывают заметного влияния на психику, здесь неуместно; но альбинизм при бесцветных и окрашенных волосах (генотипные формулы аа и ее ) значительно ослабляет зрение, а стало быть, и влияет на психику, заставляет избегать солнечного света и таким образом определяет поведение и образ жизни. В Южной Америке существовало, а может быть, существует до сих пор, одно лесное индейское племя, для которого нормальным типом, по Реклю, был альбинизм. Следовало бы изучить, как эта особенность отразилась на образе жизни этого племени среди тропической природы и вечного солнца. Собирание генеалогий альбинизма весьма интересно в особенности по отношению к редкому сочетанию альбинизма глаз с окрашенными волосами, для которых Мансфельд допускает связанное с полом рецессивное наследование, в то время как у мышей и морских свинок соответствующий ген Е с полом не связан.

б) Эффекторные способности

Эффекторными органами нашего поведения являются, с одной стороны, мускулы, с другой – железы с наружной и внутренней секрецией. Для наших психических способностей особенно важное значение имеют волевые мышцы и эндокринные железы, а потому мы только на них и остановимся.

Наши мускулы имеют двоякую иннервацию, так как это не только органы движения, но и органы чувств, и не легко отличить в каждом отдельном случае, чему следует приписать ту или иную способность мускулатуры: развитию ее двигательной или чувствующей иннервации.

Анализ тончайшего нервного механизма человеческой руки заслуживает особенного внимания. Развитие руки, может быть, более, чем развитие какого-либо другого органа, сделало человека человеком, и расчленение иннервации руки сыграло важную роль в развитии человеческого мозга. Поэтому каждая мельчайшая подробность двигательного механизма руки заслуживает самого внимательного изучения. Предельные движения каждого пальца, пределы каждого поворота и сгиба должны быть тщательно изучены. Хиромантия не такая бессмыслица, как представляется с первого взгляда, и, действительно, много индивидуальных способностей, много черт характера может быть прочитано на руке, когда мы познакомимся во всех деталях с физиологией каждого отдельного движения. Пока мы можем только утверждать с полной уверенностью, что каждый человек имеет столь же отлично построенную руку, как различны лица всех людей, и что, кроме тех особенностей, которые возникают в результате того или иного рода деятельности, в руке есть очень много особенностей наследственных. Для каждого рода человеческой деятельности требуются специальные свойства руки, и дети, воспитанные в совершенно одинаковых условиях, распределяются по ремеслам («рукомеслам») и профессиям в значительной степени по врожденным способностям своей руки. Далеко не всякий ребенок может сделаться искусным портным, слесарем, кузнецом, столяром, токарем, часовщиком или хирургом. Еще яснее значение наследственных особенностей руки для представителей искусства – чистого или прикладного. Для художника, скульптора, гравера, кроме способных художественно воспринимать глаз и мозга, нужна способная и легко управляемая в своих движениях рука. Величайшие композиторы мира порою оказывались очень посредственными скрипачами, так как не умели достаточно владеть своими пальцами, хотя, вероятно, очень хотели бы этого и не пожалели бы времени для упражнений, если бы рассчитывали добиться полного успеха.

Конечно, имеются расовые особенности наследственных способностей руки, и среди племен, впервые сталкивающихся с цивилизацией, мы различаем племена, способные и неспособные к тем или иным родам ручной работы. Когда первобытные племена сталкивались между собою, решающую роль в длительной борьбе играли часто именно те или иные способности руки. В пределах каждого народа, когда создаются известные экономические условия, вызывающие дифференцировку классов, население распределяется по ремеслам, цехам, кастам и классам в значительной степени по врожденным способностям руки; и неудивительно, что цехи и касты так часто носят расовый и наследственный отпечаток: сын не только потому берется за ремесло отца, что получает от него орудия производства, навыки и клиентуру, но и потому, прежде всего, что получает от родителей соответствующий генотип руки, который при замкнутых внутри касты браках поддерживается в большой чистоте в длинном ряде поколений.

Исследователь, который взялся бы за проблему генетического анализа способностей человеческой руки, мог бы посвятить свою жизнь разработке этой проблемы и не раскаялся бы в выборе жизненной задачи. А пока основные элементы этого анализа еще не установлены, мы должны удовлетвориться посемейным обследованием самых общих способностей и изучить в этом отношении семьи лиц, особенно искусно владеющих рукою в какой-либо профессии.

Вторая группа движений, важных для определения психических способностей, это – мимические движения лица, головы, рук и всего тела. Часть этих мимических движений принадлежит к безусловным рефлексам и соответствует мимическим движениям животных, представляя, так сказать, врожденную форму бессловесной речи. Другая часть мимических движений вырабатывается в течение жизни. Как безусловные мимические рефлексы, так и способности к выработке условных рефлексов мимики различны у разных людей, и эти способности, конечно, наследственны. Средний английский ребенок, попавший с детства в Неаполь, конечно, не научится так совершенно говорить жестами, как это делают природные неаполитанцы. Расчлененность и выразительность мимических движений является способностью, особенно ценной для артистов, в особенности драматических и балетных, и многочисленные артистические семьи наших Садовских, Щепкиных, Музилей, Сальвини, Дункан и др. ясно свидетельствуют в пользу наследственности мимического таланта. В одних случаях мы видим при этом чрезвычайную выразительность лица, в других – преимущественно телесных движений. Любители театрального искусства должны были бы заботливо собрать полные генеалогии хотя бы наших русских артистов, отличавшихся выдающимися мимическими способностями, отмечая, однако, в этих семьях не одних лишь артистов, но и таких членов семьи, которые выделялись на других поприщах или ничем не выделялись; но и в последнем случае должно быть отмечено, были ли их мимические особенности выше или ниже среднего. В музеях театрального искусства должны собираться коллекции портретов всех членов рода знаменитых артистов, и когда-нибудь будет написана любопытная иллюстрированная книга по генетике мимического искусства в семьях великих артистов. Доклад на эту тему в Русском евгеническом обществе и статья в нашем журнале были бы весьма желательны.

Значительно более сложной и еще более важной темой является генетический анализ вокальных способностей человека. Способность издавать членораздельные звуки в высшей степени характерна для человека. Сочетания этих звуков в слова и мелодии слагаются, конечно, в течение жизни, но способность к их произведению – прирожденная и зависит прежде всего от расчленения иннервации гортанных и др. мышц. В любой вокальной школе можно без труда подметить, как различны прирожденные способности к воспроизведению музыкальных тонов голосом, вне зависимости от упражнения и от тех или иных свойств музыкального слуха. Мы могли бы каждого певца в консерватории и каждого члена его семьи охарактеризовать пределами доступной для него гаммы и богатством расчленения этой гаммы могли бы выделить тех, которые отличаются самыми яркими особенностями, и выяснить, у каких членов его семьи эти особенности проявляются. Как наследуется низкий и высокий голос, сопрано, тенор, бас и все их оттенки? Для любителя вокального искусства, интересующегося историей русской оперы, это было бы очень привлекательной темой для исследования [81] .

Но не только вокальные способности прирожденны, а также и способности к производству членораздельных шумов, столь важных для языка. Может считаться установленным, что явные недостатки речи, как нерасчленение известных согласных, равно как и заикание, наследственны. В учреждениях, которые имеют своею целью исправлять недостатки речи, могла бы быть сделана попытка анализировать детально эти недостатки и выяснить их генетику, исследуя обоих родителей, братьев, сестер и детей тех лиц, которые обращаются к ним за советами. Всякая точно установленная и подробно описанная генеалогия такой семьи может найти место на страницах нашего журнала.

Не подлежит сомнению, что имеются не только индивидуальные, но и расовые особенности произношения. Различия в выговоре в каждой местности, где все население говорит, напр., по-французски, объясняются, конечно, прежде всего подражанием и являются результатом географического распространения и местной эволюции языка. Но, кроме того, в местностях, где все смешанное по происхождению население говорит с детства на одном и том же идиоме языка, можно отметить расовые особенности произношения. Особенно резко, как говорят, выступают эти генетические особенности произношения у представителей резко отличных рас – негров, китайцев, малайцев и т. д., с детства говорящих по-английски. Очень многие евреи, говорящие с детства исключительно на языке местного населения, легко обнаруживают свое расовое происхождение особенностями выговора. Такие особенности выговора у разных ответвлений еврейской расы отмечались еще в Библии. Во всех этих случаях мы имеем дело, конечно, прежде всего с тончайшими изменениями иннервации и расположения отдельных мышечных пучков гортани и прилежащих частей, принимающих участие в образовании звуков и шумов.

Огромное влияние на психику оказывает более или менее дифференцированная иннервация желез внутренней секреции. Что у собак встречаются индивидуальные и групповые особенности в иннервации слюнных желез, в этом легко убедиться из опытов И. П. Павлова и его сотрудников над условными рефлексами. К сожалению, мы до сих пор знаем еще очень мало об иннервации эндокринных желез. Но то обстоятельство, что наряду с людьми, обнаруживающими однородные, упрощенные, хотя порою и очень сильные эмоции, мы встречаем других людей с чрезвычайно дифференцированными оттенками эмоций, позволяет заключить о наличии в этом отношении индивидуальных и расовых особенностей. Во всяком случае, величайшие артисты резко отличаются в этом отношении от людей среднего типа. Конечно, еще не скоро выяснится, действительно ли такая дифференцировка эмоций объясняется особенностями иннервации эндокринных желез, но за изучение наследственности артистического богатства эмоций можно было бы взяться уже и в настоящее время.

в) Анализаторские способности

Когда мы говорили о наследственных (рецепторных) способностях, мы неизбежно должны были порою от особенностей, зависящих непосредственно от строения органов чувств в прямом смысле этого слова, переходить к анализаторским способностям, связанным со строением анализаторских центров в коре большого мозга. И. П. Павлов, который так много сделал для выяснения анализаторской функции, неоднократно [82] указывал, что здесь еще очень трудно избежать смешения между периферическим и центральным отделами всего воспринимающего аппарата. Чтобы раздражение от зеленого цвета было воспринято, нужно, чтобы оно, как таковое, подействовало на ретину; но при дальнейшем ходе по нервным путям оно может или смешаться со всеми остальными цветовыми раздражениями, или, пройдя через анализаторские центры коры большого мозга, найти свой особый специфический путь к определенным эффекторным органам, напр., к слюнной железе при соответствующем условном рефлексе. Одно дело, когда собака воспринимает звуковой тон в 800 колебаний в секунду и реагирует на него так же, как на всякий другой тон, и совершенно иное, когда она этот тон выделяет из всех других и только на него реагирует секрецией слюны. В первом случае различны только пути, ведущие от чувствительных окончаний к одному общему чувствительному центру, который связан условными или безусловными связями с различными эффекторными органами; во втором случае для каждого раздражения имеются в коре большого мозга особые центры, связанные независимо от близких чувствительных путей со всеми двигательными путями, причем эти связи могут, независимо от других, то замыкаться в новые условные рефлексы, то тормозиться. Работы Мунка и др., в особенности утонченные опытами с условными рефлексами, произведенными в лаборатории И. П. Павлова, показали, что анализаторы, относящиеся к определенным органам чувств, занимают совершенно особые участки в коре большого мозга: анализаторы зрения и слуха помещаются в коре задней половины больших полушарий, занимая здесь не совсем строго разграниченные области, анализаторы чувства обоняния – в обонятельных лопастях, мускульного, или кинэстетического, чувства – в коре передней части больших полушарий. Исследования супругов Фохт выяснили более тонкую структуру ряда концентрических слоев, по-видимому, также анализаторских слоев нервных центров, имеющих разное функциональное значение. Вероятно, каждому вычленяемому раздражению, напр. тону в 800 колебаний, соответствует в концевом отделе анализаторского центра особый нейрон или, по крайней мере, особый дендрит с несколькими вполне закрепленными, безусловными, и несколькими факультативными условными нервными связями. Ясно, что при таких условиях емкость отдельных анализаторских центров, определяемая количеством нейронов и разветвлениями их дендритов и нейритов, является у разных организмов, в частности у разных человеческих рас и у разных представителей одной и той же расы, различной величиной и характеризует наследственную конституцию каждого отдельного человека. Человек, рождающийся с определенной емкостью данного анализаторского центра, может в течение жизни в зависимости от образования тех или иных условных рефлексов развить соответствующие анализаторские способности лишь до известного предела, между тем как предел анализаторских способностей для другого человека может оказаться значительно выше или значительно ниже. Опыты И. П. Павлова над собаками, опыты Иеркса и др. американских бехевиористов, а у нас М. П. Садовниковой над поведением различных лабораторных млекопитающих и птиц установили с полною ясностью индивидуальные пределы анализаторской способности для каждой отдельной особи. Было бы весьма интересно присоединить сюда и семейное обследование. Если подобрать двух собак, самца и самку, у которых после определенной тренировки в известный срок можно вызвать различение между двумя очень близкими тонами, которые другими собаками при тех же условиях не различаются, то, вероятно, путем скрещиванья мы могли бы закрепить эту способность в их потомстве, если не сразу в первом же скрещиваньи, то путем отбора гомозиготов в одном из следующих поколений.

То, что выше, в предшествующем отделе, было сказано о конституционных способностях густаторов, людей с особенно развитым музыкальным слухом и пр., следовало бы подробнее развить именно в настоящем отделе. Все люди, обладающие цветным зрением, способны воспринимать различные цвета, но не все способны к одинаково тонкому различению их. В некоторых случаях причина этого лежит в недостатке опыта, но за известными пределами никакая тренировка не в состоянии повысить способности различать близкие цвета в той мере, в какой их различают наиболее одаренные художники-колористы. То же самое можно сказать об анализаторских способностях великого композитора и средне одаренного по музыкальному слуху человека: у первого наследственная емкость центра слуха значительно выше, вероятно, нейронов в нем больше, и они обладают более высокой способностью ветвиться.

Все виды и даже крупные группы животных мы можем разбить на различные конституционные группы в зависимости от преобладающего развития у них тех или иных анализаторских центров. Рыбы принадлежат к преимущественному осмотическому типу, у дневных птиц преобладает зрение, из млекопитающих собаки широко пользуются обонянием, ночные хищники – преимущественно слухом, летучие мыши – осязанием и т. д. Конечно, такие конституции могут быть найдены и у различных людей. Анализаторская деятельность лежит в основе процесса запоминания, и характер этого процесса у разных людей зависит главным образом от того, какие анализаторские центры развиты у данного лица более других. Педагоги могли бы на большом материале поставить интересное экспериментальное исследование. Следует давать школьникам для заучивания четыре строфы одного и того же стихотворения, причем одну строфу заучивать молча по слуху, другую молча по зрению, а две остальных также по слуху и по зрению, но повторяя вслух слова, т. е. помогая запоминанию кинэстетическим чувством. Относительная скорость запоминания этими способами даст приблизительную оценку сравнительного развития слуха, зрения и кинэстетического чувства и позволит определить конституциональный тип ребенка. Само собою разумеется, следует также выяснить, как эти коэффициенты у одного и того же ребенка меняются с возрастом, чтобы получить возможность сравнивать эти коэффициенты у разных членов одной и той же семьи, и приступить к проблеме менделистического расщепления этого признака.

Интересно было бы также собрать точные генеалогические сведения о лицах с выдающимися анализаторскими способностями по какой-либо области органов чувств.

Конечно, у художников и скульпторов должны быть высоко развиты анализаторские центры зрения, у художников-колористов – специально центры цветного зрения, у музыкантов – центры слуха и так далее. Родители или братья и сестры выдающегося художника могут сами и не быть художниками, могут быть и конституционально лишены способности к живописи, если у них отсутствует, напр., соответствующая способность движений руки или если они близоруки. Но возможно, что анализаторская зрительная способность у родственников художников выльется в другую форму, если они, напр., занимаются с успехом систематикой растений, или орнитологией, или же часовым мастерством и т. д. Внимательное изучение занятий родственников музыкантов порою может открыть нам совершенно неожиданные формы, в которые выливается анализаторская способность слуха.

Подобно чувствительным анализаторам должны существовать такие же моторные анализаторы, предназначенные для вычленения работы каждого отдельного мускула (или части железы) и, подобно чувствительным анализаторам, соединяющиеся условными или безусловными связями с теми или иными чувствительными или центральными аппаратами. И здесь следует допустить различную наследственную емкость отдельных моторных центров, которые определяют расчлененную подвижность руки, типической мускулатуры, гортани и т. д. Но об этом мы уже говорили в предшествующей главе.

г) Синтезаторские способности

Наблюдая, как реагирует собака на своего «хозяина», мы убеждаемся, что одна и та же реакция происходит в ответ на самые различные частичные раздражения: вид хозяина, зов его, звук его голоса, запах платья и пр. Совершенно иная двигательная реакция происходит в ответ на раздражение от «чужого», – опять-таки безразлично будет это раздражение зрительным, слуховым или обонятельным. Опыты И. П. Павлова показали, как разнообразны могут быть те условные рефлексы, которые заканчиваются одной и той же двигательной и железистой реакцией на «пищу». Очевидно, что раздражения, вычленяемые в анализаторских центрах от «пищи», «чужого», «хозяина», синтезируются в одном общем центре, подходя к нему с разных сторон, и отсюда уже идет один общий путь к тому или иному двигательному центру, заведующему ответным движением. С морфологической стороны получается схема мультиполярного нейрона, который принимает с разных сторон значительное количество разветвленных дендритов и отпускает от себя один общий нейрит.

С психологической стороны этой картине мультиполярного нейрона соответствует у нас систематический образ: «пищи», «чужого», «хозяина». Самонаблюдение показывает нам, что в нашей психике в течение жизни в результате внешних раздражений, которые подвергаются расчленению в наших анализаторских центрах и вызывают все более и более накопляющиеся условные рефлексы, возникают многочисленные объединяющие образы, каждый из которых вызывает одну и ту же двигательную реакцию в форме различных мускульных движений, железистых выделений, эмоций (т. е. химических изменений крови, с нашей точки зрения), и прежде всего в форме определенного сокращения мышц гортани – слова. Каждому образу, определяемому особым словом, в нашем мозгу должна соответствовать особая, вероятно, мультиполярная ганглиозная клетка (или, может быть, часть клетки с собственным дендритом и частью пучка фибриллей, проходящих в нейрит), связанная при помощи приобретенных при жизни дендритных скелетных фибриллярных связей с фибриллями конечных веточек разнообразных анализаторов, также сложившимися в течение жизни. Нейрит такой мультиполярной клетки ведет, вероятно, не непосредственно к вычлененному при жизни эффекторному нервному волокну определенного мускула, а распределяется по нескольким двигательным эффекторным синтезаторским нейронам, один из которых вызывает соответствующие мимические движения, другой – железистые, третий – сокращения гортанных мышц, соответствующие определенному слову.

Таким образом, в мозгу человека и, вероятно, всех высших животных, обладающих богатой жизнью условных рефлексов, мы должны предполагать наличие большого количества чувствующих и двигательных рецепторных и эффекторных синтезаторских центров, соответственно числу отдельных образов и отдельных комплексов ответных движений.

Человек рождается на свет с еще не заполненными синтезаторскими центрами, которые получают те или иные связи только при жизни в зависимости от внешних условий. Но не подлежит сомнению, что емкость синтезаторов каждого отдельного мозга, как и число входящих в его состав нервных клеток, строго ограничена наследственным типом строения мозга. Обучение, образование условных рефлексов, может увеличить число фибриллярных связей, но не может изменить числа самих центров, клеток. Наблюдается определенная генотипная емкость синтезаторских центров у каждого отдельного человека и определенная расовая емкость. И, конечно, в эволюции человека из обезьяноподобных предков развитие емкости этих центров сыграло особенно важную роль.

На первом месте среди этих объединяющих центров стоит, конечно, центр речи с его сенсорным и моторным отделами. Мы хорошо знаем, что образы могут возникать и без слов, а потому вправе допускать наличность «образов» и у животных. Но полную определенность у нас получают образы только в соединении со словами, и только при наличии членораздельного языка мы можем ожидать развития и точной дифференцировки образов. Богатство речи является наиболее ясным мерилом богатства синтезаторских центров. Не подлежит сомнению, что емкость центра речи является врожденным, конституционным признаком. Конечно, богатство речи и богатство образов, которые выражаются словами, в значительной степени зависят от воспитания и обучения, так что человек с высоко развитым центром речи может до конца жизни не заполнить его емкости. Но, сравнивая язык учащихся в старших классах школы, живущих в однообразных условиях и получающих одно и то же образование, мы убеждаемся в чрезвычайном разнообразии речи в зависимости от индивидуальности. Речь малокультурных народов бедна не только потому, что их язык не разработан литературно; выучиваясь с детства чужому языку, туземные дети, даже с самого рождения попадающие в семью культурных европейцев, вероятно, все же не научатся выражать на богатом языке все доступное этому языку богатство образов. Конечно, для того, чтобы утверждать это с полной достоверностью, надо поставить соответствующие исследования и эксперименты. Но относительно слабо одаренных европейцев такие эксперименты ставятся у нас нередко и известны каждому педагогу.

Я знал одну девушку, которая 15 лет попала прислугой в культурную патриархальную семью и прожила с нею 25 лет. Как только она появилась, старшие дети и их воспитательница начали обучать ее грамоте. Она имела много свободного времени, считаясь членом семьи, и по нескольку часов в день читала и писала в течение всех этих 25 лет, имея отдельную комнату, где никто не мешал ее занятиям. В течение ряда лет ей давались уроки; все учебники подраставших детей и вся библиотека русских писателей предоставлялась в ее распоряжение. Читать она очень любила, прочла все романы Льва Толстого, всего Тургенева, Гончарова и др. Она часто – ежемесячно – бывала в театре, предпочитая драму и комедию. Но и через 25 лет она, принявшись в третий раз за «Войну и мир», читала вслух по складам и писала по разлинованным косыми линиями тетрадкам каракулями и с грубейшими ошибками, хотя почти каждый день все-таки что-нибудь списывала. Ее язык оставался чрезвычайно бедным, элементарным. Когда в конце этого периода она решила написать «роман» (выросшие за это время в семье дети уже писали и печатали), у нее вышло несколько страничек с бестолковыми, мало связанными, бедными фразами. Я думаю, все ее чтение было чисто механическим; у нее имелись налицо достаточно удовлетворительные анализаторы, как рецепторные, так и эффекторные, но большинство произносимых ею вслух слов не связывались с определенными образами в ее синтезаторском центре речи, а потому и чтение ее не могло быть беглым: не хватало готовых эффекторных синтезаторов для произнесения каждого слова. В других сношениях при исполнении своей несложной и не отнимавшей много времени работы (уборка комнат в небольшой квартире при семье из 4–5 лиц), она производила впечатление нормальной средней женщины; но я не сомневаюсь, что другая, более одаренная, девушка при тех же самых условиях смогла бы в высокой степени развить свою речь и стать вполне развитой и культурной. Емкость ее центра речи была очень низка и заполнилась в самом начале обучения.

Педагоги, заинтересовавшиеся генетическим анализом, могли бы поставить любопытные исследования по вопросу о емкости центра речи. В школе, в особенности в старших выпускных классах, где ученики пишут самостоятельные сочинения, следовало бы произвести подсчет слов, употребляемых каждым учеником. Весьма вероятно, что обнаружилось бы резкое различие, выражаемое в точных цифрах. Так как через смешанные школы по большей части проходят все дети данной семьи, можно было бы получить посемейные данные, по крайней мере, для одного поколения. И хотя здесь должно встретиться явление менделевского расщепления, все же, думаю я, средние для разных семей могут быть резко различными.

На примере центра речи можно легко убедиться в независимости рецепторных и эффекторных синтезаторских центров. Богатство образов, выражаемых словами, не зависит от количества словесных знаков, которыми каждый образ может быть выражен. Способность к обучению иностранным языкам предполагает большую емкость двигательного, эффекторного отдела центра речи. Емкость этого отдела также весьма различна у разных людей и не всегда совпадает в своем развитии с емкостью рецепторного отдела центра речи – с богатством словесных образов. Немало найдется писателей, которые в высоком совершенстве владеют родным языком, но совсем не знают чужих языков и мало способны к их усвоению. С другой стороны, нередко встречаются люди, свободно болтающие на нескольких языках, но обнаруживающих крайнюю бедность словесных образов. Эта способность к изучению иностранных языков также подлежит самостоятельному генетическому анализу.

Отдельно от центра речи стоит центр счета, точно так же с различною емкостью у разных рас. Известно немало примитивных племен, в языке которых имеются обозначения лишь для 1, 2, 3, не далее [83] . И это, конечно, не потому, что практическая жизнь не поставила перед ними задачи более сложного счета, и не потому, что эти племена не знакомы с письмом и не имеют учебников арифметики и школьного обучения.

В каждой начальной школе, даже у культурных народов, найдутся дети, совершенно не способные к счету и едва справляющиеся с таблицей умножения, и другие, которым счет дается поразительно легко. Было бы очень интересно собрать генеалогические данные о семьях выдающихся счетчиков, с огромной емкостью счетного центра. Один из известных счетчиков, выступавших на арене, сообщил мне, что его отец был бухгалтером, счетоводом, стало быть, также обнаруживал склонность и способность к счету.

Кроме слов и чисел обобщенные образы находят себе конкретное выражение также в виде пространственных (геометрических) знаков, которые могут быть осуществлены движениями тела и рук. Простейшую форму таких пространственных образов американским исследователям удалось уловить и у животных, в особенности Иерксу путем выработанного им метода множественного выбора [84] . Животным предлагается делать выбор из десяти ящиков, причем только один из открытых в этом ряду ящиков ведет к пище, служащей наградой за правильный выбор. Этот единственный правильный проход, место которого в ряду изменяется от опыта к опыту в зависимости от числа открытых дверей, намечается для всех опытов по определенному пространственному плану. Животные научаются выбирать то самый левый из открытых ящиков, то самый правый, то средний, второй справа и т. д. Можно, пожалуй, представить себе, что мы здесь имеем дело со способностью анализатора зрительно-пространственных отношений вычленять отдельные признаки и отвечать на них условными пищевыми рефлексами. Новейшие исследования М. П. Садовниковой над поведением птиц в аппарате множественного выбора показали, однако, что здесь дело обстоит сложнее, так как отдельные решенные проблемы (выбор правого, левого, среднего ящика) удается сочетать с определенными знаками (белая бумага, черная лента), и уже на эти зрительные знаки получаются условные рефлексы в форме правильного выбора то левого, то правого, то среднего ящика. Таким образом, приходится заключить, что уже не в анализаторских, а в синтезаторских пространственно-геометрических мозговых центрах птицы образуются знаки, соответствующие в психической жизни человека образам: «левый», «правый», «средний», подобно тому, как у собаки мы должны здесь допустить знаки, соответствующие образам: «пища», «хозяин», «чужой». И здесь эти знаки образуются, по-видимому, в особых нейронах, которые связываются, с одной стороны, условными фибриллярными связями с пространственно-геометрическими анализаторами и с любыми зрительными раздражениями (черная лента, белая бумага и пр.), а с другой – с соответствующими синтезаторскими моторными нейронами ориентировочных движений налево, направо, в середину. Правильная ориентировка в пространстве по отношению к гнезду и пр. играет в жизни птицы столь важную роль, что нас не должно удивлять здесь сложное устройство соответствующих механизмов условных рефлексов.

У человека пространственные обобщенные образы могут находить себе выражение в форме начертания геометрических фигур, которые нелегко поддаются словесному обозначению. Способности к накоплению геометрических образов у людей весьма различны, что можно без труда заметить на любом уроке геометрии. Если геометрия на плоскости доступна еще довольно широким слоям населения, то на уроках стереометрии заметна уже резкая дифференцировка. Лишь немногие из окончивших среднюю школу могут по своим способностям попасть на физико-математический факультет, и среди них только отдельные лица становятся настоящими геометрами, – конечно, только те, у которых синтезаторские центры пространственно-геометрических отношений отличаются особенной емкостью.

Другого рода центр мы должны допустить для накопления отвлеченных алгебраических величин и функциональных образов, высокое развитие которого характеризует выдающихся специалистов по математическому анализу и по теоретической физике, а основные элементы которого должны быть налицо у всякого школьника, успешно справляющегося с началами алгебры. Эти образы находят в условных знаках более простое конкретное выражение, чем в произносимых или написанных словах.

Счетные, геометрические и алгебраические способности обыкновенно объединяются под общим названием математических; но весьма вероятно, что каждому из них соответствует самостоятельный синтезаторский центр. Решить этот вопрос на основании чисто физиологических или психологических данных удастся не скоро. Но генетический анализ дает нам более простой и быстрый метод. Необходимо собрать данные о выдающихся представителях математической науки. Все ли они одинаково богаты счетными, геометрическими, алгебраическими и функциональными образами или, будучи исключительно одарены в одном отношении, они бедны или не выше среднего уровня в другом? Какие из этих четырех способностей развиты выше среднего у братьев, сестер, родителей и других родственников выдающихся математиков? За такую тему может взяться только математик, обладающий сам ясным представлением о различных направлениях математической мысли. С другой стороны может подойти к той же проблеме учитель математики в средней школе, сравнивая способности учеников к арифметике, геометрии, алгебре и тригонометрии и подмечая семейные сходства между ними в этом отношении; всегда ли хорошие по арифметике в низших классах ученики обнаруживают такие же способности и по остальным отделам математики в высших классах.

Есть еще одна группа синтезаторов, которая в двигательной области находит конкретное выражение не в виде слов: это – музыкальные образы, объединенные сочетания звуков. Есть люди с хорошо развитым слухом, способные различать отдельные тоны, которые с удовольствием слушали музыку, но оказываются совершенно не в состоянии удерживать в памяти музыкальные образы, мелодии, несмотря на постоянную тренировку, и которые даже не понимают, как такое запоминание возможно. Для других – эти образы хорошо знакомы. У великих композиторов емкость музыкальных синтезаторских центров огромна, и мелодии являются для них вторым языком, на котором они могут разговаривать, пользуясь теми или иными готовыми моторными синтезаторами. Только специалисты-музыканты могли бы обследовать в этом отношении семьи крупных композиторов.

Можно было бы говорить и о других синтезаторских центрах, напр. о центре абстрактных образов, емкость которого у разных людей, как показывают и патологические данные, весьма различна и изменяется независимо от собственно центра речи, являясь как бы дополнительной надстройкой над ним; но я не буду на этом останавливаться.

д) Межцентровая деятельность.

Физиологическое направление в психологии и в особенности работа русских физиологов приучили нас к разложению всей нервно-психической деятельности на отдельные рефлексы. При таком анализе вся наша нервно-психическая деятельность разлагается на отдельные процессы, начинающиеся на воспринимающей периферии, проходящие через анализаторские, а затем через синтезаторские сенсорные центры к моторным синтезаторам, анализаторам и заканчивающиеся сокращением мускула или выделением железы. Морфологическую основу этих процессов мы могли бы представить себе на схематической модели в виде параллельных вертикальных нитей, по которым от органов чувств к мускулам и железам идет нервный ток, перескакивая иногда по связям с одной нити на другую. Но на этих вертикальных линиях лежат синтезаторские центры, которые все связаны между собою сложною горизонтальною сеткой. По этим межцентровым связям может протекать нервный ток, по-видимому, того же характера, как и тот нервный ток, который течет по рефлекторным дугам. Он переходит от одного синтезаторского центра к другому, и в нашем сознании оживают последовательно те самые образы, которые могут возникнуть при раздражении тех или иных рефлекторных дуг. Если пути к соответствующим моторным синтезаторам свободны, то вслед за оживлением образа произносится слово или происходит иной эффекторный акт; если эти пути заторможены, то никакого двигательного ответа не получается. Нервный ток по горизонтальным волокнам течет далее от центра к центру, оживляя все новые и новые образы в нашем сознании – психической стороне межцентрового нервного тока. Человек может лежать в полной тишине с закрытыми глазами без всякого движения, но в его мозгу между синтезаторскими центрами непрерывно течет нервный ток; это – процесс чистого мышления.

«Люди – смертны»; эта трехчленная сеченовская мысль с физической стороны соответствует нервному току между нейроном, соответствующим образу «люди», и нейроном – «смерть»; третий член – связь – соответствует условной связующей фибрилли, которая соединяет оба нейрона. Отсюда нервный ток направляется в верхний ярус синтезатора «люди», ближе к анализатору, к нейрону (или части нейрона): «Кай». Силлогизм – это нервный ток между тремя нейронами: «Кай» – «люди» – «смерть», и правильность его зависит от полноты предшествующего опыта, который закрепил соответствующие условные связи. При прохождении межцентрального нервного тока от одного синтезаторского нейрона к другому могут возникать и новые связи между дентритами, вероятно, в форме таких же твердых фибриллей, как и при условных рефлексах. Такая новая условная связь образуется, напр., при выводе: «Кай – смертен».

Процесс мышления каждый из нас наблюдает очень ясно на самом себе, но у нас нет возможности проникнуть в этот процесс у другого человека, если он не говорит, а лежит неподвижно с закрытыми глазами, как в нашем примере. Мы даже не в состоянии определить, течет ли мысль у других людей во время молчания, как она течет безостановочно у нас во время бодрствования. По аналогии мы распространяем убеждение в том, что во время бодрствования мысль не останавливается у других, близких нам людей. Но можно ли это утверждение распространить на молчащего австралийца или на первобытного ведда?

Мы не знаем, течет ли мысль у неподвижной собаки или обезьяны, или здесь имеются только рефлекторные процессы, начинающиеся с раздражения и заканчивающиеся сокращением мышцы или выделением железы, а межцентровые процессы при заторможенных рецепторах и эффекторах вовсе отсутствуют.

О межцентровых процессах другого человека мы можем заключать только по его речи. Речь дает нам важные указания на развитие способности мыслить. Одни люди – ораторы, писатели, мыслители – способны долго говорить, или писать, или мыслить, развивая свою мысль при заторможенных внешних рецепторах и не прерывая течения мысли рефлексами на внешние раздражения; у других межцентральные процессы коротки, и речь (или письмо) непрестанно прерывается непосредственными ответами на внешние раздражения. Это два крайних типа мыслительных способностей, и тонкий внимательный наблюдатель мог бы различить их у разных членов хорошо знакомой семьи. Несомненно, что и различные расы обладают разной степенью способности длительно мыслить без подкрепления межцентрового тока внешними раздражениями.

Не следует думать, что сильное развитие способности к межцентральному нервному процессу при заторможенных рецепторах представляет во всех отношениях евгенический тип. В практической жизни эта способность часто сочетается с рассеянностью, обычным недостатком углубленных мыслителей, с неспособностью быстро принимать практические действия и с нерешительностью. Рассеянность, прямое следствие заторможения рецепторов, несомненно и наследственное свойство, связанное, по-видимому, с химико-психическим темпераментом. Было бы любопытно собрать точные данные о ближайших родственниках лиц, обнаруживающих исключительно резкую рассеянность. Для некоторых категорий конституционных мыслителей – ученых, философов – рассеянность и жизненная непрактичность вошли в пословицу. Чрезмерная рассудочность, наклонность на получаемые раздражения отвечать не действиями, а бесконечным потоком межцентральных процессов, делает Гамлетов также людьми, мало приспособленными к жизни. Точно так же врожденная наклонность освобождать моторные синтезаторские центры словами, а не делами создает нередко бесплодных болтунов. Было бы интересно проследить, не встречаются ли рассеянные люди, «гамлеты», и «люди слова», говоруны, в одних и тех же семьях.

У практического деятеля, «человека дела», мыслительный процесс часто очень сокращен. В момент пожара в театре мужчина с сокращенным межцентровым процессом: «Женщины, дети, запасный выход» сделает гораздо более, чем тот, у кого впечатление огня и опасности поведет к образованию десятка анализирующих логически правильных силлогизмов. Этот сокращенный ход мысли встречается особенно часто у людей, выросших в природной обстановке, среди постоянной борьбы и деятельности, и часто может казаться продуктом обстановки и воспитания, но на самом деле он, конечно, является прирожденной способностью. Мы находим его у всех решительных людей, у Дон-Кихотов в противоположность Гамлетам, у полководцев, политических вождей, организаторов. Для евгенического проявления он должен сочетаться с известным темпераментом, сильною волей; этому типу несвойственна рассеянность, а лишь некоторая невнимательность к неважным, второстепенным раздражениям. Это следовало бы проверить на семейных обследованиях выдающихся по своей активности людей.

Межцентральный нервный ток у одних людей – точных мыслителей – проходит по центрам речи и потому вполне покрывается словами, или же – по геометрическим и т. п. центрам, и тогда покрывается геометрическими фигурами, формулами и т. д.; в таком случае он имеет логическое развитие. У других людей этот процесс протекает в областях мозга, далее отстоящих от центра речи, а потому и не может быть выражен полностью в словесных образах, связанных между собою логической связью; это особенно ясно у вдохновенных поэтов. Для них выраженная в конкретной форме слова «мысль изреченная есть ложь!». И если мы присмотримся к психологии широких масс населения, то мы убедимся, что большинство людей по своим конституционным качествам в этом отношении гораздо ближе к поэтам, чем к мыслителям; особенное внимание, которое ученые отводят именно мышлению в словесных образах, объясняется тем, что у самих ученых оно проявляется именно в такой форме, а потому им и трудно самим понять иной род мыслей большинства у людей. Поэтом с его иррациональным мышлением, точно так же, как и точным мыслителем, нельзя сделаться; надо таким родиться. Рационалист не в состояния убедить иррационалиста; они просто не могут понять друг друга, ибо тончайшее строение их мозга резко различно. Бывают, конечно, и двойственные натуры: Гёте в одно и то же время и естествоиспытатель и поэт. Но иррационализм все же накладывает печать и на научное мышление Гёте, что так характерно сказывается в его знаменитом четверостишье:

Geheimnissvoll am lichten Tag

Lässt sich Natur des Schleiers nicht berauben,

Und was Sie deinem Geist nicht offenbaren macht,

Das zwingst du ihr nicht ab mit Hebeln und mit Schrauben.

Было бы интересно проследить потомство от брака между типичным точным мыслителем и супругой из семьи с ярко выраженным иррационализмом; при обычной гетерозиготности большинства доминантных признаков у человека мы уже в первом поколении могли бы рассчитывать на менделевское расщепление.

Есть еще одна общая особенность мышления, которая отличает две категории людей. Вид грозовой тучи на небосклоне у разных людей вызовет, конечно, различные токи межцентральных нервных процессов, которые отчасти определяются наличностью тех или иных образовавшихся в прошлом условных связей, а отчасти конституционным устройством всего мыслительного аппарата. У земледельца нервный ток направится по центрам: «туча – дождь – сено – убрать»; у домовладельца: «гроза – молния – пожар» и далее или «страховка», или «громоотвод», или «постройка каменного дома». Полководец при виде тучи рисует картину того, как ливень отразится на расположении войск его собственной армии и армии противника, и меняет план предстоящего сражения. В этой категории людей выступает на первый план «целевой характер мышления» и способность предвидеть более или менее отдаленное будущее и готовиться к нему. Конечно, именно этот целевой характер мышления и делает высокое развитие межцентрального процесса особенно ценным приобретением Homo sapiens, и, по мнению некоторых исследователей (Вассман), именно это, «сознание цели своих поступков», отличает человеческую психику от психики других животных, хотя относительно последних и позволительно сомневаться, чтобы все они были действительно совершенно лишены межцентрального мышления и образов цели.

В противоположность этому «финалистическому» направлению межцентрального тока течение мысли у других людей бывает «каузалистическим». Ученый-метеоролог при взгляде на тучу будет думать о мельчайших каплях воды, из которых она составлена, об условиях равновесия в коллоидальной системе: вода – воздух, и, может быть, построит новую аналитическую теорию образования тучи, а ученый-физик будет развивать теорию атмосферного электричества, и т. д. Каузалисты и финалисты – два различных конституциональных типа людей, между которыми часто отсутствует взаимное понимание. И не только тогда, когда земледелец, убравший свое сено, смеется над промокшим от дождя философом, а еще в большей степени, когда оба эти типа встречаются друг с другом на почве науки, как отвлеченные мыслители. Современное естествознание сложилось главным образом трудами каузалистов, и, конечно, на этом пути ему предстоят еще великие победы. Выпады против этого учения «финалистов» («виталистов») по большей части просто непонятны «каузалистам». Те и другие говорят на разных языках.

В практической жизни упрощенный финализм мозгового межцентрового процесса имеет громадное значение, так как при достаточном богатстве и правильности связей, сложившихся в мозгу во время предшествовавшего опыта, позволяет предвидеть будущее. Это предвидение будущего является ярким выражением мощности человеческого мозга. В ясной и конкретной форме, почти в виде психологического эксперимента, оно сказывается, напр., в игре в шахматы. Было бы весьма желательно собрать генеалогические данные относительно искусных шахматистов. Эти данные, интересные уже сами по себе, могли бы оказать существенные услуги для изучения физиологии мыслительного процесса. Какие способности вправе мы ожидать связанными со способностями к этой игре, требующей своеобразного напряжения мысли? Найдем ли мы среди ближайших родственников великих шахматистов преимущественно математиков, геометров, счетчиков, бухгалтеров или изобретателей, механиков или представителей искусства с особенно развитым художественным воображением? Или, наконец, организаторов, полководцев, биржевиков и т. д.? Психолог, который захотел бы подойти к проблеме с этой стороны и собрал бы ряд полных точных данных о семьях выдающихся игроков в шахматы, вероятно, смог бы значительно углубить анализ комбинаторских способностей. Это, без сомнения, более простая задача, чем анализ способностей организаторов-практиков, которые применяют сходные таланты к более сложным и труднее поддающимся анализу родам практической деятельности.

Весьма своеобразно течение межцентрового процесса у писателя-художника, романиста и в особенности драматурга. Образы, сложившиеся в его мозгу во время предшествующего опыта, оживают в момент творчества с особенной силой. Они вырисовываются во всех подробностях без непосредственных наблюдений. Психологические типы развертываются в мозговых клетках писателя со всеми особенностями их химико-психической и нервно-психической деятельности. Великий талант, произведения которого трогают читателя своей глубокой реальностью, конечно, живет, мыслит и чувствует вместе с теми воображаемыми типами, которых он нам рисует. Эта способность очень близка к способности артиста, который перевоплощается в своей роли.

Драматургу, может быть, не хватает мимических и других эффекторных способностей драматического артиста, но творческий межцентровый процесс его мышления отличается особенной полнотой и самостоятельностью.

Эта близость способностей драматурга и артиста проявляется в генеалогиях выдающихся семей. Величайший творец трагедии Шекспир был сам актером, точно так же как и король французской комедии – Мольер и многие другие. Нам представляется совершенно естественным, что племянник Антона Чехова оказался таким превосходным артистом, и, конечно, дядя передал своему племяннику не только любовь к театру, традиции, театральные связи, но также и неподражаемую способность отдаваться во власть образам, возникшим в синтетических центрах мозга, и подчиняться им, как будто бы они были полной реальностью. Анализ семей крупных артистов и драматургов даст много фактов для установления связи между психическими способностями драматурга и артиста тем более, что нередки браки между драматическими писателями и артистками.

В настоящее время в экспериментальной психологии разрабатываются методы определения воображения. А. М. Нечаев на заседании Русского евгенического общества демонстрировал свой прибор, при помощи которого можно получить сравнимые данные об анализаторских способностях, скорости воспринимающих и мыслительных процессов и о направлении межцентрового тока у различных субъектов. Если сосредоточить работу в последнем направлении, то таким путем можно собрать разнообразные данные по качественной оценке процессов мышления у различных членов одной и той же семьи, в особенности у родственников особенно одаренных людей. Субъект воспринимает мимолетное впечатление от неизвестных ему предметов – одного или нескольких – и выражает словами ход развертывающегося в его мозгу межцентрового процесса. По записи можно судить о преобладающей роли в его мышлении образов внутреннего, эмоционально-химического или внешнего, чувственного происхождения. Среди последних обозначаются по преимуществу или конкретные образы, связанные с определенными органами чувств – зрительные, слуховые, – а также в большей или меньшей степени сложные абстрактные синтетические образы. Мысль выражается или в форме безупречных силлогизмов, или в сокращенной форме потока скачущих образов. Ясно обозначается разница между целевым практическим и причинным исследовательским типом мышления. Можно количественно оценить относительную силу центрального образа и непосредственного периферического восприятия. Конечно, объем предшествующего опыта накладывает свой отпечаток на содержание мыслительного процесса; но дальнейшее развитие этого метода позволит, вероятно, выделить конституционные особенности связей между синтетическими центрами различных субъектов и проникнуть в самые глубины генетического анализа межцентрового процесса. Большое значение для разработки этого метода исследования будет иметь проверка его на субъектах, тип которых уже предварительно выяснен на основании других данных.

е) Конституционные типы высших познавательных способностей

Говоря о типах химико-психических способностей, я уже указывал на то, что это, как и все конституционные типы, лишь классификационные группы высшего порядка в системе реальных систематических единиц – генотипов, – подобные семействам и классам общей зоологической классификации. В настоящее время у нас еще слишком мало данных для того, чтобы приблизить эту искусственную классификацию к естественной. Поэтому при построении классификации темпераментов мы воспользовались прежде всего результатами вековой наблюдательности, выделившей четыре основных темперамента. Что касается нервно-психических типов, то я хотел бы использовать здесь весьма талантливую, по моему мнению, художественную оценку исторических культурных типов, проведенную Освальдом Шпенглером в его возбудившей недавно столько шума блестящей книге «Закат Европы».

Я совершенно не разделяю основных теоретических подходов О. Шпенглера к его задаче и его взглядов на культуру, как на живое органическое целое, которое рождается, доходит до полного развития и умирает, как все живые организмы. Я придерживаюсь тех эволюционных дарвинистических воззрений, к которым О. Шпенглер относится так враждебно. Но мне кажется, что именно эволюционист находит очень много интересного в том материале, который так художественно был анализирован этим автором. Физиологи еще слишком мало углубились в биологическую оценку высших психических способностей человека, чтобы отказываться от художественного анализа, тем более что мы имеем здесь (с некоторыми оговорками, о которых будет сказано ниже) опыт исследования расовой психологии.

О. Шпенглер разбирает историю нескольких народов, создавших свою собственную культуру; а именно античную, арабскую, западноевропейскую, египетскую, индийскую и многие другие. Особенно подробно анализирует он историю трех первых культур, и только на их анализе мы и остановимся. Конечно, ни один из народов, создавших эти культуры, мы не можем назвать чистой антропологической расой, но единство каждой из этих трех культур признавалось более или менее полно историками и до Шпенглера. И, конечно, этот автор прав, утверждая, что нельзя всю историю культурного человечества представлять себе в виде одной прямой линии прогресса, считая, что культура средних веков является непосредственным продолжением античной истории и, в свою очередь, постепенно переходит в культуру нового и новейшего периодов. Не надо разделять своеобразной точки зрения О. Шпенглера, обособлявшего каждую отдельную культуру в самостоятельный живой организм, чтобы признать, что каждая из трех указанных выше культур создавалась самостоятельно благодаря выступлению на арену истории новых, молодых, биологических рас, хотя, может быть, и далеких от расовой чистоты. Новая культура слагалась со всеми ее особенностями, зависящими, в первую очередь, как скажем мы, от генетических особенностей психики входивших в состав молодого народа наиболее одаренных для данной эпохи рас. И когда выдающиеся генотипы, руководившие историей своей культуры, вымирали в борьбе с другими, иначе одаренными народами, а еще более от внутренней борьбы и вследствие добровольного отказа от размножения, – вместе с ними гибла и созданная ими культура. Биологические и экономические условия существования выдвигали в каждую эпоху на руководящую роль определенные наиболее к ней подходящие евгенические генотипы. При новой биологической и экономической обстановке руководящее место в культурном творчестве мог занять, конечно, совершенно иной конституционный тип, и хотя многие из остатков прежней культуры передавались по традиции, но естественно, что новая культура не могла не отличаться резко от предшествовавших. Конечно, в истории человечества руководящие конституционные типы отличались друг от друга не столько внешними расовыми признаками – телосложением, формой черепа, окраской кожи и волос, – сколько психическими и, в первую очередь, нервно-психическими особенностями, так как именно эти особенности играют главную роль в созидании культуры. Поэтому характеристика каждой отдельной культуры является характеристикой того конституционного типа нервно-психических способностей, который сыграл главную роль в создании соответствующей культуры.

Из данной О. Шпенглером проникновенной характеристики трех главных культур мы можем вывести следующее описание трех интересующих нас конституционных типов.

I. У созидателей античной культуры в анализаторских способностях на первом плане стояли осязательные и зрительные нервные центры, причем зрение их было по преимуществу близорукое. Образы, возникавшие в их синтезаторских центрах, были главным образом осязательно-зрительные образы форм, воспринимаемых на близком расстоянии. При данном устройстве мозговых центров анализ дали и перспективы, игравший существенную роль еще в психике древних египтян, был совершенно чужд типичному греку или римлянину; в связи с этим движение и время также не входило в основу его познания. Естественно, что при таких условиях математика античного человека была преимущественно математикой конкретных близких форм и нашла свое высшее выражение в Евклидовой геометрии. Упрощенная арифметика древнего эллина или римлянина ограничивалась коротким рядом простых чисел без нуля и бесконечности, понятия о которых были чужды античному уму. В искусстве античного мира главную роль играла скульптура, воспроизведение близкой осязаемой и видимой для близорукого глаза формы человеческого тела; слабое развитие анализаторских центров цветного зрения не допускало процветания живописи; недостаток анализаторских способностей слуха сказался в бедности античной музыки. Благодаря отсутствию способности к восприятию перспективы и бесконечности античная архитектура ограничена созданием небольших почти скульптурных зданий, составлявших резкую противоположность с египетскими пирамидами, творениями дальнозоркого конституционного типа. В античной поэзии на первом месте – трагедия, но не шекспировская, а трагедия застывших в неподвижной позе форм без психологического анализа переживаний. Боги античного мира – такие же близкие конкретные формы, как и их статуи; в религии нет никакой мистики, это – та же реальность форм: вечность ей неизвестна, загробная жизнь почти не играет в ней роли. Истории как науки нет, так как нет представления о времени и движении, и даже летосчисление почти отсутствует.

Таков тип познания формативиста, как мы можем назвать, античного человека О. Шпенглера с его эвклидовским, аполлоновским умом.

II. Создание арабской культуры О. Шпенглер приписывает главным образом семитической расе – евреям и арабам. Их объединяет прежде всего мистический характер религии. В противоположность античному человеку, синтезаторские центры которого занимались почти исключительно конкретными реальными образами форм, для «магического» человека типично обладание высшими синтезаторскими центрами, в которых образуются и сохраняются отвлеченные образы. Поэтому отвлеченный бог Евангелия, Талмуда и Ислама не имеет ничего общего с идолами греков и римлян. В арабской математике место конкретных числовых единиц и евклидовой геометрии занимает алгебра с ее отвлеченными величинами, неопределенными числами и нулем. Для дальнозоркого жителя пустынь – араба, – как и ранее для египтянина, даль, глубина, перспектива, бесконечность – хорошо понятные образы; отсюда и развитие астрономии в арабской (и египетской) культуре. В познании природы место непосредственного восприятия форм занимает изучение отвлеченной субстанции, вещества; создается химия. В искусстве на первый план выступает опять-таки, как у египтян, архитектура, создание огромных купольных храмов (Пантеон, Софийский собор), построенных по отвлеченному плану и доступных в целом лишь для дальнозоркого зрения. Наряду с архитектурой развивается красочная мозаика, основанная на подборе отвлеченных от формы цветов; ясно, что созидатели этого искусства в высокой степени обладали анализаторскими центрами цветного зрения.

Таков конституциональный тип магического человека, или субстанционалиста.

III. Западноевропейская культура, по О. Шпенглеру, создана германскою расой и отражает на себе особенности третьего расового типа, который он называет фаустовским типом, так как в Гётевском Фаусте видит высшее и наиболее яркое его выражение. Характерным для его конституции признаком является прежде всего высоко развитый анализаторский центр для движений глаз при аккомодации к расстояниям (конечно, сам автор не употребляет этих физиологических терминов). Отсюда вытекает в психике преобладающая роль образов глубины, движений и времени. Присущие уже магическому человеку отвлеченные понятия здесь еще более углублены. Поэтому в области математики фаустовский человек не удовлетворяется уже более счислением, арифметикой, геометрией, алгеброй, а создает теорию функций, связывающую величину с движением и временем и совершенно недоступную для познавательных способностей античного грека или араба. Образы движений во времени и высоко дифференцированный целевой межцентровый процесс позволяют фаустовскому человеку впервые создать, с одной стороны, физику, а с другой – настоящую историю «становлений». Для Фауста, – вероятно, опять-таки в связи с особенностями его зрительных анализаторских центров и целевого мышления, а может быть, также особенностями химико-психического аппарата влечений, – характерно вечное, неустанное стремление к далекому. Отсюда в архитектуре – постройки уносящихся в небо готических храмов. Те же свойства ведут к особенно тонкому пониманию перспективы и вместе с хорошо развитым анализаторским центром цветности создают условия для создания ландшафтной масляной живописи. Но наибольшего развития среди фаустовской культуры достигает среди искусств музыка, в частности музыка «контрапункта», недоступная для анализаторских и синтезаторских центров и для понимания грека или араба. Трагедия западного человека не есть застывшая трагедия позы формативиста грека, а развивающаяся трагедия психологических движений и страстей.

Мы назовем фаустовского человека «функционалистом», в противоположность «формативисту»- греку и «субстанционалисту»- арабу.

О. Шпенглер, вероятно, не узнал бы свои три типа в той краткой физиологической характеристике, для которой я использовал собранные им самим факты. Но он был бы не вправе претендовать на резкое отличие моего понимания этих фактов, так как его основной мыслью является убеждение, что одни и те же явления воспринимаются и понимаются разными людьми совершенно различно, – я скажу, благодаря различному конституционному типу строения мозга. Наибольшее различие между нами заключается, однако, не в том, что мы говорим, так сказать, на разных языках об одном и том же, а в том, что мы придаем разные значения познавательным типам человека. Для О. Шпенглера античный, магический и фаустовский типы принадлежат его живым организованным единицам высшего порядка – культурам, которые для моего познания совершенно неприемлемы. Для меня – это конституционные типы реальных людей, которые в пределах той или иной расы и той или иной эпохи преимущественно создавали культуру. Я не сомневаюсь, что эти три типа отнюдь не ограничены одной какой-нибудь расой, одной культурой. И в период расцвета античной культуры были, может быть, отдельные люди, приближавшиеся, по крайней мере, по тем или иным комплексам отдельных генотипных признаков к магическому или фаустовскому человеку, только они не играли существенной роли в создании культуры той эпохи, вероятно, потому, что форма их познания была слишком далека от формы познания большинства их современников. И во всяком случае в современную эпоху наряду друг с другом одновременно существуют все три типа: формативисты, субстанционалисты и функционалисты. Массы населения и теперь, как и во времена Перикла, принадлежат к формативистам. Достаточно представить себе религиозные верования провансальского или неаполитанского крестьянина-католика с его многочисленными мадоннами и святыми Януариями или русского крестьянина с Николой-вешним и Николой-зимним, чтобы убедиться, что они в этом отношении такие же формативисты, как и греки, почитавшие Зевса и Аполлона. При более высоком уровне образования, т. е. при большей полноте условных рефлексов, это почитание статуй и икон может исчезнуть, но конституционный тип формативиста остается. В школе такой формативист может прекрасно пройти арифметику и геометрию, по крайней мере, на плоскости, но тригонометрию разве только заучит, на математический факультет высшей школы не пойдет, но может достичь величайших успехов в области научной морфологии и систематики. Всякий современный природный скульптор, конечно, преимущественно «формативист». И если моему пониманию нервно-психических процессов всего ближе стоит геометрическая модель мозговых центров, связанных твердыми проводящими нервный ток фибриллями, то это – ясное доказательство преобладания в моем познавательном типе формативистической конституции.

Субстанционалисты также являются в настоящее время широко распространенным типом. Мы находим их и среди мистически настроенных религиозных сект, и в искусстве среди великих мастеров красок, и среди ученых, в особенности минералогов и химиков. Когда В. И. Вернадский рассматривает организмы как «живое вещество», определяющее те или иные химические процессы в земной коре, его понимание чрезвычайно далеко от понимания биолога-формативиста. Любопытно, что нередко и в настоящее время субстанционализм сочетается с «магизмом» – мистикой: доказательством этому служат такие химики-спириты, как Бутлеров. Конечно, бывают и смешанные конституционные типы, соединяющие в себе признаки формативистов и субстанционалистов, и они, может быть, существуют даже чаще, чем чистые крайние типы, точно так же, как схизофренический темперамент может смешиваться с маниако-депрессивным. И, настаивая на том, что наряду с нервно-психическими явлениями мы должны огромную роль приписывать и химико-психическим, я, будучи преимущественно формативистом, обнаруживаю этим значительную примесь и субстанционального конституционного типа.

Было бы положительно ошибочным полагать, что среди наших европейских и американских современников преобладает тип функционалистов, по крайней мере, во всей его полноте, хотя некоторые черты Гётевского Фауста довольно широко распространены среди интеллигенции разных народов, в том числе и русской. Но настоящий полный функционалист, одаренный творческими способностями, идет на математический факультет и становится математиком или физиком. Обе эти науки являются действительно, может быть, особенно характерными для нашего времени, но они доступны лишь для немногих, и было бы величайшим и притом бесполезным насилием заставлять каждого студента высшей школы, даже, напр., каждого поступающего на естественное отделение, изучать здесь современную физику или дифференциалы в полном объеме. При хороших способностях, прежде всего при хорошей памяти, студент с формативистической конституцией, может быть, и недурно сдаст экзамены, но глубокого следа в его мышлении эти чуждые ему образы не оставят.

Художественная наблюдательность О. Шпенглера позволила ему подметить широко распространенную связь между функционалистической конституцией и высоким развитием музыкальных анализаторских и синтезаторских центров; было бы интересно определить такое сцепление между выдающимся дарованием к математике и физике и музыкальными способностями и проверить, действительно ли формативисты реже бывают одарены в музыкальном отношении. Одно можно сказать с полной уверенностью: как бы ни характерно было для западной культуры развитие музыкального искусства, но было бы, по меньшей мере, наивным утверждение, что каждый типичный представитель нашей культуры, даже каждый богато одаренный человек, может, быть, каждый гений эпохи должен для доказательства своей связи с фаустовской культурой обладать тонким пониманием музыки и «контрапункта». Во всяком случае, ничего подобного мы не вправе приписать, напр., Чарльзу Дарвину; может быть, именно за это его так и не любит Шпенглер, чувствуя в нем представителя совершенно иного, чем сам, конституционного типа.

Таким образом, мы можем действительно использовать вдохновенный анализ О. Шпенглера для установления конституционных типов высших познавательных способностей человека. Однако наше толкование весьма существенно изменяет всю постановку проблемы О. Шпенглера. Мы допускаем, что германская раса действительно внесла ценный вклад в культуру человечества – ряд генов и комбинаций генов, наиболее ярко выраженный в цельной функционалистической конституции. Люди этого типа наложили свой характерный отпечаток на современную европейскую культуру. Но было бы заблуждением думать, что вся эта культура создана исключительно функционалистами. Весьма существенная доля участия в творении этой культуры принадлежит формативистам и субстанционалистам. Возможно, что О. Шпенглер, сам будучи функционалистом (он по профессии математик), совершенно естественно преувеличивает значение этого типа для нашей культурной эпохи. Какую бы из великих научных проблем познания мы ни взяли, мы увидели бы, что чисто функционалистическое ее разрешение нас не удовлетворит. Возьмем для примера проблему физической основы психики. Мы уже имеем весьма ценные попытки разрешить эту проблему чисто математическим путем, и весьма вероятно, что П. П. Лазарев стоит на совершенно правильном пути, сводя нервный процесс к определенным ионным реакциям, подчиненным строгим математическим законностям. В идеале своем высшее проявление функционализма – математика, полагающая, что каждая наука ровно постольку наука, поскольку в ней играет роль число, стремится к тому, чтобы обнять весь мир одною общей формулой, из которой вытекало бы все разнообразие явлений природы. Познание функционалиста было бы глубоко удовлетворено этой формулой. Но разве она дала бы удовлетворение уму формативиста, который желает знать сущность явлений не с математической, абстрактной стороны, а в виде конкретных зримых и осязаемых образов?

Мы не можем объединиться в общем решении, какой из конституционных типов высших познавательных способностей наиболее евгенический. Будем надеяться, что все они будут и впредь мирно работать рядом друг с другом, развиваться самостоятельно, комбинируясь и превращаясь в новые, еще не предугадываемые нами формы в грядущей жизни человечества. Все они одинаково по-своему ценны, как одинаково ценны и четыре классических конституционных темперамента – холерики, сангвиники, флегматики и меланхолики. Величайшей и наиболее ценной особенностью человеческой расы является именно огромное разнообразие ее генотипов, обеспечивающих прогрессивную эволюцию человека при самых разнородных случайностях ее неведомого нам будущего.

Влияние культуры на отбор в человечестве{7} Н. К. Кольцов

Сто двадцать пять лет тому назад английский пастор Мальтус [85] провозгласил учение о том, что все социальные бедствия, поражающие человечество: болезни, войны, голод и бедность, – проистекают от чрезмерной размножаемости. Население разрастается в геометрической прогрессии, в то время как средства для существования человечества растут только в арифметической прогрессии. Отсюда постоянное перенаселение и ожесточенная борьба за жизнь, со всеми сопровождающими эту борьбу несчастиями и преступлениями. Универсальным средством против всех социальных страданий Мальтус считает сознательное ограничение деторождения. Он проповедует нравственное воздержание в самых широких размерах, полное безбрачие для известной части населения («могущий вместить, да вместит!») или, во всяком случае, возможно поздние браки и сознательное ограничение потомства при состоявшемся браке.

В течение большой части XIX века проповедь Мальтуса практически имела мало успеха, и, вероятно, лишь очень немногие религиозно настроенные последователи его оказались способными подняться на надлежащую высоту нравственного сознательного воздержания. Но за последние полвека возникло и повело гораздо более успешно свою пропаганду новое движение, которое приняло название неомальтузианства: оно отбросило в сторону проповедь Мальтуса о «нравственном воздержании», заменивши ее рекомендацией искусственных мер предупреждения зачатия и абортов. Оно выставило своим идеалом «систему двудетных браков», видя в ней панацею против гибельных последствий перенаселения и всех социальных зол. Капиталистическая промышленность пришла на помощь неомальтузианству; возникли грандиозные предприятия по изготовлению противозачаточных средств, естественно развившие самую широкую пропаганду неомальтузианства. И в настоящее время во всех культурных странах мы видим величайшие успехи этого движения, опережающие даже поставленные идеалы, видим возведенное в систему распространение не только «двухдетных браков», но и «однодетных» и «бездетных».

Для современного биолога научная основа рассуждений Мальтуса представляется наивной. Подмеченный им факт несоответствия между усиленной размножаемостью и остающимися более или менее постоянными средствами пропитания был использован Ч. Дарвином для построения теории естественного отбора. Но как велико различие между поверхностными выводами богослова-социолога и глубоким проникновением великого биолога! Там, где Мальтус увидал только великое зло взаимной борьбы, ввергающей в нищету и преступление, Ч. Дарвин открыл, причину эволюции, приспособления, «усовершенствования».

Что бы ни говорили современные антидарвинисты (О. Гертвиг, Г. Дриш, Л. Берг), не подлежит сомнению, что человек стал таким, каким он является в настоящее время, только благодаря естественному отбору и борьбе за существование, вытекающей как неизбежное последствие из перенаселения.

...

Сам Ч. Дарвин выводил эволюцию человека (равно как и других видов животных и растений) из медленного накопления мельчайших, незаметно и непрерывно переходящих друг в друга изменений, из которых все неблагоприятные, невыгодные для существования вида изменения ведут к гибели их носителей в борьбе за существование с более приспособленными к жизненным условиям особями. Естественный подбор, и по Дарвину, сам по себе не создает никаких новых изменений, наличность которых обеспечивается естественной изменчивостью вида; но естественный отбор регулирует изменчивость, которая в отсутствие подбора шла бы беспорядочно по самым разнообразным прихотливым путям. Сама по себе изменчивость отнюдь не приспособительна: изменения, возникающие при эволюции, могут быть в равной мере вредны, как и полезны для вида, и только естественный подбор, отметая вредные изменения, обеспечивает приспособленность и целесообразность в строении и отправлении организмов.

Величайшее заблуждение современных антидарвинистов заключается в том, что в экспериментальных достижениях современной генетики они видят противоречие с Дарвиновой теорией естественного подбора: на самом же деле это – лучшая опора теории Дарвина. В настоящее время мы знаем, что изменчивость идет не непрерывно, как думал Дарвин, а скачками: у мухи Drosophila может сразу исчезнуть крыло или глаз, и экспериментатор, получивший в своей культуре одну такую безглазую или бескрылую особь, может путем скрещиванья ее с нормальной мухой через несколько месяцев – в каких-нибудь полгода – вывести чистую слепую или неспособную летать породу. Тот результат, который экспериментатор, вооруженный знанием генетических законов, достигает так быстро путем искусственного подбора, в природе, путем естественного подбора совершается гораздо медленнее. Когда бескрылая мутация дрозофилы возникает в природе где-нибудь на континенте, то если бы она и спарилась с одной из нормальных крылатых особей и тем обеспечила бы появление известного числа бескрылых потомков, все же рано или поздно эти бескрылые потомки погибли бы, не будучи в состояния конкурировать с нормальными крылатыми особями. Но можно заранее предвидеть, что если выпустить на маленьком океаническом островке равное количество крылатых и бескрылых мух Drosophila, то бескрылые мухи будут иметь больше шансов на выживание, так как они не в состоянии летать и ветер не будет относить их в море. С другой стороны, если поместить в глубокую темную пещеру с узким отверстием нормальных, т. е. снабженных глазами, и безглазых мух [86] , то зрячие мухи постепенно будут улетать из пещеры и здесь подберется мало-помалу чистая слепая раса. Еще совсем недавно Плате считал весьма затруднительным объяснить одним естественным отбором происхождение слепых пещерных животных и бескрылых насекомых океанических островов, но успехи последних лет по генетическому исследованию дрозофилы устраняют эти затруднения.

У первобытного народа номадов-охотников эволюция находится под могущественным влиянием естественного подбора. Полная опасностей жизнь, требующая от каждого предельного напряжения сил, не допускает никакого ослабления организации. Это относится к целому ряду отдельных, даже мелких признаков, которые у современного культурного человека известны в нескольких генотипных вариантах. Так, в культурных расах рецессивный ген (или гены) близорукости распространен шире, чем доминантный ген нормального зрения; близорукие номады-охотники нежизнеспособны, и, конечно, большинство их погибает, не будучи в состоянии добывать добычу, скрываться от врагов и бороться с соперниками. При малочисленности общин и родственных (эндогамных) браках гетерозиготы часто скрещиваются между собою, а потому и скрытая близорукость также истребляется естественным подбором. Гены глухоты или ослабления слуха (также главным образом рецессивные) устраняются естественным подбором даже в культурных расах. Невозможно допустить, чтобы обремененный этими генами глухонемой номад-охотник дожил до зрелого возраста и создал самостоятельную семью. В первобытном обществе новорожденные дети с явными уродствами просто уничтожаются; этот евгенический, хотя и жестокий обычай переходит даже в греческую и римскую культуру.

Зубы первобытного номада-охотника должны быть целы и крепки, иначе он не в состоянии пережевывать сырое мясо и разгрызать орехи и твердую скорлупу плодовых косточек. Гены кариозных зубов, столь широко распространенные в современном культурном человечестве, неизбежно отметаются естественным отбором в эпоху, предшествующую изобретению огня. В этом периоде громадную смертельную опасность представляет всякий наследственный недостаток пищеварительного аппарата, и носители соответствующих генов, конечно, отметаются естественным подбором.

Каждый номад-охотник должен хорошо бегать, чтобы догонять добычу и убегать от преследования. Подбор хороших бегунов при беспощадной браковке плохих гарантирует не только гены сильной мускулатуры, но и гены здорового сердца и сильных легких. Всякие следы инфантильной конституции как у мужчин, так и у женщин тщательно выметаются естественным подбором. Женщина с узким тазом, которая в первобытном обществе рожает без посторонней помощи и порою на ходу, неизбежно погибнет при первых же родах.

Всякая мутация, ослабляющая познавательные способности ниже того уровня, который необходим для оживленной и сложной деятельности номада-охотника, выслеживающего зверя и борющегося с хищниками и со стихиями, быстро истребляется; и наоборот, всякая мутация, поднимающая познавательные способности, закрепляется в данном роде, маленькой первобытной общине. При эндогенных браках возможны особенно благоприятные комбинации наследственных признаков, генов. Род, в котором накоплены несколько благоприятных генов психических особенностей, находится в особенно счастливом положении среди других враждебных родов и, конечно, окажется победителем в борьбе с ними за лучшие места охоты, за простор. Войны между маленькими первобытными общинами являются настоящей звериной борьбой за существование. Победившая община истребляет побежденную настолько полно, насколько сумеет, и на известной примитивной стадии культуры убивает не только взрослых мужчин, но и женщин и детей. Размеры естественного отбора у первобытного человека никакому статистическому учету подвергнуты, конечно, не были. Исходя из теоретических изображений, можно сделать следующее приблизительное вычисление. Европейская женщина способна к зачатию и деторождению в периоде между 15 и 45 годами в среднем. За эти 30 лет она может родить 20 детей, считая на каждого ребенка 9 месяцев беременности и 9 месяцев кормления. Отсюда вместе с Ленцем [87] можно вывести, что физиологически женщина способна родить до 20 детей в течение своей жизни, и мы определенно знаем случаи из нашего времени, когда на одну мать приходилось более 20 рождений. Весьма вероятно, что женщина из племени номадов-охотников, способная родить первенца порою уже в 10–12 лет, рожает в среднем также около 20 детей. В условиях стационарности населения из этих 20 детей 18 обречено на смерть, и только двое выживают на смену родителей. Таким образом, размеры отбора характеризуются отношением 1: 9. Есть все основания рассчитывать, что единственный избранник окажется по целому ряду признаков более приспособленным к окружающей обстановке, чем 9 его братьев и сестер, уходящих побежденными с поля жизненной борьбы.

Мальтус, конечно, ничего не знал о благодетельном влиянии естественного отбора, и приведенный выше коэффициент отбора 1: 9 поразил бы ужасом его мягкое, сострадательное сердце. Ведь он представлял себе, что все люди, рождаются совершенно одинаковыми, так как все созданы «по образу и подобию Божию», а стало быть, ни о каком отборе не приходится и говорить. Но совершенно непростительно, когда о благодетельной роли отбора забывают современные неомальтузианцы, которые обязаны знать, что люди рождаются на свет с различными задатками, то сильные, то слабые, одаренные теми или иными способностями, обремененные разными наследственными болезнями и недостатками. При этих реально существующих и неизбежных условиях устранение борьбы за существование может повлечь за собою роковые последствия для человечества или для той группы, той расы или страны, которая проведет в жизнь систему мальтузианства, не принявши предварительно определенных мер для евгенического отбора.

Впрочем, совершенное устранение борьбы и естественного подбора в человечестве – утопия. Оно было бы осуществимо лишь при маловероятном наличии следующих 4 условий:

1) если бы мужчин было бы ровно столько же, сколько женщин;

2) если бы как те, так и другие выживали непременно до брачного периода;

3) если бы каждый непременно в одном и том же возрасте вступал в брак;

4) если бы каждый рождал непременно двух детей – ни больше, ни меньше.

Нарушение хотя бы одного из этих 4 условий, по существу в равной мере невыполнимых, неизбежно повлекло бы за собой более или менее обостренную борьбу за существование. Форма этой борьбы нам могла бы показаться мягкой по сравнению с нынешними условиями; но ведь и современные условия борьбы за существование могли бы показаться очень мягкими первобытному человеку, самое существование которого оплачивается гибелью девяти его братьев. Оценки жестокости борьбы очень субъективны, и очень вероятно, что мягкосердечные мальтузианцы стали бы не менее решительно протестовать и против тех форм борьбы за существование, которые возникли бы в человеческом обществе при нарушении хотя бы одного из поставленных выше условий.

Допустим, однако, на минуту, что чистый мальтузианский идеал осуществился. Борьба за существование устранена, детская смертность сведена к нулю; старшее поколение умирает только от естественной старости и безболезненно заменяется молодым поколением. Благодаря успехам медицины и улучшению санитарно-гигиенических условий инфекционные болезни и другие случайные заболевания устраняются. Какова же будет биологическая природа человека в эти идиллически счастливые времена и в каком направлении будет идти его эволюция?

Двух ответов на этот вопрос быть не может: с того момента, как прекратится подбор в человеческом обществе, начнется быстрый и неуклонный процесс вырождения, так как с каждым поколением, с каждым годом будет увеличиваться число всяких уродов, глухонемых, слепых, идиотов, слабоумных, сумасшедших, не говоря уже о менее ярких формах жизненной неприспособленности; редкие случайные мутации в сторону большей приспособленности к жизни будут затериваться среди массы вырождающихся. Раса, из эволюции которой будет устранен всякий подбор, погибнет в течение немногих поколений.

Мы нарисовали два крайних момента в эволюции человечества: докультурный период – период господства естественного подбора – и период полного устранения его, являющегося мечтою мальтузианцев. От первого современное культурное человечество ушло очень далеко, ко второму оно еще не подошло, хотя некоторые группы населения и даже целые расы стоят к нему весьма близко.

Попытаемся определить количественно размеры естественного отбора в культурной стране при современных условиях. Я воспользуюсь для этой цели данными о движении населения в великом герцогстве Гессене, которые приводит проф. Грубер [88] . Здесь в рассматриваемом автором периоде при ежегодной рождаемости в 19,8 детей на тысячу население остается неподвижным – без прироста, но и без убыли. Руководствуясь точными данными Кнёпфеля о смертности в гессенском населении по возрастам, автор вычисляет, что из 10 000 родившихся живыми детей до конца 14-го года доживают 8 030 человек, и до конца 25-го года – 7 707. Из последних 20 % не вступает в брак по тем или иным причинам, и только 6.166 лиц (3.083 мужчин и столько же женщин) вступают в брак. Грубер принимает, что 10 % таких браков остаются бесплодными, и за смертью 215 супругов в периоде между 26 и 40 годами, только 2 667 браков (5 334 супруга) оказываются в полной мере плодовитыми. Ha долю этих 5 334 человек и приходится задача дать жизнь следующему поколению, т. е. также 10 000 детей; эта задача выполняется при наличии в каждой семье 3,75 рождающихся живыми детей или 3,01 детей, доживающих до 15-го года.

Итак, при средней для Гессена смертности из 10 000 рождающихся лишь немногим более 1/2, а именно 5 334 выживает до создания нормальной семьи, а 4 666 погибает без потомства. Вместо отношении 1: 9, характерного для естественного отбора у первобытного человека, мы имеем здесь отношение 5 334: 4 666, или приблизительно 1: 0,9; другими словами, естественный отбор здесь в десять раз менее интенсивен.

Конечно, в разных странах и в особенности в разных группах населения размеры отбора значительно колеблются: но в среднем можно признать, что при современных культурных условиях из каждых двух рождающихся на свет только один становится полным производителем, а другой откидывается, как бесплодный. Посмотрим, какими же факторами определяется этот отбор.

1. На первом плане при определении смертности населения стоит смертность детей в течение первого года жизни. Уже в первые 10 дней в Германии умирает около 2 % всех родившихся детей, а в течение первого года около 15 % (за период 1908–1918 гг. maximum смертности в 1908 году – 19,4 % мальчиков и 16,2 % девочек; minimum смертности в 1916 году – 14,7 % мальчиков и 12,4 % девочек). Смертность детей в России значительно выше; за тот же период в Москве maximum смертности детей в течение 1-го года жизни в 1919 году – 29,1 %. minimum в 1918 году – 19,9 %.

Некоторые авторы пытаются умалить значение детской смертности в качестве естественного подбора и приписывают ее случайным недостаткам гигиенического ухода за детьми, утверждая, что там, где этот уход лучше, детская смертность падает и спасенные гигиеническими мероприятиями дети оказываются вполне здоровыми и жизнеспособными. Но целый ряд детских врачей решительно возражает против такого утверждения. Так, Элиасберг [89] среди 80 детей, в Берлинской детской клинике, страдавших летним поносом, находит в 70 случаях ясные признаки конституционных аномалий (экссудативный или нейропатический диатез). Согласно А. Черни [90] , «смертность грудных детей является результатом отбора; в громадном большинстве случаев она падает на конституционно малоценных».

Если первый год жизни является решительной пробой главным образом на пищеварительную функцию, то последующие, с их инфекционными детскими заболеваниями (корь, скарлатина, дифтерит и коклюш), испытывают способность организма противостоять инфекциям. В общем не подлежит сомнению, что первые годы жизни – годы интенсивной борьбы за существование; те, кто благополучно выживают, сильнее, выносливее и от природы более приспособлены, чем те, которые погибают. Высокая детская смертность, столь характерная для русской малокультурности, является предметом зависти для многих иностранных евгенистов, так как она поддерживает известный уровень врожденных физических свойств.

С другой стороны, характерны различия в смертности грудных детей среди разных групп населения; так, по данным, Конрада, для Галле смертность грудных детей:

...

У высших чиновников и академических деятелей 4,3%

Приказчиков 11,3%

Самостоятельных купцов 13,0%

Средних чиновников 13,5%

Низших чиновников 14,2%

Квалифицированных рабочих 18,7%

Чернорабочих 24,1%

Вряд ли можно согласиться с Ленцем, который приводит эту таблицу, утверждая, что эти цифры говорят о различии «наследственного предрасположения в различных хозяйственных классах». Параллелизм этих цифр с уровнем материальной обеспеченности и в особенности с уровнем культурного развития заставляет прийти к заключению, что более обеспеченные и более культурные семьи умеют даже слабых детей уберечь гигиеническими мероприятиями от болезни и смерти. Именно этой низкой детской смертностью и объясняется, вероятно, то обстоятельство, что академические деятели, высшие чиновники (и их потомство) в Германии, как и у нас, отнюдь не блещут особым здоровьем и выносливостью.

2. Переходя от раннего детского возраста к старшим возрастам, мы не можем не видеть громадного значения инфекционных болезней в качестве фактора подбора. В еще недавнее время эпидемии чумы, холеры, тифа и оспы уносили за короткое время огромное количество жертв, сокращая население порою чуть не на половину. Эпидемии, пронесшиеся над Россией за последние годы, показывают, что этот фактор отбора еще далеко не исчез с лица земли. Мы вряд ли ошибемся, если допустим, что из каждых четырех русских по крайней мере один перенес за эти годы какой-нибудь тиф, и многие – последовательно все три тифа. Процент погибших от тифа был также очень высок. Как ни печально это бедствие для тех, кому приходится его переживать, но для нации в общем подсчете оно означает обыкновенно повышение уровня здоровья и устойчивости.

Все эти болезни представляют собою экзамен для конституции каждого отдельного больного. Конечно, всякая система экзаменов несовершенна, и случается, что от сыпного тифа погибает особенно сильный, особенно энергичный и даровитый человек – может быть, потому, что его сосуды не вполне в порядке, или потому, что он как раз обладает усиленной восприимчивостью к сыпному тифу. Повышение среди данной расы специфической невосприимчивости к сыпному тифу или к оспе при современном положении наших знаний не может, конечно, считаться особенно ценным результатом отбора, так как с сыпным тифом гораздо проще бороться гигиеническими мерами против распространения вшей, а с оспой – путем прививок. Но, поскольку смерть от этих болезней стоит в связи с состоянием кровеносной системы – а эта связь несомненно существует, – раса, взятая в целом, после периода тяжких эпидемий оказывается более здоровой.

После того как острые эпидемии в культурных странах стали более редкими, их место в качестве фактора отбора занял, без сомнения, туберкулез. На пороге ХХ столетия туберкулез является причиною 15 % всех смертных случаев в Европе. В настоящее время полагают, что туберкулезные бактерии поражают почти сплошь все европейское население, но только у сравнительно немногих туберкулез сказывается в виде клинического заболевания, и еще меньший % от него погибает. Конечно, внешние условия – питание и вообще экономическое положение – играют существенную роль при заболевании туберкулезом, смерти от него, и большинство туберкулезных, какова бы ни была их врожденная конституция, теми или иными мероприятиями можно спасти. Но все же эти гигиенические мероприятия только ослабляют отбор стойких к туберкулезу конституций.

После войны и голода у нас, в России, и в Германии естественный отбор туберкулезных конституций оказался чрезвычайно обостренным. И опять-таки, как ни печально это явление для современников, есть все основания думать, что народы, перенесшие благополучно эпоху резкого развития туберкулеза, выйдут после нее окрепшими в конституционном смысле. Обратное значение имеют эпохи полного народного благополучия и довольства, когда государство имеет возможность тратить большие средства на широкие гигиенические мероприятия и на содержание большого количества санаториев, в которых туберкулезные не только подлечиваются, но и доводятся до такого состояния, когда они могут завести семью. В такую эпоху туберкулезная конституция распространяется в населении, но это остается незаметным, пока народное благосостояние поддерживается на прежнем уровне: однако резкое потрясение народного благосостояния вызовет в такой стране гораздо большее опустошение на почве туберкулеза, чем в стране с более суровым естественным отбором. Иллюстрацией этого является, может быть, та трагедия, которую переживает теперь на почве широкого распространения туберкулеза Германия.

Известный немецкий евгенист, социал-демократ Гротьян, приходит даже к следующему суровому выводу:

«Только в том случае, если мы лишим легочных больных возможности передавать свою физическую недостаточность следующим поколениям наследственным путем, мы вправе лечить их и помогать им мерами социально-гигиенического и экономического характера, не опасаясь принести этим всему населению, взятому в целом, больше вреда, чем пользы».

3. Совершенно иное значение по отношению к отбору в сравнении с перечисленными выше инфекциями играют венерические болезни: сифилис и триппер. Ужасающее распространение их, в особенности за последние годы, и огромное влияние на размножаемость населения не подлежит сомнению. Ленц утверждает, что в больших городах Германии не менее 15 % всех взрослых мужчин умирает от сифилиса. В Гамбурге для 1913 года было установлено, что среди мужчин, достигших здесь 50-летнего возраста, не менее 40 % было заражено сифилисом, в Берлине, по Ленцу, – даже 60 %. После войны и революции распространение сифилиса еще более усилилось; по Зейтману, в Ганновере осенью 1919 года свежее заражение сифилисом наблюдалось у мужчин на 50 %, а у женщин – даже на 230 % чаще по сравнению с осенью 1913 года. Что касается гонореи, ее распространение, по-видимому, еще значительнее. Ленц считает, что в Германии в среднем около 40–50 % всех мужчин и 20–25 % женщин перенесло хоть один раз гонорейную инфекцию; в больших же городах, по его мнению, большинство мужчин, за исключением немногих, никогда не имевших внебрачных половых сношений, перенесли гонорею в более или менее сильной форме. И хотя эта болезнь не влечет за собой смертельной опасности, как в случае мозговых осложнений сифилис, но она очень часто, подобно последнему, стерилизует больного. По мнению Ленца, большинство бездетных или однодетных браков объясняется именно венерическими заболеваниями.

Опустошения, производимые в культурном человечестве детскими болезнями, эпидемиями чумы, холеры, оспы и тифов, а также туберкулезом, могут быть рассматриваемы как отбор слабых конституций, являющийся в расовом смысле благодетельным для физического здоровья расы. Но отбор, производимый венерическими болезнями, вряд ли отражается существенно на физическом здоровье расы; специальный иммунитет к сифилису и гонорее, вероятно, еще менее необходим для расы, чем врожденный иммунитет к оспе и сыпному тифу. Жестокий отбор в смысле сокращения размножаемости ведется лишь по отношению к некоторым психическим свойствам: половой страстности и некоторого легкомыслия, с одной стороны (в случае заражения при половых сношениях), и малой интеллигентности (при внеполовом заражении, столь частом в русских деревнях, которое является скорее результатом некультурности, чем врожденного недостатка интеллигентности) – с другой. При таких условиях вряд ли можно признать, что отбор на почве распространения венерических болезней ведет к «выживанию наиболее приспособленных». Его можно было бы сравнить скорее с опустошениями в результате какой-нибудь катастрофы вроде последнего японского землетрясения, если бы оно не имело известного отборного значения для различных групп внутри расы: в Германии, напр., путем венерических заболеваний совершается интенсивный отбор в ущерб городскому населению в пользу сельского; притом же всего сильнее от этого отбора страдают те группы населения, у которых заключение брака откладывается на самый поздний период.

4. Своеобразно также отношение к отбору алкоголизма . По Влассаку [91] , в Швейцарии пьянство явилось существенной причиной смерти в 9,7 % всех смертных случаев у мужчин за 1912 год. В Англии по отчету 1917 года смертность пивоваров оказалась равной 139 % смертности всего населения, а трактирщиков – даже 180 %; что причиной высокой смертности этих двух групп населения является именно злоупотребление спиртными напитками, показывает, что смертность непосредственно от алкоголизма здесь особенно высока (279 % и 670 %, если соответствующие цифры для всего английского населения принять за 100 %).

Ранний детский алкоголизм, встречающийся преимущественно у психопатических субъектов, ведет к вымиранию и устранению таких «неприспособленных». Если же злоупотреблению спиртными напитками поддаются люди, вообще говоря, физически нормальные, то им можно приписать из врожденных недостатков лишь некоторую слабохарактерность. Впрочем, в противоположность «конституциональным» алкоголикам, погибающим обычно в раннем возрасте, субъекты, приобретающие алкоголизм над влиянием слабохарактерности и внешних условий, обычно успевают обзавестись семьей; существуют даже данные, показывающие, что размножаемость привычных алкоголиков выше, чем трезвых людей: по Пирсону среднее число детей в семьях алкоголиков – 4,0; умеренно пьющих – 3,4 и трезвенников – 2,7.

5. Подобно алкоголизму, многие тяжелые болезни, уносящие большой процент населения, имеют лишь ограниченное отборное значение, так как проявляются в позднем возрасте. Сюда относится прежде всего карцинома, поражающая главным образом субъектов с законченным периодом размножения. Не подлежит сомнению, что рак развивается, по крайней мере, преимущественно на определенной конституциональной почве, но эта конституция лишь в слабой степени устраняется естественным отбором.

Очень многие заболевания такого же наследственного происхождения, а равно и наследственные недостатки и уродства, в первобытном обществе беспощадно устранявшиеся естественным подбором, с развитием культуры перестали иметь значение для отбора. В результате этого так широко распространилась, напр., наследственная близорукость, кариозность зубов и т. п. Но и более крупные, явно гибельные уродства по мере роста государственной благотворительности уже не устраняются отбором, и пораженные ими субъекты тщательно опекаются и доводятся до зрелого возраста и способности основыватъ семьи. Таким образом, современные государства считают культурным долгом затрачивать большие средства на поддержание в населении возможно большего количества генов наследственных глухонемоты и слепоты, слабоумия, различных психических заболеваний. За последнее время у нас, в России, стали даже особенно модными заботы о дефективных детях, которые с помощью усовершенствованных и дорогих приемов воспитываются и обучаются, чтобы стать более или менее полноправными гражданами, самостоятельно зарабатывающими хлеб и способными передать свои наследственные дефекты следующему поколению.

6. Весьма сложно отношение к отбору войны. Мы знаем, что последняя мировая война унесла свыше 35 000 000 человеческих жизней (включая недород нового поколения). Само по себе уменьшение количества населения в густо заселенных странах не имеет существенного значения, если им задеты все группы и все конституционные типы населения. Так, по-видимому, лишено отборного значения последнее японское землетрясение, если только не окажется, что пострадавшие местности были заселены особыми расовыми группами, и постольку, поскольку на дальнейшей размножаемости не скажется перенесенное экономическое потрясение. Но война не является таким стихийным поголовным уничтожением населения, а несомненно содержит элементы отбора. Однако прошли те времена, когда первобытные племена, побеждающие врага, уничтожали его биологически. Теперь народы-победители биологически теряют при своей победе, пожалуй, даже более, чем побежденные; пример – Франция, которая на войне потеряла больше, чем все остальные народы, и вследствие слабой размножаемости населения не может рассчитывать на то, что ее потери будут возмещены. Притом же вряд ли кто станет утверждать, что биологически французская нация совершеннее немецкой или наоборот. И не биологическое превосходство решает судьбу современной войны. В те еще недавние времена, когда войны велись постоянными войсками, а мирное население оставалось мало причастным к войне, массовая гибель воинов с обеих сторон вела к ослаблению врожденных воинственных наклонностей в ближайших поколениях обоих воевавших народов. Но теперь и это положение изменилось, и при всеобщей воинской повинности на фронт посылаются наиболее здоровые, наиболее сильные физически элементы из всех слоев мужского населения и гибнут здесь в большем или меньшем количестве на поле сражения или от инфекционных болезней. Если и в тылу, где остались забракованные мужские производители, в результате войны развиваются болезни и голод, то нарушенное равновесие между более сильными и более слабыми мужскими производителями может несколько восстановиться, и биологический итог войны сведется лишь к уменьшению количественного состава мужской половины населения и к большей брачной браковке оставшейся неизменной женской половины. Но в западноевропейских странах-победительницах за последнюю войну эпидемий и голода не было, так что изменение качественного состава мужского населения там сказалось особенно резко, что должно неизбежно отразиться на следующем поколении. Кроме того, командный состав на войне страдает значительно больше, и как бы мы ни оценивали наследственные особенности командного состава в сравнении с общей массой посылаемых на фронт, мы должны сделать вывод, что наследственные особенности командного состава в ближайшем после войны поколении будут распространены значительно слабее. Конечно и экономические последствия войны могут весьма резко сказаться на размножаемости нации-победительницы и нации-побежденной, так что биологические итоги войны выводятся из уравнения с очень многими неизвестными, а потому заранее учтены быть не могут. Одно несомненно, что нации, не участвовавшие или почти не участвовавшие в войне, извлекли из нее наибольшие биологические преимущества.

Мы рассмотрели ряд главных факторов естественного отбора в современном культурном человечестве. Этот общий очерк можно было бы, конечно, значительно углубить и расширить, но это вряд ли изменило бы общий вывод. Естественный отбор и теперь еще выполняет в человечестве ту же роль устранения неприспособленных, какую он играл в эволюции всего человеческого мира. Культурное человечество во многих случаях пытается вмешаться в работу естественного отбора, и если не прекратить его, то во всяком случае ослабить. Пока из этих попыток выходят лишь случайные результаты, так как борьба с естественным отбором ведется совершенно неразумно, исключительно из сентиментальных побуждений, и интересы будущих поколений, законы расовой биологии вовсе не принимаются в расчет.

Такую нелогичность, сентиментальность и пренебрежение научными достижениями расовой биологии неомальтузианцы возводят в систему. Их проповедь упала на благоприятную психологическую почву, и результаты этой проповеди в форме «неестественного», или, как, может быть, правильнее выразиться, «противоестественного», отбора уже налицо. Этот «противоестественный» отбор во многих культурных странах принял грандиозные размеры, перед которыми совершенно бледнеют размеры естественного отбора в современном обществе. Правда, за размеры противоестественного отбора мальтузианцы не ответственны, потому что он в значительной степени является результатом культуры, происходил и в прежние периоды расцвета культуры, задолго до Мальтуса, и привел к гибели уже много культурных рас. Вина мальтузианцев лишь в том, что они пытаются дать этому противоестественному подбору quasi-научное обоснование.

Выше я указал те четыре условия, при которых мальтузианские идеи могут теоретически привести к полному устранению отбора, и назвал эти условия невыполнимыми и утопичными. И так как эти условия, конечно, не выполняются, то в результате и происходит острый, хотя и бескровный противоестественный отбор.

Прежде всего совершенно ясно, что неомальтузианская проповедь: воспринимается не сразу всем населением, а только определенным слоем населения, из приведенных выше цифр ясно, что на алкоголиков эта проповедь не действует. Допустим, что все население какой-либо страны распадается на две равных группы: А – алкоголиков и В – трезвенников. Мальтузианская проповедь доходит только к последним, а потому в их семьях рождается только 2,5 детей, в то время как невоздержанные алкоголики дают семьи в 5 детей (я лишь слегка изменяю для упрощения точные цифры Пирсона: 2,7 и 4,6). Допустим далее, что смена поколений происходит три раза в течение столетия, т. е. каждый субъект вступает в брак 33 лет. В результате через 100 лет в данной стране потомство алкоголиков окажется в 8 раз многочисленнее, чем потомство трезвенников, а через 300 лет потомки трезвенников будут составлять лишь 1/513 часть всего населения.

Допустим даже, что уклонение от нормального деторождения примет самую умеренную форму позднего брака, ту форму, которую оно принимает обыкновенно без всякой мальтузианской проповеди под влиянием лишь «экономических» соображений. Пусть из двух первоначально равных групп в данной стране (напр., крестьянство и горожане) в первой группе брак заключается в 25 лет и дает 4 детей, а во второй – брак откладывается до 33 лет и дает 3 детей. В этом случае спустя сто лет потомство горожан составит около 17,5 % всего населения, а спустя 300 лет – лишь 0,9 %. Если же мы сделаем дальнейшее, весьма вероятное предположение, что благодаря позднему браку значительная часть нашей городской группы заражается венерическими заболеваниями и остается уже против воли бездетной, то тот же результат – почти полное уничтожение городской группы – получится не через 300 лет, а гораздо ранее. Грубер очень картинно иллюстрирует результаты такого различия между размножаемостью городского и сельского населения: если бы немецкие деревни, говорит он, были заселены в настоящий момент чернокожим населением, а города – исключительно белыми, то через сотню лет и города были бы заселены одними чернокожими.

Точный учет размножаемости в различных группах населения имеет огромное евгеническое значение. На прошлогоднем международном евгеническом конгрессе в Нью-Йорке Б. Мэллет развил широкую программу такого постоянного статистического учета в Англии, где государство не останавливается перед громадными затратами для проведения меры, имеющей лечь в основание государственной расовой политики. Но уже теперь можно иллюстрировать общую картину противоестественного отбора точными цифрами.

В статистическом сборнике Франции приведены следующие цифры, характеризующие размножаемость разных групп населения в 1900 г. Число детей указано в законченных семьях, где нельзя ожидать дальнейшего прироста.

...

У врачей и аптекарей 1,9

«судейских чиновников 2,0

«банкиров 2,2

«монтеров 2.3

«металлургических рабочих 2,8

«землекопов 3,0

«ткачей 3,4

Характерную для немецких условий сводку приводит Ленц по отношению к чиновникам почтово-телеграфного ведомства, причем количество детей приводится лишь для законченных семей в возрасте между 55 и 60 годами.

...

У высших чиновников 2,2 детей

«средних 2,6 «

«низших 3,9 «

В Пруссии для 1912 года Ленц дает следующие числа детей на каждый брак:

...

У офицеров, высших чиновников, лиц свободных профессий 2,0

«служащих с техническим и коммерческим образованием 2.5

«низших служащих с професс. подготовкой 2,9

«фабричных рабочих 4,1

«сельскохоз. рабочих и поденщиков 5,2

Из этой таблицы весьма ясно видно, как размножаемость понижается параллельно подъему по социальной лестнице.

Для группы самых верхов интеллигенции, для работников науки и для знаменитых людей вообще можно дать следующую сводку количества детей на каждый брак по различным странам:

...

1. Для 445 женатых знаменитейших французов (Бертильон) 1,3

2. Для 1000 браков американских ученых (Кэттль) 1,5

3. Для английской интеллигенции (Вебб) 1,5

4. Для немецких ученых (Мунн) 1,8

5. Для ленинградских ученых, зарегистрированных в ЦЕКУБУ (Филипченко) 1,78

Я напоминаю, что, по вычислению Грубера, при той смертности, которая наблюдается в Гессене, и при наличии только 20 % холостых, только та группа населения не уменьшается количественно, т. е. не вырождается, в которой на каждую семью приходится 3,75 рождающихся живыми детей или 3,01 детей, доживающих до 15-летнего возраста. Распространяя эти данные на все приведенные выше группы населения, мы видим, что среди всех них только у низших почтово-телеграфных чиновников и у фабричных и сельскохозяйственных рабочих Германии число рождающихся стоит выше этой поддерживающей нормы. И с другой стороны, если бы даже смертность детей высшей интеллигенции во всех странах была равна 0 и если бы среди них вовсе не было холостых, все же их потомство в течение короткого времени при существующих условиях должно неизбежно иссякнуть.

В большинстве стран со здоровым и еще не утратившим сколько-нибудь нормальную размножаемость земледельческим населением происходит непрерывное выкачивание наследственно одаренных элементов населения. Наиболее энергичные элементы крестьянства уходят в город, переходя в группы фабричных рабочих, размножаемость которых уже понижена. Среди них выделяются более способные квалифицированные рабочие, и этот переход уже резко уменьшает размножаемость. При дальнейшем подъеме по социальной лестнице размножаемость все более и более падает.

Конечно, можно отрицать расовую ценность тех или иных групп интеллигенции, и, вероятно, у нас, в России, многие, оценивающие низко достоинства русской интеллигенции, не пожалеют о том, что она вырождается в прямом смысле этого слова, и выразят уверенность, что на смену ее придет новая интеллигенция, более высокого достоинства, чем прежняя. Но ведь и эта новая интеллигенция, если не произойдет перелома в брачной психологии или если в этот процесс не вмешается государство, также не будет размножаться интенсивно и не передаст своих способностей следующим поколениям. Те явления, которые замечаются среди современных комсомольцев и которые отмечены в половой анкете Свердловского университета, не позволяют рассчитывать на то, чтобы здесь размножаемость дала сколько-нибудь значительную цифру. И если бы подсчитать среднее число детей, приходящихся на каждого члена Росс. Коммунистической партии, то, вероятно, цифра эта далеко не достигала бы той, которую Грубер выводит для групп населения, сохраняющих свою численность среди массы населения.

Что сказали бы мы о коннозаводчике или скотоводе, который из года в год кастрирует своих наиболее ценных производителей, не допуская их до размножения? А в человеческом культурном обществе происходит на наших глазах приблизительно то же самое!

Ленц делает попытку определить более детально причины наблюдаемого недорода в германском населении и учесть количественно значение каждого из этих причинных факторов. Он исходит из того, принятого нами выше предположения, что каждая женщина, физически здоровая, может родить в течение 30 лет зрелого возраста (между 15 и 45 годами) 20 детей, и строит свои расчеты на 16 миллионов немецких женщин, находящихся в зрелом возрасте.

Мальтузианцы могут быть удовлетворены: 2–2,5 миллиона неродившихся младенцев в год являются бесспорными результатами их пропаганды, их бескровными жертвами. Две первые графы – недород вследствие полного безбрачия или поздних браков, в общей сложности 5 миллионов в год, – если и не являются всецело прямыми результатами пропаганды, то горячо приветствуются неомальтузианцами. Один миллион недорода благодаря венерическим заболеваниям, конечно, неприятное осложнение столь удачно разрешенной задачи; но и с ним мальтузианцы должны примириться, так как венерические заболевания неизбежный спутник безбрачия и позднего брака. И только один миллион неродившихся благодаря иным причинам – вследствие тех или иных заболеваний и конституциональных недостатков родителей – может быть отнесен на счет естественного подбора, тогда как остальные 8 миллионов, или 88 %, объясняются «противоестественным» отбором, вызываемым сознательным или бессознательным мальтузианством. В число неродившихся детей включаются в первую очередь носители генов «культурности»; в них исчезает потомство всех тех, кто выделяется из общей массы населения развитием интеллекта, предусмотрительности, осторожности, уменьем управлять своими физическими влечениями.

Таким образом, культура сама истребляет те именно биологические особенности расы, которые она считает наиболее ценными для своего собственного развития. Именно это самоуничтожение, а вовсе не какие-то таинственные признаки естественной старости и смерти рас и народов, являлось неизменной причиной гибели всех старых культур. Даже примитивные расы, гибнущие обычно при столкновении с расами более культурными, гибнут не столько от алкоголизма, инфекционных болезней и пр., сколько от разрушения привычной семьи и вовлечения женщин к случайным бракам с пришельцами, сопровождающимся гибелью внеплеменных детей, переходу к многомужеству и проституции. Относительно античной культуры может считаться окончательно установленным, что и Греция и Рим явились жертвами, главным образом, сознательного сокращения размножаемости среди тех рас и тех групп населения, которые вели руководящую роль в создании культуры. Греция обезлюдела в период между 600 и 200 г. до P. X. В 200 г. вся Греция не могла уже выставить каких-нибудь трех тысяч воинов-гоплитов, между тем как в битве при Платее одна Мегара была в состоянии выставить их в таком количестве. Во время войн с персами Спарта выставляла 8 000 воинов, после сражении при Левктре – 2 000, тогда как в 371 г. спартиатов-воинов осталось лишь 1 500, и хотя в ряды спартанских граждан были допущены илоты, все же во времена Аристотеля их осталось лишь 1 000 человек, а в 244 г. – только 700. В начале Второй Пунической войны Италия насчитывала 270 000 способных носить оружие граждан, а во времена Августа трудно было собрать и 45 000. В последующие совершенно мирные годы население Италии все более и более сокращалось, и это сокращение нельзя, конечно, приписать войнам. Сеэк [92] утверждает, что наряду с политическими неурядицами, преследованиями и казнями свободолюбивых граждан главной причиной такого сокращения населения явилось нежелание иметь детей среди греческих и римских женщин, наиболее культурных, и распространение абортов, противозачаточных средств и гетеризма. Противоестественный подбор привел прежде всего к исчезновению наиболее ценных, наиболее способных элементов – творцов и носителей античной культуры. Нежелание греческих и римских женщин иметь детей находит себе параллель в таком же отношении к браку и деторождению большинства девушек, заканчивающих высшую школу в различных странах. Так, в одном из американских университетов незадолго перед войной были подсчитаны данные о судьбе 2 827 студенток: из окончивших до 1899 года 58 % остались незамужними, а из вышедших замуж 39 % остались бездетными. На каждую бывшую студентку пришлось в среднем 0,5 ребенка; для другой высшей школы эта средняя оказалась еще ниже – 0,37 ребенка на бывшую студентку. Для характеристики интенсивности противоестественного отбора интересно вымирание в некоторых странах такой культурной расы, как евреи. В Германии евреи принадлежат включительно к городскому населению, и притом к более зажиточным слоям его. Это доказывается тем, что в Берлине, где в 1910 году евреи составляли не более 5 %: всего населения, на их долю пришлось свыше 30 % всех уплоченных населением подоходных налогов. В Бадене в 1908 году евреи составляли 1,3 % всего населения и платили 8,4 % всего поимущественного и 9,0 % всего подоходного налога. Также особенно значительно участие евреев в составе высшей интеллигенции. В 1907 г., когда евреи составляли 1 % всего немецкого населения, среди врачей было 6 % евреев, среди адвокатов 15 %, среди университетских профессоров около 14 %, а на медицинском факультете даже 16,8 %. При таких условиях понятно, что неомальтузианское движение охватило немецких евреев особенно сильно и сокращение деторождения сказалось у них всего ранее. Ленц сообщает следующие данные о количестве детей на каждый брак, по двум главным областям Германии:

Ленц считает, что цифры для 1920 года преувеличенно высоки, так как на этот год пришлась послевоенная «эпидемия браков»; притом же число эмигрантов-евреев, преимущественно малокультурных и многосемейных, было после войны особенно высоко, и, значит, на коренную семью немецких евреев в 1920 году приходилось менее одного ребенка. И все же размножаемость евреев в Богемии и Моравии, по Галассо, еще ниже; здесь она еще до войны (1913 г.) спустилась до 12,9 в год на тысячу способных к деторождению женщин! Грубер считает эту цифру самой низкой цифрой рождаемости в какой бы то ни было расе.

Если мы вспомним, что, по Груберу, для сохранения равновесия в данной группе населения требуется не менее 3,75 рождений на каждый брак, то станет ясным, что евреи в Германии, представляющие особенно культурную и особенно зажиточную группу, обречены на вымирание в течение немногих поколений.

И такая же судьба стоит перед всякой другой обособленной группой населения, которая по своему культурному уровню легко доступна для мальтузианской пропаганды. Ни один народ, ни одно государство, ни одно правительство не должны забывать об этой опасности. Нельзя безнаказанно вычерпывать наиболее культурные наследственные задатки из населения. Природа не признает ничего противоестественного и на противоестественный отбор реагирует вырождением культивирующего его народа. Так погибли многие культуры, так может погибнуть и наша. Но эта гибель будет отнюдь не «естественной смертью» расы или «Западной Фаустовской культуры», как предпочитает выражаться Шпенглер, а прямым самоубийством.

В некоторых странах этот самоубийственный процесс продвинулся особенно далеко. Так, для Франции особенно опасно не то, что здесь совсем или почти совсем приостановился прирост населения, и даже не то, что наиболее культурные слои населения перестали размножаться. Опасно то, что сократился прирост крестьянского населения, которое в других странах служит резервуаром, пополняющим вымирающее население городов; притом же наиболее предприимчивые генотипы из этой крестьянской массы в течение последнего столетия после великой революции мало-помалу уже перебрались в город. В этом отношении положение нашей страны гораздо лучше. Наш земледельческий класс еще продолжает интенсивно размножаться, и сравнительно слабая селекция среди него со времени «освобождения крестьян» еще далеко не успела выкачать из него ценные генотипы в города. Но переживаемый нами революционный период, вероятно, значительно ускорит оба эти процесса.

Процесс вырождения культурных народов может быть приостановлен, если размеры угрожающей опасности будут своевременно осознаны широкими слоями населения и если на эту опасность будет обращено должное внимание в общей социально-экономической государственной политике. Политические деятели и политические партии должны проникнуться тем убеждением, что если они желают строить прочно, а не только для одного или двух ближайших поколений, то они должны заботиться о том, чтобы и в последующих поколениях те генотипные элементы, которые им представляются наиболее ценными, были представлены достаточно полно. Соответствующая расценка групп населения может быть произведена только политическими партиями и государственной властью. Наука может лишь в одном отношении оказать здесь содействие; а именно она может в той мере, как это вообще возможно при современном соотношении наших знаний, – разъяснять, поскольку те или иные высоко оцениваемые государством свойства и способности тех или иных групп населения являются врожденными, наследственными, и поскольку они являются результатом только воспитания и внешних условий, а потому и не имеют действительной генетической ценности.

Если государственная власть расценит таким образом наследственные качества тех или иных групп населения, то она, конечно, может определенными мероприятиями поставить ценные группы населения в условия, благоприятные для повышенной размножаемости. Надо только помнить, что одним улучшением материального благосостояния данной группы нельзя добиться вполне благоприятных результатов. Необходимо, чтобы улучшение благосостояния связывалось с наличностью определенного числа детей. Характер таких мероприятий уже намечен руководителями евгенического движения в различных странах.

Но успех их зависит в значительной степени от того, насколько избранные группы населения сами проникнутся сознанием своего долга перед будущими поколениями и не поддадутся искушениям мальтузианства. При наличности сознательного отношения к своему долгу со стороны наиболее ценных групп населения распространение облегчающего жизнь мальтузианства среди менее ценных групп населения не должно встречать препятствий. Известное значение может иметь также и сегрегация или стерилизация резко дефективных элементов населения; но к этой мере еще долгое время придется относиться с большой осторожностью.

Более подробное изложение евгенической политики не входит в задачи настоящей статьи. Я хотел здесь только показать, что для сохранения Homo sapiens необходим определенный отбор. Естественный отбор, игравший руководящую роль в эволюции всего органического мира и у первобытного человека, под влиянием культуры ослабляется и даже извращается противоестественным отбором. Настало время, пока еще не поздно, заменить его разработанной сознательно по определенному плану системой искусственного евгенического отбора. Впервые в истории человечества культура достигнет своего расцвета при наличии определенных знаний, относительно громадного значения отбора. Неужели оно не сумеет воспользоваться этими знаниями?!

Родословные наших выдвиженцев{8} [93] Н. К. Кольцов

I

Родословные выдающихся людей – талантов и гениев – представляют огромный интерес для евгеники. Нам важно понять, откуда возникли те психические способности, которые проявляет при жизни выдающийся человек. Мы легко убеждаемся, что среда, в которой он развивался и работал, полученное им воспитание и образование, а также и экономические условия бывают весьма различны; при тех же внешних условиях одновременно с гением развивались и работали тысячи его современников, но огромное большинство их ничем или почти ничем не проявило себя и не оставило потомству памяти о себе. Причиною этого является, конечно, разнообразие психических задатков, с которыми рождаются разные люди, очевидно, столь же различные по врожденным способностям, как по окраске волос, росту, здоровью и другим физическим признакам. Прошли те времена, когда не только наивные обыватели, но и глубокие мыслители выражали уверенность, что гениальная одаренность отдельных личностей представляет собою какое-то мистическое свойство, резко отличающее их от всех других людей, – «дух святой», таинственно сходящий на немногих избранников и пророков. С точки зрения современной евгеники гений обязан своим происхождением счастливой и редкой комбинации наследственных психических задатков.

...

В наших местах белокурые женщины не представляют редкости, так же как и люди с средними психическими способностями. Но уже значительно реже встречаются женщины с золотистым оттенком тонких, густых и длинных белокурых волос, нежной окраской кожи, с голубыми глазами, стройной фигурой и правильными чертами лица. Мы восхищаемся этими красавицами, как талантами, приблизительно столь же редкими. Но при ближайшем знакомстве мы видим, что большинство этих красавиц обнаруживает целый ряд недостатков как физических (напр., болезненность), так и психических (глупость, дурной характер). Совершенная красавица такая же редкость, как и гений, и, подобно гению, она является редчайшим сочетанием большого числа наследственных задатков. Память о ней сохраняется нередко веками.

Подробное изучение генеалогии такой красавицы даст генетику возможность установить, какие из своих отличительных признаков она получила со стороны отца, какие со стороны матери; вероятно, окажется, что многие из ее рецессивных особенностей были замаскированы доминантными особенностями у ее гетерозиготных родителей, и тогда придется искать проявления их, хотя бы и в других комбинациях, в более ранних поколениях – у ее дедов, прадедов и т. д. Для такого исследования необходимо изучить портреты длинного ряда предков красавицы, и, конечно, такое исследование возможно только для представительницы аристократического рода, где сохранялись изображения длинного ряда поколений в течение столетий. Но если исследователь встретит поразительную деревенскую красавицу и захочет выяснить генетику ее красоты, то по большей части встретится с непреодолимыми трудностями. В лучшем случае он увидит ее отца и мать, может быть, седую престарелую бабушку с огрубелой от многих лет тяжелой работы фигурой, о которой, пожалуй, услышит, что в молодости она была красива – и только. Может, пожалуй, случиться, что оба родителя белокурой красавицы – брюнеты или русые, так как белокурая окраска волос рецессивна и может передаваться по наследству гетерозиготными брюнетами. В таком случае девушка с прекрасными золотистыми волосами и ярко-голубыми глазами покажется как бы выродком в своей семье, и невольно придет в память легенда о Снегурочке, которую Бобыль с Бобылихой слепили себе из снега. Эта легенда того же порядка и, вероятно, того же происхождения, как учение о святом духе, сходящем на гениев и пророков.

Когда мы изучаем родословные талантов и гениев, родившихся в выдающейся семье, о многих членах которой сохранились исторические данные в течение ряда поколений за несколько столетий, мы можем проследить, как в каждом поколении комбинировались те или иные способности родителей. Мы считаем естественной богатую одаренность Владимира Сергеевича Соловьева, этого настоящего «пророка» XIX и ХХ веков, так как знаем, что отец его был одним из величайших русских историков, его братья были также высоко одаренными, а среди предков выделился украинский философ Сковорода. Но появление М. В. Ломоносова, Фарадея, Эдисона и других гениев-самородков нам представляется чудесным, так как история сохранила слишком мало данных об их родителях и их предках. И то немногое, что мы знаем о происхождении этих гениев-выдвиженцев, обесценивается в особенности примитивностью условий их среды, при которых они не могли проявить в сколько-нибудь ясной форме своих высших способностей.

...

Проявление психических способностей у человека в гораздо большей степени зависит от социальной среды, воспитания и рода деятельности, чем проявление красоты сложения и лица. Конечно, и на развитие женской красоты среда сильно влияет. Две девочки с совершенно одинаковыми наследственными задатками разовьют совершенно различные типы красоты, если одна будет воспитываться в бедной крестьянской семье, а другая в богатой утонченной городской обстановке. У первой от тяжелой работы скоро огрубеют лицо, фигура и руки, но трудовая жизнь на воздухе покроет румянцем ее щеки, разовьет в ней силу и здоровье. При других условиях ее красота могла бы стать более утонченной благодаря целому ряду гигиенических приемов, гигиеническому уходу, уменью одеться к лицу и развитию путем образования интеллектуальных способностей. В графине Шереметевой через несколько лет нельзя было узнать прежнюю крепостную девушку Парашу.

Если бы Михайло Ломоносов не дошел до Петербурга, а остался жить на далеком Севере трудовой жизнью своего отца-рыбака и прасола, то человечество не имело бы никаких данных, чтобы подозревать о способностях этого великого гения. Когда мы собираем скудные сведения о предках талантов и гениев, вышедших из бедной трудовой среды, мы всегда останавливаемся перед вопросом: а что было бы, если бы эти люди получили хорошее образование и имели возможность обнаружить свои способности в другой среде, где эти способности могли бы проявиться?

...

Современная генетика знает немало точно изученных наследственных задатков, фенотипное проявление которых зависит от внешних условий. Наглядным примером является одна мутация плодовой мухи – Drosophila ampelophila, так наз. abnormal abdomen. Ген этой мутации так же стойко и правильно по законам Менделя передается по наследству, как и все другие. Определено и положение его в первой хромосоме близ ее верхнего конца. Однако по внешности мухи далеко не всегда можно с уверенностью определить наличие этого гена, так как фенотипное проявление его в высокой степени зависит от внешних условий. Если анормальных мух АА воспитывают в личиночном состоянии во влажной питательной среде, то все выходящие из них мухи обнаруживают в ясной форме характерный для этой мутации внешний признак – изуродованное брюшко с несимметрично развитыми пластинками. Но если личинок того же самого генотипа АА воспитывать на сухом корме, то из них получается совсем иной фенотип – обычные нормальные мухи. Но эта нормальность их только внешняя, кажущаяся, а на самом деле они сохраняют свой порочный генотип AA , и при скрещиваньи их между собой можно на влажном корме получить от них все сплошь потомство с ненормальным брюшком, в то время как от настоящих нормальных мух генотипа аа ни при каких условиях потомства с ненормальным брюшком не получишь. Отсюда ясно видно, что даже для мух недостаточно получить от родителей определенный наследственный генотип; необходимы, сверх того, известные условия, определенное воспитание, чтобы этот генотип проявился внешне в характерном для него фенотипе.

Еще один наглядный пример можно привести из области животноводства. Молочность коровы определяется в значительной степени наследственными свойствами. Наши русские крестьянские коровенки дают обычно в год 60 ведер молока, из которого можно получить около 2 пудов масла в год. Если улучшить воспитание телушек, правильно кормить и содержать такую корову, то она даст столько молока, что из него можно получить уже до 4 пудов масла. Коровы улучшенных пород дают до 8 пудов масла, но есть стада, в которых подбор производителей велся особенно тщательно и от лучших коров получается в год по 15 пудов масла. Это – коровы-таланты. За последние годы получены отдельные коровы, дающие исключительно много молока – 25, 30 и 45, а одна даже 50 пудов масла в год. Этих коров мы можем смело назвать – не в обиду человеческим гениям – «гениями молочности». Не приходится сомневаться в том, что и они являются результатом особенно счастливого сочетания наследственных генов молочности. Но также ясно, что для полного развития молочности такой коровы необходимо правильное воспитание и достаточный корм, в противном случае она недоразовьется и будет давать молока не больше, чем средняя корова, а то и меньше, но свои наследственные задатки она все же передаст потомству.

Поэтому правильная генетическая племенная работа может вестись лишь в таком стаде, где все производители правильно воспитываются и хорошо содержатся в течение ряда поколений. Там же, где этого нет, животновод всегда может встретиться с сюрпризами: от заморенной неудойной матери со случайно высоким генотипом он может получить очень ценную корову-производительницу, а от коровы, фепотипно-развитой и молочной, несмотря на плохой генотип, получит посредственное даже при хороших условиях потомство.

Врожденные психические способности человека для своего полного фенотипного выражения не в меньшей степени нуждаются в соответствующей внешней среде, чем два вышеуказанных зоологических примера. Картину наследования этих способностей мы можем выяснить только тогда, когда несколько поколений предков талантливого или гениального человека воспитывались, жили и работали в наилучших условиях, при которых их ценный генотип мог полностью проявиться в фенотипе. Наоборот, даже сравнительно полное знакомство с деятельностью предков гениального выдвиженца-самородка часто мало разъясняет происхождение его способностей, если условия, в которых жили его предки, не позволяли их способностям обнаружиться в полной мере.

XIX столетие выдвинуло в России ряд талантливых и гениальных деятелей литературы из состоятельной интеллигентной помещичьей среды. Внешние условия этой среды в высокой мере способствовали фенотипному обнаружению природного литературного таланта, который очень ценился и был в моде в соответствующих кругах. Дети обычно с ранних лет получали литературное воспитание, и их первые же попытки выступить самостоятельно в области литературы и поэзии встречались с вниманием и одобрением окружающими. Большая или меньшая материальная обеспеченность позволяла сделать из поэзии и литературы главное занятие жизни. Поэтому, если, изучая родословные таких семей, мы видим здесь тех или иных членов, нисколько не интересовавшихся литературой и поэзией и не делавших никаких попыток литературного творчества, – мы имеем право заключить, что у них действительно не было соответствующих наследственных задатков или что они были скрыты в их генотипе наличием других генов и что эти задатки проявились у их потомков лишь благодаря счастливой комбинации при скрещивании.

На табл. 1 изображена генеалогия одной из таких русских интеллигентных дворянских семей, может быть, самая замечательная генеалогия литературного таланта не только для нашего народа, но и во всем мире. Эта генеалогия составлена по материалам М. А. Цявловского и демонстрирована им в заседании Русского евгенического общества. Существенно важно уже то обстоятельство, что в этой семье мы видим одновременно двух мировых гениев: А. С. Пушкина и Л. Н. Толстого. Совершенно невероятно, чтобы это обстоятельство было случайностью, так как каждый гений такого калибра приходится на много миллионов населения; очевидно, вся семья характеризуется скоплением очень ценных наследственных задатков, как это действительно подтверждается детальным анализом родословной рода графов Толстых и А. С. Пушкина.

Что мы здесь имеем дело действительно с наследственностью, показывает окружение двух гениев: среди их ближайших родственников мы находим такие крупные таланты, как поэты: Тютчев, Одоевские, Чаадаев, А. К. Толстой и Веневитинов, а также известный филолог Константин Леонтьев. Благоприятная внешняя среда, позволявшая генотипам полностью проявляться в фенотипах, обеспечивала этим высокое качество браков, заключавшихся по большей части в собственной среде, нередко с близкими родственниками, благодаря чему мы и находим в этой генеалогии замечательный отбор особенно ценных генов – настоящий пантеон русской поэзии.

Табл. 1. Генеалогия, составленная по материалам проф. М. А. Цявловского

I. 1. Андрей Толстой.

II. 1. Иван Толстой. 2. Гр. П. А. Толстой – известный государственный деятель, сотрудник Петра I [94] . 3. И. М. Головин – денщик и сподвижник Петра I. 4. В. И. Приклонский.

III. 1. Б. И. Толстой. 2. Гр. И. П. Толстой. 3. Кн. Ю. Ю. Трубецкой. 4. О. И. Головина – кн. Трубецкая. 5. Е. И. Головина-Пушкина. 6. А. П. Пушкин. 7. В. И. Чичерин. 8. Л. В. Приклонская-Чичерина. 9. А. В. Приклонская-Оболенская. 10. Кн. А. А. Оболенский.

IV. 1. В. Б. Толстой. 2. И. П. Леонтьев. 3. А. И. Толстая-Леонтьева. 4. П. В. Чаадаев. 5. М. И. Толстая-Чаадаева. 6. Кн. М. М. Щербатов , историограф. 7. П. И. гр. Толстая – кн. Одоевская. 8. Кн. В. И. Одоевский. 9. Гр. А. И. Толстой. 10. Кн. С. Ф. Волконский. 11. М. Д. Чаадаева – кн. Волконская. 12. В. И. кн. Одоевская-Волконская.13. Кн. Д. Ю. Трубецкой. 14. Л. А. Пушкин. 15. О. В. Чичерина-Пушкина. 16. Кн. Н. А. Оболенский.

V. 1. Л. В. Толстой. 2. Б. И. Леонтьев. 3. Я. П. Чаадаев. 4. H. М. кн. Щербатова-Чаадаева. 5. Кн. С. И. Одоевский. 6. Гр. П. А. Толстой. 7. Гр. И. А. Толстой. 8. Кн. Н. С. Волконский. 9. Е. Д. кн. Трубецкая – кн. Волконская. 10. С. Л. Пушкин. 11. В. П. Веневитинов. 12. А. Н. кн. Оболенская-Веневитинова.

VI. 1. И. Н. Тютчев. 2. Е. Л. Толстая-Тютчева. 3. Н. Б. Леонтьев. 4. П. Я. Чаадаев , писатель и философ, друг Пушкина и Грибоедова, прототип Чацкого. 5. Кн. И. С. Одоевский. 6. Кн. Ф. С. Одоевский. 7. Гр. К. П. Толстой. 8. Гр. Н. И. Толстой. 9. М. Н. кн. Волконская – гр. Толстая, прототип кн. Марии Болконской в «Войне и мире». 10. Александр Сергеевич Пушкин . 11. Д. В. Веневитинов, поэт.

VII. 1. Ф. И. Тютчев – поэт-мыслитель. 2. К. Н. Леонтьев , писатель-славянофил. 3. Кн. А. И. Одоевский – поэт-декабрист. 4. Кн. В. Ф. Одоевский – писатель-мыслитель. 5. Гр. А. К. Толстой поэт. 6. Лев Николаевич Толстой .

Но, конечно, совсем иная картина обнаружилась бы, если бы эта исключительная по своей ценности семья развивалась в иной среде, например, если бы родоначальники ее были крепостными и вели тяжелую борьбу за материальное существование. При таких условиях поэтический талант ценился бы мало, для борьбы за жизнь требовались бы совсем иные способности – физическая сила, здоровье, приспособляемость. Большинство талантливых поэтов оказалось бы плохими земледельцами; они не могли бы развить в полной мере своего поэтического таланта, может быть, остались бы неграмотными и, вероятно, не оставили бы имени потомству. Некоторые оказались бы типичными жизненными неудачниками, неприсобленными к окружающей их среде. Гении, как А. С. Пушкин и Л. Н. Толстой, конечно, выдвинулись бы и при таких условиях и проявили бы огромную мощь своего генотипа, но характер их деятельности и содержание их произведений были бы, конечно, совсем иными. И мы с удивлением спрашивали бы себя, откуда взялись эти гениальные выдвиженцы-самородки.

В дальнейшем изложении я пытаюсь осветить загадку появления пяти наших выдающихся современников-выдвиженцев: А. М. Пешкова, Ф. И. Шаляпина, Сергея Есенина, Л. Леонова и Н. П. Кравкова. Материалами для выяснения генеалогии первых трех мне послужили опубликованные ими автобиографии [95] . Сведения по генеалогии покойного Н. П. Кравкова мне были доставлены его родственниками и отчасти уже использованы мною для биографического очерка [96] . Сведения о семье Л. Леонова мне сообщил лично сам писатель.

II. Максим Горький Четыре книги воспоминаний автобиографического характера, написанные Максимом Горьким, принадлежат к числу лучших его произведений и, по-моему, являются перлами русской литературы. Может возникнуть вопрос: вправе ли мы использовать для научных выводов художественное произведение большого поэта-писателя? Мы всегда должны иметь в виду, что даваемые им характеристики отдельных личностей – носят на себе отпечаток его художественной фантазии. Но в отношении фактов автор очень старается быть правдивым. Все имена приводятся полностью, и автор оговаривает, когда по отношению к случайно встретившимся людям он не с полной уверенностью вспоминает имя и фамилию. Специальностью художественного таланта М. Горького всегда являлось проникновенное отыскивание ценных задатков у задавленных жизнью, опустившихся или не сумевших подняться людей. Эта особенность очень ценна для исследователя, задавшегося целью восстанавливать врожденные генотипы, освобождая их от прикрывающей фенотипной скорлупы. Мы не имеем никаких оснований сомневаться в искренности автора и подозревать, что он сознательно, из желания приукрасить своих предков, поставил их на слишком высокие ходули. С беспощадным реализмом он отмечает все отрицательные стороны их поведения и их характера. Он ярко рисует ту некультурную, жестокую обстановку, в которой он родился и воспитывался. Почти все окружавшие его и его родственники пьянствовали, многие запойно. Жестокость царила потрясающая: отцы избивали до бесчувствия детей, мужья – жен, иногда буквально до смерти. Всюду царил разврат с грубым циническим отношением к женщине, самое отчаянное сквернословие. В книге видели часто врага, и большинство окружавших мальчика Алешу всю жизнь оставались безграмотными.

...

«Весь Гостиный двор, все население его, купцы, приказчики, жили странной жизнью, полной глуповатых по-детски, но всегда злых забав. Если приезжий мужик спрашивал, как ближе пройти в то или иное место города, ему всегда указывали неверное направление, – это до такой степени вошло у всех в привычку, что уже не доставляло удовольствия обманщикам. Поймав пару крыс, связывали их хвостами, пускали на дорогу и любовались тем, как они рвутся в разные стороны, кусают друг друга, а иногда обольют крысу керосином и зажгут ее. Навязывали на хвост собаке разбитое железное ведро, собака в диком испуге, с визгом и грохотом, мчалась куда-то; люди смотрели и хохотали».

Сам Алексей прошел через огонь и медные трубы, периодически голодал, претерпевал побои и унижения, жил под открытым небом и в жалких подвалах, деля пищу с крысами и собаками. И даже тогда, когда юношей отправился в Казань с определенным намерением попасть в университет, должен был вместо подготовки к экзамену заняться тяжелым трудом булочника и ежедневно месить по 15 пудов теста, конечно, не имея времени на чтение книг и самообразование. Он был мальчиком на побегушках, мусорщиком, торговцем, грузчиком, булочником, сторожем, непрерывно меняя десятки занятий наименее квалифицированного характера. Среда сделала все, чтобы заглушить ценные врожденные задатки А. М. Пешкова, повернуть его на путь бродяжничества и социального отщепенства, который он так хорошо знал и описывал. И если после всей этой бурной жизни он все-таки сделался блестящим писателем, имя которого пользуется огромной популярностью среди широких народных масс не только у нас, но и во всем мире, то причину этого изумительного явления мы должны искать не во внешних условиях, а в тех наследственных задатках, которые он получил от своих предков и которые выделили его из других представителей той же среды, оставшихся на дне и кончивших пьянством, преступлением, нищетой и самоубийством.

Табл. 2 представляет генеалогию Алексея Максимовича Пешкова, поскольку она была известна ему самому. Вероятно, эту генеалогию никогда уже не удастся пополнить сведениями о более ранних поколениях.

А. М. Пешков лучше всего из предков знал своего деда и бабку со стороны матери, у них он воспитывался, и им он дает наиболее полные характеристики в своем «Детстве». Поэтому общий обзор генеалогии всего удобнее начать именно с них.

Дед Горького (II 3) был Василий Васильевич Каширин, нижегородский мещанин; он родился в 1800 г. Об его отце (I, 1) мы знаем только то, что он был убит разбойниками, приехавшими в Балахну грабить купца Заева. «Дедов отец бросился на колокольню бить набат, а разбойники настигли его, порубили саблями и сбросили вниз с колокольни». Значит был смелый, решительный человек, готовый впереди других делать общественное дело.

Мать В. В. Каширина (I, 2) была энергичной сильной женщиной. Сын рассказывает про нее: «Она на себе мешок муки таскала по пяти пудов веса, силища у нее была не женская, до двадцати годов меня за волосья таскала очень легко». По отзыву бабушки Акулины, – бесконечно доброй и благожелательной в своих отзывах о людях, – «была она калачница и злой души баба, не тем будь помянута… эх-ма, что нам про злых вспоминать. Господь и сам их видит. Он их видит, а бесы любят». А сын рассказывает про мать, что она «тихонько пиво варила и продавала». Ее практический ум сказался в том, как она выбрала жену для сына. «Видит, – рассказывает бабушка Акулина, – работницая, нищего человека дочь, значит, смирной буду»… Выбор действительно оказался исключительно удачным.

Табл. 2. Генеалогия А. М. Пешкова (Максима Горького, IV, 1).

В. В. Каширин наследовал энергию обоих родителей, смелость отца, практический ум, но также злобный характер матери. Это – типичный активный выдвиженец. Сам он говорит про себя внуку: «Меня, Олёша, так били, что ты этого и в страшном сне не увидишь… А что вышло? Сирота, нищей матери сын, я вот дошел до своего места, – старшиной цеховым сделан, начальник людям»…

Свою карьеру он начал тем, что «в молодости сам, своей силой супротив Волги баржи тянул… Трижды Волгу-мать вымерял… А на четвертый год уже водоливом пошел, – показал хозяину разум свой». И бабушка гордилась в то время своим женихом: «Заметный парень был: двадцать два года, а уж водолив». Выдвиженец быстро продвигается дальше. В. Каширин переходит в город (Н. Новгород), устраивает красильную мастерскую, богатеет. Ко времени брака дочери он достигает вершины своей карьеры. «Дедушка-то наш о ту пору богач был, – рассказывает бабушка, – дети-то еще не выделены, четыре дома у него, и деньги, и в чести он, незадолго перед этим дали ему шляпу с позументом, да мундир – за то, что он девять лет бессменно старшиной в цехе сидел, гордый он был тогда»…

Внук уже не застал деда в славном периоде интенсивной работы. Старику было около 80 лет, когда у него поселился Алеша. По внешности это был «небольшой сухонькой старичок, в черном длинном одеянии, с рыжей, как золото, бородой, с типичным носом и умными хорошими глазами». И хотя он был еще бодр, но с годами, естественно, сильно опустился. Были крупные хозяйственные неудачи, тяжелые и страшные невзгоды с сыновьями. Дед всегда был крутого нрава, а тут совсем озлобился. Он часто зверски избивал Алексея, смертным боем бил сыновей, работника и даже старуху-бабушку. Пьяницей, однако, по-видимому, не был. По крайней мере, М. Горький не отмечает, чтобы он когда-либо видел деда пьяным.

Неудивительно, что личные впечатления внука были самые отрицательные. И недаром бабушка неоднократно предостерегала его не судить о деде по этим впечатлениям. «Он ведь раньше-то больно хороший был, дедушка наш, да как выдумал, что нет его умнее, с той поры и озлился и глупым стал». «Дедушка, когда хотел, так хорошо говорил, это уже после, по глупости стал на замок сердце запирать».

Но смышленый и чуткий не по годам внук и сам порою умел разбирать, что осталось хорошего в его злом деде. Чудесно описана сцена, как дед, только что в первый раз жестоко избивши Алешу, пришел с ним мириться. После его первых слов, несмотря на то что он принес гостинцы и игрушку, внуку «очень хотелось ударить его ногой, но было больно пошевелиться». А потом дед стал рассказывать о своей молодости, о жизни бурлаков на Волге… Рассказывал он великолепно, художественно. «Говорил он и быстро, как облако, рос в глазах внука, превращался из маленького сухого старика в человека силы сказочной, – он один ведет против реки огромную серую баржу». Беседа затянулась до вечера, и дед покорил детское сердце. Во время этой долгой беседы в комнату, где лежал на постели изувеченный мальчик, несколько раз заглядывали, но внук просил: «Не уходи», и дед, усмехаясь, отмахивался от людей. И когда наконец ушел, ласково простясь, Алеша «знал, что дедушка не злой и не страшен».

Когда я читаю эту удивительную сцену, приходит в память другая сцена из Шекспира, когда Ричард III покоряет сердце королевы Анны над гробом убитого им ее мужа. Здесь нет той красивой рыцарской обстановки, но характер – генотипы – очень близки. Различие в пользу Каширина: он искренен, по-своему любит внука, а в искренности любви Ричарда еще можно сомневаться.

Впрочем, дед не всегда был искренним и, как человек практического ума, считал постоянную искренность недостатком. Он сам учил внука: «Будь хитер, это лучше, а простодушность – та же глупость, – понял? Баран простодушен»…

Внук прислушивался к советам умного деда. Мальчик задумал как-то устроить себе хижину в саду, в яме. Дед увидел, похвалил ловкую работу, сам помог, обещал посадить вокруг подсолнухи, мальвы и закончил советом: «Это очень полезно, что ты учишься сам для себя устраивать лучше». – «Я очень ценил его слова», – говорит по этому поводу М. Горький.

Образования старик Каширин не получил никакого, но грамоту знал хорошо, по крайней мере славянскую. Ей сам и обучил внука. Сцена, когда суровый дед учит внука азбуке и оба стараются перекричать друг друга, художественно-красива: такого старика нельзя назвать злобным. Хорошо понимал необходимость учения, ежедневно читал книги, преимущественно духовные, и очень бережно относился к ним.

Будучи уже восьмидесяти лет, В. В. Каширин сам вел свои хозяйственные дела, помогал сыновьям устраивать мастерские и сам был готов, отдав им свое дело, открыть новую красильную мастерскую. Но неудачные спекуляции поглотили его состояние, он мало-помалу совсем обнищал, опустился, стал жалким скрягой, попрошайничал и кончил жизнь полусумасшедшим нищим. «Когда бабушка успокоилась уже навсегда, дед ходил по улицам города нищий и безумный, жалостно выпрашивая под окнами: «Повара мои добрые, подайте пирожка кусок, пирожка-то мне бы. Эх, вы-и»…

Но характеристика опустившегося 90-летнего старика нас здесь не может интересовать. Она любопытна только с точки зрения патологии старости, как пример старческого разложения психики. Отыскивать здесь те или иные проявления генотипа было бы слишком трудно и неосторожно.

Максим Горький долго останавливается на религиозности своего деда и в анализе его ищет указаний на основные черты его характера. Мне кажется, однако, что и здесь следует сделать поправку на возраст. В известной среде к 80 годам старик обычно становится особенно религиозным, хотя бы в расцвете сил он самым равнодушным образом относился к религии. Но, конечно, врожденные особенности природы каждого человека не могут не наложить отпечатка на характер старческой религиозности. Впрочем, может быть, в данном случае религиозность была теснее связана с характером В. В. Каширина: ведь псалтир-то он, конечно, выучил наизусть в молодости. Внуку очень не нравился сухой формализм религии деда, чтение затверженных молитв с боязнью опустить какое-либо положенное слово. «Дедов Бог вызывал у ребенка страх и неприязнь: Он не любил никого, следил за всем строгим оком, Он прежде всего искал и видел в человеке дурное, злое, грешное. Было ясно, что Он не верит человеку, всегда ждет покаяния и любит наказывать»…

В. В. Каширин, как и все другие самостоятельно мыслящие люди, брал из господствующей религии только то, что подходило к его характеру и наклонностям: он создавал себе бога по своему образу и подобию. Христос с его любвеобильной моралью был совершенно чужд ему. Его бог, как и сам он, строгий хозяин, организатор, ведущий большое дело и беспощадно карающий негодных работников, так как нет иного средства их исправить. Таким был и сам дед в своей жизни.

Правда, дело у него было небольшое. Но если бы он получил лучшее образование и попал в условия оживленного расцвета экономической жизни, из него мог бы выработаться крупный хозяйственный организатор. Он сам сумел бы найти для этого капиталы, как нашли и создали их его более удачливые современники, сделавшиеся из неимущих крестьян и мещан большими капиталистами, промышленниками, фабрикантами. Сношения с людьми иной среды навели бы культурный лоск на его грубый и жестокий нрав. Врожденные способности практического организатора-индивидуалиста у деда, несомненно, были.

Бабушка по матери, Акулина Ивановна Каширина (II 4), по некоторым основным чертам походила на деда, по другим резко от него отличалась. О своем происхождении она рассказывала внуку следующее:

...

«Я сиротой росла, матушка моя бобылкой была, увечный человек, еще в девушках ее барин напугал. Она ночью со страху выкинулась из окна, да бок себе и перебила, плечо ушибла тоже, с того у нее рука правая, самонужная, отсохла, а была она, матушка, знатная кружевница. Ну, стала она барам ненадобна и дали ей вольную, – живи-де, как сама знаешь, а как без руки-то жить? Вот она и пошла по миру, за милостью к людям, а в та пора люди-то богаче жили, добрее были – славные балахонские плотники, да кружевницы, все напоказ народ. Ходили бывало мы с ней, с матушкой, зимой – осенью по городу, а как Гаврило-архангел мечом взмахнет, зиму отгонит, весна землю обымет, – так мы подальше, куда глаза поведут. В Муроме бывали и в Юрьевце, и по Волге вверх, и по тихой Оке. Весной-то и летом хорошо по земле ходить, земля ласковая, трава бархатная. Пресвятая Богородица цветами осыпала поля, тут ли тебе радость, тут ли сердцу простор. А матушка-то бывало, прикроет синие глаза да как заведет песню на великую высоту, – голос у ней не силен был, а звонок, – и все кругом будто задремлет, не шелохнется, слушает ее. Хорошо было Христа-ради жить. А как минуло мне девять лет, зазорно стало матушке по миру водить меня, застыдилась она и осела на Балахне, куваркается по улице из дома в дом, а на праздниках – по церковным папертям собирает. А я дома сижу, учусь кружева плести, тороплюсь учусь, хочется скорее помочь матушке-то. Бывало не удается чего, слезы лью. В два года с маленьким, гляди-ка ты, научилась делу, да и в славу по городу вошла: чуть кому хорошая работа нужна, сейчас к нам: ну-ка, Акуля, встряхни коклюшки. А я и рада, мне праздник. Конечно, не мое мастерство, а матушкин указ. Она хоть и об одной руке, сама-то не работница, так ведь показать умела. А хороший указчик дороже десяти работников. Ну, тут загордилась я: ты, мол, матушка, бросай по миру собирать, теперь я тебя сама-одна прокормлю»…

Образ матери Акулины Ивановны (I 4) нам ясен из этого художественного рассказа. Но кто был ее отец? Когда с искусной кружевницей случилось несчастие, сделавшее ее нетрудоспособной калекой на всю жизнь, она была незамужней, после получила вольную, могла сама собой распоряжаться. Кто же женился бы на безрукой нищей, хотя бы и красавице? Такой брак мог бы быть только незаурядным романом, и о подробностях его не могла не знать романтически настроенная дочь. Вероятнее всего, прабабушка Горького так и осталась незамужней «бобылкой», и Акулина – ее незаконная дочь! Может быть, отцом ее и был тот «барин», который так «напугал» ее мать.

Горький вспоминает также о сестре своей бабушки, Матрене Ивановне, злобной, сварливой старухе. Может быть, это была одноутробная сестра, хотя в воспоминаниях о своем детстве Акулина Ивановна ни словом не говорит о сестре, которая очень осложнила бы обстановку далеких странствований за куском хлеба. Сходство отчеств Матрены и Акулины нельзя истолковать в том смысле, что они были родными и по отцу, так как незаконнорожденным часто дается это ходячее отчество. А может быть, это была только двоюродная сестра. Пока мне этого не удалось разъяснить. Во всяком случае, имеется высокая вероятность, что происхождение Акулины Ивановны межсословное, что нередко наблюдается в родословных выдвиженцах, как мы увидим и на примере Н. П. Кравкова.

Бабушка (я буду так называть Акулину Ивановну, так как этим именем ее называл Алеша Пешков и другой бабушки он не знал) была в одном отношении под пару своему предприимчивому, энергичному мужу: у нее было в той же степени сильно влечение к деятельности, к работе. В молодости она, конечно, была такой же сильной и ловкой, как он. Здоровье и крепость сохранились у нее до старости. Когда дед обнищал, она не только сама для себя доставала средства к жизни, но временами кормила мужа и внучат, вечно двигалась, хлопотала. Она любила жить, двигаться, трудиться. Опасное жизненное положение вызывало у нее не страх и не растерянность, а немедленные решительные поступки. Занялся пожар в красильной мастерской, наполненной химическими продуктами. Все растерялись, но не бабушка:

...

«Накинув на голову пустой мешок, обернувшись попоной, она бежала прямо в огонь и сунулась в него, вскрикивая:

– Купорос, дураки! Взорвет купорос…

– Григорий, держи ее! – выл дедушка. – Ой, пропала…

Но бабушка уже вынырнула, вся дымясь, мотая головой, согнувшись, неся на вытянутых руках ведерную бутыль купоросного масла.

– Отец, лошадь выведи! – хрипя, кашляя, кричала она. – Снимите с плеч-то, горю, али не видно!..

Григорий сорвал с плеч ее тлевшую попону и, переламываясь пополам, стал метать лопатою в дверь мастерской большие комья снега; дядя прыгал около него с топором в руках; дед лежал около бабушки, бросая в нее снегом; она сунула бутыль в сугроб, бросилась к воротам, отворила их и, кланяясь вбежавшим людям, говорила:

– Амбар, соседи, отстаивайте! Перекинется огонь на амбар, на сеновал, – наше все дотла сгорит, и ваше займется! Рубите крышу, сено – в сад. Григорий, сверху бросай, что ты на землю-то мечешь! Яков, не суетись, давай топоры людям, лопаты! Батюшки-соседи, беритесь дружней, – Бог нам на помочь.

Она была так же интересна, как и пожар; освещаемая огнем, который словно ловил ее, черную, она металась по двору, всюду поспевая, всем распоряжаясь, все видя.

На двор выбежал Шарап, вскидываясь на дыбы, подбрасывая деда; огонь ударил в его большие глаза, они красно сверкнули: лошадь захрапела, уперлась передними ногами; дедушка выпустил повод из рук и отпрыгнул, крикнув:

– Мать, держи!

Она бросилась под ноги взвившегося коня, встала пред ним крестом; конь жалобно заржал, потянулся к ней, косясь на пламя.

– А ты не бойся! – басом сказала бабушка, похлопывая его по шее и взяв повод. – Али я тебя оставлю в страхе этом? Ох, ты, мышонок…

Мышонок, втрое больший ее, покорно шел за нею к воротам и фыркал, оглядывая красное ее лицо…

Пожар кончился.

Дед вошел, остановился у порога и спросил:

– Мать?

– Ой?

– Обожглась?

– Ничего!

Он зажег серную спичку, осветив синим огнем свое лицо хорька, измазанное сажей, высмотрел свечу на столе и, не торопясь, сел рядом с бабушкой.

– Умылся бы, – сказала она, тоже вся в саже, пропахшая едким дымом.

Дед вздохнул:

– Милостив Господь бывает до тебя, большой тебе разум дает…

И, погладив ее по плечу, добавил, оскалив зубы:

– На краткое время, на час, а дает!

Она встала и ушла, держа руку перед лицом, дуя на пальцы, а дед, не глядя на меня, тихо спросил:

– Весь пожар видел, сначала? Бабушка-то как, а? Старуха, ведь… Бита, ломана… То-то же! Эх, вы-и…»

Тотчас же после пожара бабушке пришлось принимать ребенка у внезапно от испугу родившей снохи и присутствовать при ее смерти. Ночью в комнату, где спал внук, «дверь очень медленно открылась, в комнату вползла бабушка, притворила дверь плечом, прислонилась к ней спиною и, протянув руки к синему огоньку неугасимой лампады, тихо, по-детски жалобно, сказала:

– Рученьки мои, рученьки больно»…

В борьбе с общей бедой бабушка была первой среди всех ее окружавших, как героиня классической трагедии. Вот уже подлинно буквально, как сказал поэт про русскую женщину:

Коня на скаку остановит,

В горящую избу войдет.

Можно подумать, что эмоция страха вовсе не известна бабушке. Собирая с внуком грибы в лесу, она встречается с волком:

...

«Сидя на тропе, она спокойно срезает корни грибов, а около нее, вывесив язык, стоит серая, поджарая собака.

– А ты иди, иди прочь! – говорит бабушка. – Иди с Богом!

Незадолго перед этим Валек отравил мою собаку; мне очень захотелось приманить эту, новую. Я выбежал на тропу, собака странно изогнулась, не ворочая шеей, взглянула на меня зеленым взглядом голодных глаз и прыгнула в лес, поджав хвост. Осанка у нее была не собачья, и, когда я свистнул, она дико бросилась в кусты.

– Видал? – улыбаясь, спросила бабушка. – А я вначале опозналась, думала – собака, гляжу – ан клыки-то волчьи, да и шея тоже! Испугалась даже: ну, говорю, коли ты волк, так иди прочь! Хорошо, что летом волки смирены»…

На улице озорной парень и ребята подзадоривают Алешу показать храбрость, просидеть ночь на кладбище у незакопанного гроба: все вокруг верят, что покойник-старик дурной славы – по ночам встает из гроба и ходит по кладбищу. Бабушка тут же: она верит в домовых и оборотней. Можно было бы ожидать, что она остановит любимого внука; наоборот, она только спокойно говорит:

– Пальтишко надень, да одеяло возьми, а то к утру холодно станет, – и ее слова возбуждают у внука надежду, что ничего страшного с ним не случится.

Утром бабушка сама пришла на кладбище, разбудила заснувшего у гроба мальчика.

– Вставай. Не озяб ли? Ну, что, страшно?

– Страшно, только ты никому не говори про это, ребятишкам не говори.

– А почто молчать? – удивилась она. – Коли не страшно, так и хвалиться нечем…

Пошли домой, и дорогой она ласково говорила:

– Все надо самому испытать, голуба душа, все надо самому знать… Сам не научишься – никто не научит…»

Если в отношении общей активности дед и бабушка были одарены от природы одинаково, то по другим, также, конечно, врожденным влечениям и по эмоциональности они были резко, почти диаметрально различны. Дед, по крайней мере в старости, был черствый эгоист, угрюмый, подозрительный, скупой и нелюдимый, жестокий, властный, с огромным самомнением – типичный схизоид, по Кречмеру. Бабушка – общительная, веселая, воплощенная доброта: ее темные глаза были «полны сиянием неистребимой любви к людям», превосходный пример ясно выраженного циклоидного типа.

Очень характерной чертой бабушки являются ее любовь к жизни, жизнерадостность. Уже совсем старенькая, живущая после разорения мужа нищенством, она все же после рассказа внука о красивой барыне, дававшей ему книги, горячо восклицает: «Господи, Господи! хорошо то все как! Жить я согласна веки-вечные».

Бабушка временами любила выпить; дважды – в тяжелые периоды жизни, когда боялась сначала за судьбу сына, а потом за дочь, – даже запила. Но и в опьянении, когда сдерживающие силы интеллекта ослабевают и человек наиболее ярко проявляет особенности своего темперамента, она оставалась по-прежнему доброй и веселой.

...

«Выпивши, она становилась еще лучше: темные ее глаза, улыбаясь, изливали на всех греющий душу свет, и, обмахивая платком разгоревшееся лицо, она певуче говорила:

– Господи, Господи! Как хорошо все! Нет, вы глядите, как хорошо-то все!

Это был крик ее сердца, лозунг всей жизни».

Бабушку упросили поплясать.

«Бабушка не плясала, а словно рассказывала что-то. Вот она идет тихонько, задумавшись, покачиваясь, поглядывая вокруг из-под руки, и все ее большое тело колеблется нерешительно, ноги щупают дорогу осторожно. Остановилась, вдруг испугавшись чего-то, лицо дрогнуло, нахмурилось и тотчас засияло доброй приветливой улыбкой. Откачнулась в сторону, уступая кому-то дорогу, отводя рукой кого-то; опустив голову, замерла, прислушиваясь, улыбаясь все веселее, – и вдруг ее сорвало с места, закружило вихрем, вся она стала стройней, выше ростом, и уж нельзя было глаз отвести от нее, – так буйно-красива и мила становилась она в эти минуты чудесного возвращения к юности!»

Незлобивость бабушки, ее готовность покориться, не противиться злу насилием (там, где это зло направлено лично против нее) порой даже сердят внука. «Иногда меня трогает за сердце эта слепая, все примиряющая доброта, а иногда очень хочется, чтобы бабушка сказала какое-то сильное слово, что-то крикнула». Внук спрашивал бабушку, как это она, сама сильная, позволяет деду себя бить.

Все вокруг любили бабушку, доброта которой была лучом света в темном, жестоком царстве. Работник Цыганок заявляет: «Я всех Кашириных, кроме бабани, не люблю, пускай их демон любит». Постоялец «Хорошее дело» говорит Алеше: «Хороша у тебя бабушка, о, какая земля». А мастер Григорий внушает мальчику: «Бабушка неправду не любит, не понимает. Она вроде святой, хоть и вино пьет, табак нюхает. Ты держись за нее крепко». Внук впрямь считает бабушку святой. У них заходит разговор о гниении трупов:

...

– Все гниют?

– Все. Только святых минует это…

– Ты не сгниешь!

«И все более удивляла меня бабушка, – пишет внук: – я привык считать ее существом высшим из людей, самым добрым и мудрым на земле, а она неустанно укрепляла это убеждение».

Внук трогательно описывает, как бабушка водила его совершать обряд «тихой милостыни»: ночью, никем не замеченная, разносила по домам, которые были еще беднее ее, хлеб и иное подаяние. «Каждый раз, как у нее скоплялось немножко денег от продажи грибов и орехов, она раскладывала их под окнами «тихой милостыней», а сама даже по праздникам ходила в отрепье, в заплатах. Когда бабушка умерла, А. Пешков узнал о ее смерти через семь недель после смерти, из письма, присланного его двоюродным братом. В кратком письме – без запятых – было сказано, что бабушка, собирая милостыню на паперти церкви и упав, сломала себе ногу. На восьмой день прикинулся антонов огонь. Внуки: оба брата и сестра с детьми – здоровые, молодые люди – сидели на шее старухи, питаясь милостыней, собранной ею. У них не хватило разума позвать доктора. В письме было сказано: «Схоронили ее на Петропавловском где все наши провожали мы и нищие они ее любили и плакали ».

В области интеллектуальных способностей следует отметить высокий поэтический талант бабушки и ее своеобразную религиозность.

Бабушка глубоко активно чувствовала красоту природы. На пароходе восторгается видами. «Ты гляди, как хорошо-то! – говорит ежеминутно бабушка, переходя от борта к борту, и вся сияет, а глаза у нее радостно расширены. – Вот он, батюшка, Нижний-то. Вот он каков, Богов. Церкви-те, гляди-ка ты, летят, будто. Варюша, погляди, чай, а? порадуйся».

При великолепной памяти хорошо знала народную поэзию. Была она неграмотной и запоминала со слуха, жадно слушала песни нищих, слепых; воспроизводила она их превосходно, была выдающейся «сказительницей» и, конечно, не пассивно передавала то, что только услышала, а творила сама, активно участвуя в создании народной поэзии. Фантазия у нее была богатая, язык образный, и, когда она рассказывала внуку события из прошлой жизни, она облекала свой рассказ в художественную форму, и трудно было разобрать, при всей ее глубокой правдивости, где кончается точное изложение фактов и начинается поэтический творческий вымысел. Внук вырос под обаянием рассказов, сказок и песен бабушки, прошел жизненную художественную школу. Но не только мальчик, и взрослые образованные люди попадали под обаяние бабушкиной поэзии. М. Горький рассказывает, как однажды разрыдался, слушая сказания бабушки, один интеллигент «Хорошее дело».

Религия бабушки та же поэзия, насыщенная бесконечной любовью к людям. Церковного в ней очень мало. Бабушка совсем плохо разбирается в догматах церкви, в священной истории. Она готова поверить, что Матерь Божья побывала в Рязани. Церковными службами, святыми угодниками мало интересуется. Зато в бесов, домовых верит и сама видывала их. Шутливо говорит деду, строго выполняющему церковную формалистику: «А скушно, поди-ка, Богу-то слушать моление твое, отец, – всегда ты твердишь одно и то же». Сама она не любит затверженных молитв, хотя много молится и утром и вечером. Ребенок слушал и позднее по памяти записал ее моления. Это было непрерывное поэтическое творчество, простой, от души разговор с богом; «всегда молитва ее была акафистом, хвалою искренней и простодушной. Она почти каждое утро находила новые слова хвалы», каждый вечер рассказывала богу о всех событиях дня и о своем отношении к ним, вела, в сущности, дневник, глубокий и художественный. Бог, которого создала себе бабушка, был светлый, радостный бог, исполненный великой жалостью к человечеству и готовый всячески помочь людям, по мере сил и возможности.

...

«Да поди-ка, и сам-то Господь не всегда в силах понять, где чья вина.

– Разве Бог не все знает? – спросил я удивленный, а она тихонько и печально ответила:

– Кабы все-то знал, так бы многого, поди, люди-то и не делали. Он, чай, Батюшка, глядит, глядит с небеси-то на землю, на всех нас, да в иную минуту как восплачет, да как возрыдает: «Люди вы Мои милые, Мои люди, ох, как Мне вас жалко!»

Она сама заплакала и, не отирая мокрых щек, отошла в угол молиться».

Не подлежит сомнению, что Акулина Ивановна Каширина была одной из самых выдающихся по своей духовной природной одаренности женщин, соединяя в себе энергию, практический ум, высокий альтруизм и художественный талант. Тяжелые внешние условия и отсутствие образования сузили круг ее деятельности, и она прошла бы бесследно в истории человечества, если бы внук, получивший по наследству от нее самые ценные гены, не обессмертил ее светлого образа в своем прекрасном произведении, относящемся к лучшим перлам мировой литературы. Нельзя себе представить такой среды, такой обстановки, при которой она не сумела бы проявить своих душевных способностей и осталась бы средней, незамеченной. Она могла бы быть и великой артисткой, как Комиссаржевская, и поэтессой, и человеколюбицей – вторым д-ром Гаазом. Она была одной из тех, которые рождаются единицами на многие тысячи женщин. Евгенисту трудно найти лучший пример великого могущества среды, которая порою самому ценному генотипу не позволяет выявиться в сколько-нибудь соответствующем его ценности фенотипе.

В 1820–1821 гг. двадцатилетний водолив Василий Каширин женился на четырнадцатилетней кружевнице Акулине. Уже через год у нее родился ребенок, за ним другой – всего 18 детей. Но только трое из них выжили и могли проявить свои генотипы. Так как родители сами были, очевидно, гетерозиготами по целому ряду доминантных признаков, а по ряду признаков были резко различны между собой (один схизоид, другая – циклоид), то естественно, что уже в первом поколении F 1 должно было произойти сложное расщепление. Примем, – даже не в виде рабочей гипотезы, а только для примера, – что энергичный темперамент определяется генами А 1 и а 2, схизоидные элементы характера – генами В 1 и b 2, а циклоидные – С 1 и с 2, человеколюбие – D 1 и d 2, развитие центра речи – Е 1 и е 2, практический ум – F 1 и f 2, поэтический талант – G 1 и g 2. В таком случае генотипическая формула для деда окажется:

...

A 1 a 1 a 2 a 2 B 1 b 1 b 2 b 2 c 1 c 1 C 2 c 2 d 1 d 1 D 2 d 2 E 1 e 1 e 2 e 2 F 1 f 1 f 2 f 2 g 1 g 1 G 2 g 2

А генотип бабушки:

...

A 1 a 1 a 2 a 2 b 1 b 1 B 2 b 2 C 1 c 1 c 2 c 2 D 1 d 1 d 2 d 2 E 1 e 1 e 2 e 2 F 1 f 1 f 2 f 2 G 1 g 1 g 2 g 2

При этих условиях мы можем ожидать у их детей не только расщепления и сложного смешения тех признаков, по которым дед и бабушка различались друг от друга, но также и не полного проявления тех признаков, по которым оба они были схожи. Напр., в результате скрещивания A 1 a 1 a 2 a 2  × A 1 a 1 a 2 a 2 могут получиться генотипы a 1 a 1 a 2 a 2, т. е. с неполным проявлением энергичного темперамента. Такое расщепление, по-видимому, действительно имело место по отношению к обоим сыновьям – Михаилу (III, 9) и Якову (III, 6). Дед прямо говорил бабушке: «Не удались дети-то, с коей стороны ни взгляни на них. Куда сок – сила наша пошла. Мы с тобой думали, – в лукошко кладем, а Господь-от вложил в руки худое решето». А про Михаила, ломившегося в квартиру, чтобы убить отца, горестно спрашивал: «Ну, зол. В кого бы это?»

Оба сына – неудачники и мало похожи на выдвиженцев. Отделившись от отца и получивши каждый свою мастерскую, не могут устроиться и быстро прогорают. Темперамент у них горячий, но нет стойкости, настоящей энергии, нет и практического ума родителей. Бабушка говорит про них, что они «не злые, они просто глупые, Мишка-то хитер, да глуп, а Яков – так себе, блаженный муж»… На самом деле и злости, жестокости в них достаточно. Издеваясь над рабочим Григорием, подстраивали жестокие шутки. В пьяном виде – а пили они много, напиваясь до бесчувствия – сознательно покушались утопить своего деверя. Михаил изо дня в день подходил, пьяный, к дому отца, открыто заявляя, что идет убить его. Яков замучил до смерти жену, и Михаил не меньше бил и мучил свою. У Михаила преобладали схизоидные черты характера отца, Яков может быть скорее назван циклоидом; у него сменялись меланхолические и буйно-веселые настроения. Яков обладал эстетическими наклонностями и музыкальностью, играл на гитаре, хорошо пел. «По песням – царь Давид, а по делам – Авессалом ядовит», – определяет его отец. М. Горький называет его «человеком, который умел жить весело, много видел и много должен знать».

...

«Дядя Яков окончательно разорился, все прожил, прогулял, служил помощником смотрителя на этапном дворе, но служба кончилась плохо: смотритель заболел, а дядя Яков начал устраивать в квартире у себя веселые пиры для арестантов. Это стало известно, его лишили места и отдали под суд, обвиняя в том, что он выпускал арестантов по ночам в город «погулять». Долго тянулось следствие, однако до суда дело не дошло, – арестанты и надзиратели сумели выгородить доброго дядю из этой истории. После этого он жил без работы, на средства сына, который пел в церковном хоре Рукавишникова, знаменитом в то время, служил сыну «за лакея».

Не подлежит сомнению, что окружающие условия, недостаток образования, общая грубость нравов вокруг и гнет отца значительно исковеркали фенотипные проявления генотипа Михаила и Якова Кашириных. Но вряд ли и при других условиях они выдвинулись бы из окружающей среды. Представим себе эти типы в современной им помещичьей обстановке «Анны Карениной». Образование и внешний лоск затушевали бы их безобразную грубость и жестокость, их пьянство приняло бы более приличную форму, но вряд ли из Якова Васильевича получилось бы что-либо более ценное, чем Стива Облонский – остроумный весельчак, душа общества, прожигатель жизни. Самое ценное в обоих братьях было то, что они являлись скрытыми носителями благородных рецессивных генов В. В. и А. И. Кашириных и при удачных браках могли бы оставить одаренное потомство. Но их браки с покорными, рабскими женами оказались неудачны, и ценные гены их, по-видимому, рассеялись, не вступив в евгенические комбинации.

Мать М. Горького, Варвара Васильевна (III 2), резко отличалась по типу от братьев, хотя судьба ее оказалась столь же печальной. Она, по-видимому, получила от родителей гены энергии и высокого интеллекта. Была красивой, сильной женщиной с развитым эстетическим вкусом, любила красиво одеться.

...

«У деда до его разорения были целые сундуки старинных диковинных нарядов, он очень любил дочь, гордился ею, позволял наряжаться.

Однажды мать ушла ненадолго в соседнюю комнату и явилась оттуда одетая в синий шитый золотом сарафан, в жемчужную кику: низко поклонясь деду, она спросила:

– Ладно ли, сударь-батюшка?

Дед крякнул, весь как-то заблестел, обошел вокруг ее, разводя руками, шевеля пальцами, и сказал невнятно, точно сквозь сон:

– Эх, кабы тебе, Варвара, большие деньги, да хорошие бы около тебя люди…»

Алеша думал, что «она всегда должна быть красивая, строгая, чисто одетая – лучше всех».

Когда Варвара Васильевна была девушкой, отец, бывало, глядит на Варвару и хвастается: «За дворянина выдам, за барина». Но Варвара сама выбрала себе мужа – молодого, красивого Максима Савватеевича Пешкова (III, 1) – и тайком от отца повенчалась с ним. Отец ее проклял, не хотел видеть. Брак оказался очень счастливым, и лишь случайная смерть мужа от холеры положила конец этому счастью. Варвара вернулась в семью отца. Крутой старик хотел подчинить ее своей власти, братья невзлюбили ее как соперницу в дележе отцовского имущества. Но сильная воля Варвары не поддалась.

...

«Дядя Михаил, разозлившись на Алешу, ударил по столу рукой и крикнул матери:

– Варвара, уйми своего щенка, а то я ему башку сверну.

– Попробуй, тронь…

И все замолчали…

Она умела говорить простые слова как-то так, точно отталкивала ими людей от себя, отбрасывала их, и они умалялись.

Алеше было ясно, что все боятся матери, даже сам дедушка говорил с нею не так, как с другими, – тише. Это было приятно Алеше, и он с гордостью хвастался перед братьями: «Моя мать – самая сильная». Они не возражали».

Не выдержав семейного ада, мать куда-то уехала, оставив ребенка на попечение деда и бабушки. Прожила год-другой какою-то неизвестной, по-видимому, кипучей жизнью, родила незаконного ребенка (IV, 4) и опять явилась в семью родителей такая же красивая, сильная и властная.

...

«Ее большое тело было окутано теплым и мягким красным платьем, широким как мужицкий чапан, его застегивали большие черные пуговицы от плеча и наискось до подола. «Никогда я не видывал такого платья, – вспоминает Алеша, – в сравнении с матерью все вокруг было маленькое, жалостное и старое, я тоже чувствовал себя старым, как дед»…

В. В. Каширин, приняв «преступную» дочь, снова захотел крепко взять ее в свои руки. Подыскал ей жениха, «кривого и лысого часовых дел мастера в длинном черном сюртуке, тихонького, похожего на монаха». Но Варвара наотрез отказалась выходить за него замуж и в житейской борьбе одержала верх над отцом.

...

«После этой истории мать сразу окрепла, туго выпрямилась и стала хозяйкой в доме, а дед сделался незаметен, задумчив, тих, не похож на себя». «Она жила в двух комнатах передней половины дома, у нее были часто гости, чаще других братья Максимовы: Петр, мощный красавец, офицер, и Евгений – высокий, тонконогий, бледнолицый, с черной остренькой бородкой – в зеленоватом мундире с золотыми пуговицами и золотыми вензелями на узких плечах…

Шумно и весело прошли святки, почти каждый вечер у матери были ряженые, она стала рядиться – всегда лучше всех – и уезжала с гостями».

Вскоре мать Алеши обвенчалась со студентом Е. В. Максимовым и после свадьбы уехала с ним в Москву. Выбор оказался неудачным. Муж был безвольным человеком, проиграл в карты все приданое, считал «Обломова» величайшим произведением русской литературы, вскоре разлюбил жену, сошелся с другой. Культурный лоск не удержал его от попытки бить жену, за что Алеша бросился на него с ножом. Измученная, в чахотке, покинутая мужем, похоронив двух детей от второго брака (III, 5 и 6), Варвара Васильевна умерла на глазах у сына, сделав за несколько минут до смерти странную попытку ударить мальчика ножом…

В. В. сама получила некоторое образование, научила сына по «Родному слову» читать гражданскую печать, знала много стихотворений. Она мечтала сделать его образованным человеком. Перед свадьбой она говорила ему:

...

«Вот мы скоро обвенчаемся, потом поедем в Москву, а потом воротимся, и ты будешь жить со мной. Евгений Васильевич очень добрый и умный, тебе будет хорошо с ним. Ты будешь учиться в гимназии, потом станешь студентом, вот таким же, как он теперь, а потом доктором. Чем хочешь, – ученый может быть, чем хочет…»

Если бы вотчим оказался иным человеком, то дальнейшая судьба Алеши сложилась бы, может быть, и в самом деле совсем иначе… Во всяком случае, мать М. Горького была умной женщиной с сильным характером и эстетическими наклонностями. Мы имеем полное право отнести ее вместе с дедом и бабушкой к группе выдвиженцев.

И отец М. Горького, М. С. Пешков (III, 1), был также несомненным выдвиженцем, хотя он не мог себя проявить в полной мере, так как рано умер. Мы знаем его только по рассказам бабушки.

...

«Отец был сыном солдата, дослужившегося до офицеров и сосланного в Сибирь за жестокость с подчиненными ему (II 1); там, где-то в Сибири, родился и отец Алеши. Жилось ему плохо, уже с малых лет он стал бегать из дома; однажды дедушка искал его по лесу с собаками, как зайца, другой раз, поймав, стал так бить, что соседи отняли ребенка и спрятали его. Мать отца (II, 2) померла рано, а когда ему минуло девять лет, помер и дедушка, отца взял к себе крестный – столяр, приписал его в цеховые города Перми и стал учить своему мастерству, но отец убежал от него, водил слепых по ярмаркам, шестнадцати лет пришел в Нижний и стал работать у подрядчика – столяра на пароходах Колчина. В двадцать лет он был уже хорошим краснодеревцем, обойщиком и драпировщиком».

Конечно, дед М. Горького по отцу (II, 1) может быть назван выдвиженцем. Нелегко было в николаевские времена простому солдату выслужиться до офицерского чина. Нравы в тогдашней армии были жестокие, и, может быть, его ссылка еще не доказывает грубости его характера. Во всяком случае, сыну эта черта не передалась. Бабушка по отцу (II, 2) была из Сибири. Не была ли она инородкой? Скуластое лицо А. М. (дед звал его за это «пермяком» «скулой калмыцкой») позволяет думать о какой-то примеси монгольской крови.

Увлекательно красив рассказ бабушки о том, как М. Пешков сошелся с Варварой и женился на ней. Его сватовство ярко рисует их обоих. Бабушка, как ни страшно ей было перед дедом, помогла все-таки Максиму и Варваре обвенчаться тайком. Дед с сыновьями гнался за ними на лошади до церкви, но опоздал.

...

«…доскакали до церкви.

Варя-то с Максимом на паперти стоят, обвенчаны, славе-те, Господи!

Пошли было наши-то боем на Максима, ну, – он здоров был, сила у него была редкая! Михаила с паперти сбросил, руку вышиб ему, Клима тоже ушиб, а дедушка с Яковом да мастером этим – забоялись его.

Он и во гневе не терял разум: говорит дедушке – брось кистень, не махай на меня, я человек смирный, а что я взял, то Бог мне дал и отнять никому нельзя, и больше мне ничего у тебя не надо. Отступились они от него, сел дедушка на дрожки, кричит: прощай теперь, Варвара, не дочь ты мне и не хочу тебя видеть, хошь – живи, хошь с голоду издохни.

Первое время, недели две, и не знала я, где Варя-то с Максимом, а потом прибежал от нее мальчонко бойкенький, сказал. Подождала я субботы, да будто ко всенощной иду, а сама к ним. Жили они далеко, на Суетинском съезде, во флигельке, весь двор мастеровщиной занят, сорно, грязно, шумно, а они – ничего, ровно бы котята, веселые оба, мурлычут да играют. Привезла я им чего можно было: чаю, сахару, круп разных, варенья, муки, грибов сушоных, денжонок, не помню сколько, понатаскала тихонько у деда – ведь, коли не для себя, так и украсть можно! Отец-то твой не берет ничего, обижается; аля, говорит, мы нищие? И Варвара поет под его дудку: ах, зачем это, мамаша?… Я их пожурила: дурачишко, говорю, я тебе кто? Я тебе богоданная мать, а тебе, дурехе, – кровная! Разве, говорю, можно обижать меня? Ведь когда мать на земле обижают – в небесах Матерь Божия горько плачет! Ну, тут Максим схватил меня на руки и давай меня по горнице носить, да еще приплясывает, – силен был, медведь! А Варька-то ходит, девчонка, павой, мужем хвастается, вроде бы новой куклой, и все глаза заводит и все таково важно про хозяйство сказывает, будто всамделешная баба – уморушка глядеть! А ватрушки к чаю подала, так об них волк зубы сломит, и творог – дресвой рассыпается!

Хороши у него глаза были: веселые, чистые, а брови – темные, бывало, сведет он их, глаза-то спрячутся, лицо станет каменное, упрямое, и уж никого он не слушает, только меня: я его любила, куда больше, чем родных детей, а он знал это и тоже любил меня! Прижмется бывало ко мне, обнимет, а то схватит на руки, таскает по горнице и говорит: «Ты, говорит, настоящая мне мать, как земля, я тебя больше Варвары люблю!». А мать твоя, в ту пору, развеселая была, озорница – бросится на него, кричит: как ты можешь такие слова говорить, пермяк, солены уши? И возимся, играем трое; хорошо жили мы, голуба-душа! Плясал он тоже редкостно, песни знал хорошие – у слепых перенял, а слепые – лучше нет певцов!

Поселились они с матерью во флигеле, в саду: так и родился ты, как раз в полдень – отец обедать идет, а ты ему встречу. То-то радовался он, то-то бесновался, а уж мать – замаял просто, будто нивесть какое трудное дело ребенка родить! Посадил меня на плечо себе и понес через весь двор к дедушке докладывать ему, что еще внук явился, – дедушка даже смеяться стал: экой, говорит, леший ты, Максим!

Как-то, о великом посте заиграл ветер, и вдруг по всему дому запело, загудело страшно – все обомлели, что за навождение? Дедушка совсем струхнул, велел везде лампадки зажечь, бегает, кричит: молебен надо отслужить! И вдруг все прекратилось; еще хуже испугались все. Дядя Яков догадался, – это, говорит, наверное, Максимом сделано! После он сам сказал, что наставил в слуховом окне бутылок разных да склянок, – ветер в горлышки дует, а они и гудут, всякая по-своему. Дед погрозил ему: как бы эти шутки опять в Сибирь тебя не воротили, Максим!

– Один год сильно морозен был, и стали в город заходить волки с поля, то собаку зарежут, то лошадь испугают, пьяного караульщика заели, много суматохи было от их! А отец твой возьмет ружье, лыжи наденет, да ночью в поле, глядишь – волка притащит, а то двух. Шкуры снимет, головы выщелушит, вставит стеклянные глаза, – хорошо выходило!»

Дядья невзлюбили Максима и задумали страшное дело – извести его. Ночью зимой столкнули его в прорубь: он спасся только потому, что те были пьяны.

...

«А он вылез да оттуда в полицию, – тут, знаешь, на площади? Квартальный, знал его и всю нашу семью, спрашивает: как это случилось? Бабушка крестится и благодарно говорит:

– Упокой, Господи, Максима Савватеича с праведными Твоими, стоит он того! Скрыл ведь он от полиции дело-то; это говорит, сам я, будучи выпивши, забрел на пруд, да и свернулся в прорубь. Квартальный говорит – неправда, ты не пьющий! Долго ли, коротко ли, растерли его в полиции вином, одели в сухое, окутали тулупом, привезли домой, и сам квартальный с ним и еще двое. А Яшка-то с Мишкой еще не поспели воротиться, по трактирам ходят, отца-мать славят. Глядим мы с матерью на Максима, а он не похож на себя, багровый весь, пальцы разбиты, кровью сочатся, на висках будто снег, а не тает – поседели височки-то!

Варвара криком кричит: что с тобой сделали? Квартальный принюхивается ко всем, выспрашивает, а мое сердце чует, – ох, нехорошо! Я Варю-то натравила на квартального, а сама тихонько пытаю Максимушку – что сделалось? Встречайте, шепчет он, Якова с Михайлой первая, научите их, – говорили бы, что разошлись со мной на Ямской, сами они пошли до Покровки, а я, дескать, в Прядильный проулок свернул! Не спутайте, а то беда будет от полиции! Я – к дедушке: иди, заговаривай кварташку, а я сыновей ждать за ворота, и рассказала ему, какое зло вышло. Одевается он, дрожит, бормочет: так я и знал, того и ждал! – Врет все, ничего не знал! Ну, встретила я деток ладонями по рожам – Мишка-то со страху сразу трезвый стал, а Яшенька, милый, и лыка не вяжет, однако, бормочет: знать ничего не знаю, это все Михайло, он старшой! Успокоили мы квартального кое-как – хороший он был господин! – Он, говорит, глядите, коли случится у вас что худое, я буду знать, чья вина! С тем и ушел. А дед подошел к Максиму-то и говорит: ну, спасибо тебе, другой бы на твоем месте так не сделал, я это понимаю! И тебе, дочь, спасибо, что доброго человека в отцов дом привела!

– Ну, помирились кое-как. Похворал отец-то – недель семь валялся и нет-нет да скажет: эх, мама, едем с нами в другие города – скушновато здесь! Скоро и вышло ему ехать в Астрахань; ждали туда летом царя, а отцу твоему было поручено триумфальные ворота строить. С первым пароходом поплыли они; как с душой рассталась я с ними, он тоже печален был».

Кроме рассказов бабушки, мы знаем отзывы об отце и других знавших его. Мастер Григорий говорит о нем: «Отца бы твоего, Лексей Максимович, сюда, – он бы другой огонь зажег. Радостный был муж, утешный». «Большого сердца был муж, Максим Савватеич».

А. М. Пешков (IV, 1) остался в живых единственным из пяти детей своей матери: впрочем, о судьбе третьего, незаконного, ребенка мы ничего не знаем. По наследству от обоих родителей он получил большую физическую силу, здоровье, выносливость. В автобиографии мы увидим указания на физическую силу и здоровье во всех возрастах. Правда, М. Горький – туберкулезный, и мать его умерла тоже как будто от туберкулеза. Но, зная условия, в которых он развивался, зная, что у него было прострелено и, вероятно, плохо залечено легкое, приходится удивляться силе его врожденного иммунитета. И мы имеем основания рассчитывать, что по крайней мере со стороны матери (отцовская наследственность нам неизвестна) он унаследовал долговечность: и дед и бабушка пережили 80-летний возраст.

О психопатической наследственности тоже говорить не приходится. В русской медицинской литературе была недавно нелепая попытка изобразить предков М. Горького в виде ужасных психопатов и запойных алкоголиков. Но это, конечно, неверно. Старческое слабоумие девяностолетнего деда вряд ли свидетельствует о чем-либо ином, кроме схизоидного типа его темперамента. Слабовольный алкоголизм двух дядей отсутствует у прямых предков М. Горького, которых, как и его самого, отнюдь нельзя назвать слабовольными. Отец и мать его, а также, кажется, и дед совсем не пили. Сведения о жестокости деда по отцу очень нелестны и вряд ли могут быть истолкованы в положительном смысле. Попытка М. Горького к самоубийству в период полового созревания говорит только о сложности его психических переживаний. Кто же из крупных писателей не думал о самоубийстве в этот критический период, когда происходит перестановка всей инкреторной деятельности? Этой же причиной следует объяснить и описываемые им в тот же период легкие галлюцинации. Вероятно, близок к истине был тот врач, который исследовал М. Горького в этот период и рекомендовал ему несколько ослабить половое воздержание, особенно трудное в окружавшей его атмосфере разврата. Нет, в данном случае мы должны пройти мимо старой, а теперь вновь оживающей теории о связи между гениальностью и патологией! Максим Горький – здоровый человек.

Анализируя химико-психические способности [97] М. Горького, мы находим у него активный статический темперамент, характеризующийся быстротой реакций, их интенсивностью, слабой утомляемостью и легкой восстанавляемостью.

...

Незначительный факт свидетельствует о слабой утомляемости: «Николай, согнувшись над столом, поет нарочито гнусным тенорком на голос «Смотрите здесь, смотрите там».

– Сто двадцать три

И двадцать два.

Сто сорок пять,

Сто сорок пять!

Поет десять минут, полчаса еще поет, – теноришко его звучит все более гнусно. Наконец, прошу:

– Перестань!

Он смотрит на часы и говорит:

– У тебя очень хорошая нервная система. Не всякий выдержит такую пытку в течение сорока семи минут. Я одному знакомому медику «Аллилуйю» пел, так он на тринадцатой минуте чугунной пепельницей бросил в меня. А готовился он на психиатра».

По-видимому, все эти черты мы находим также в темпераменте его отца, матери, деда и бабушки с материнской стороны.

Из влечений мы видим у М. Горького прежде всего острое «влечение к жизни», которое спасало его во всех трудных житейских положениях.

...

Сила этого влечения особенно подчеркивается неудачной попыткой М. Горького к самоубийству. На этом эпизоде следует остановиться. Вот как он его описывает: «Купив на базаре револьвер барабанщика, заряженный четырьмя патронами, я выстрелил себе в грудь, рассчитывая попасть в сердце, но только пробил себе легкое и через месяц, очень сконфуженный, чувствуя себя донельзя глупым, снова работал в булочной…» И позднее М. Горький резко отрицательно относится к своей попытке самоубийства. На вопрос: почему он стрелялся? ему трудно ответить. «Чорт знает, почему я решил убить себя. Да мне и вообще не хочется вспоминать об этом – на Волге так хорошо, свободно, светло».

– Хорошо это – жизнь, – говорит Изот. – Я соглашаюсь:

– Да, хорошо!

Это напоминает яркое славословие бабушки:

– Господи, Господи, хорошо-то все как! Жить я согласна – веки вечные.

Влечение к жизни, связано с влечением к борьбе за жизнь. И это влечение так же сильно у М. Горького, как у его энергичных предков. «Я не ждал помощи извне и не надеялся на счастливый случай, – пишет он про свою раннюю юность, – но во мне постоянно развивалось волевое упрямство, и, чем труднее слагались условия жизни, тем крепче и даже умнее я чувствовал себя». Конечно, именно это волевое упрямство вывело в люди и обоих дедов и отца М. Горького и не позволяло его бабушке так спокойно относиться к предстоящему после разорения нищенству. В воспоминаниях Горького мы находим десятки примеров его яркого влечения к борьбе, которое позднее так красиво отлилось в «Песню о буревестнике».

Влечение к труду есть также необходимое свойство настоящего выдвиженца. Мы видим его у деда и у бабушки и у отца. Чудесно описывает его Горький.

...

«Меня влекло на Волгу к музыке трудовой жизни, эта музыка и до сего дня приятно охмеляет сердце мое; мне хорошо памятен день, когда я впервые почувствовал героическую поэзию труда.

Под Казанью села на мель, проломив днище, большая баржа с персидским товаром, артель грузчиков взяла меня перегружать баржу…

И тяжелые, ленивые, мокрые люди начали «показывать работу». Они, точно в бой, бросились на палубу и в трюмы затонувшей баржи, – с гиком, ревом, прибаутками. Вокруг меня с легкостью пуховых подушек летали мешки риса, тюки изюма, кож, каракуля, бегали коренастые фигуры, ободряя друг друга, воем, свистом, крепкой руганью. Трудно было поверить, что так весело, легко и споро работают те самые тяжелые, угрюмые люди, которые только что уныло жаловались на жизнь, на дождь и холод. Дождь стал гуще, холоднее, ветер усилился, рвал рубахи, закидывая подолы на головы, обнажая животы. В мокрой тьме при слабом свете шести фонарей метались черные люди, глухо топая ногами о палубы барж. Работали так, как будто изголодались о труде, как будто давно ожидали удовольствия швырять с рук на руки четырехпудовые мешки, бегом носиться с тюками на спине. Работали, играя, с веселым увлечением детей, с той пьяной радостью делать, слаще которой только объятие женщины.

Я жил эту ночь в радости, не испытанной мною, душу озаряло желание прожить всю жизнь в этом полубезумном восторге делания…»

Инстинкт искательства и предприимчивости является одним из основных простейших влечений и развит не только у человека, но и у многих животных [98] .

У М. Горького мы наблюдаем высокое развитие этого влечения. Он постоянно ищет лучшего, пробует, ошибается и ищет снова, меняя последовательно одну за другой различные карьеры. Он никогда не боится перемены, никогда не останавливается на достигнутых успехах, которые удовлетворили бы менее предприимчивого человека. Может быть, это влечение – самое необходимое для всякого выдвиженца, и мы находим его сильно развитым у деда В. В. Каширина: он также постоянно ищет лучшего и не боится никаких перемен. Даже 80-летним стариком дед в течение короткого периода меняет один за другим дома, продавая старый и покупая новый, иногда худший и более дорогой. Передав в этом возрасте мастерскую сыновьям, готов открыть новые; одну за другой предпринимает смелые денежные спекуляции. Предприимчивость есть и у бабушки, хотя менее активная; для нее характерно не столько стремление улучшить свое положение, сколько отсутствие страха перед переменой жизненных условий – призрак нищенства на старости лет ее нисколько не пугает, и она умеет приспособиться ко всякому положению. Отец и мать Горького также могут быть названы в полной мере предприимчивыми.

Влечение к власти, честолюбие, конечно, сильно развиты у Горького – без него трудно стать выдвиженцем. Но так же ясно оно было выражено у обоих его дедов. М. Горький в самые тяжелые беспросветные минуты жизни чувствовал в себе, «гадком утенке», силу и красоту лебедя («Мои университеты», с. 37).

В половом отношении М. Горький обнаружил удивительное для окружающей его обстановки воздержание. Но это отнюдь не говорит о холодности его полового влечения, а только о силе его задерживающих мозговых центров. Он рано обнаружил романтическую влюбчивость. Его детские и юношеские романы – дружба с Людмилой, восхищение перед «закройщицей» и «королевой Марго», влюбленность в Марию Деренкову – полны чистой поэзии, так же как и его первый брак, о котором он рассказывает в своей «Первой любви». Вспоминается чудесная, сильная и красивая любовь его родителей.

Влечение к красоте – эстетизм – и влечение к знанию – любознательность – являются, конечно, отличительными особенностями художника-писателя. Первое ясно выражено у его бабушки и матери, дед также сильно чувствовал красоту природы. Любознательность мы находим и у книжника-деда, и у бабушки, которая отовсюду собирала знания, касающиеся предметов обыденной жизни, и народную художественную литературу. Отец в этом отношении очерчен слабо, но можно думать, что и он был одаренным.

Наконец, высшее человеческое влечение – социальный инстинкт, общительность было, очевидно, высоко развито у М. Горького. Он сам называет себя «общительным человеком» («Мои университеты», с. 57). Доказательством этому являются все его произведения, и прежде всего его автобиография. В противоположность многим другим авторам, он пишет в ней гораздо более о других, чем о себе, и не любит копаться в собственной душе. Хотя его природа, как человека высокого уровня, сложная, но, конечно, в нем гораздо меньше схизоидных дедовских черт, чем циклоидных черт бабушки, матери и отца.

Эмоции у М. Горького кажутся порою сдержанными, но вряд ли их можно назвать вялыми, по-видимому, они подавляются задерживающими нервными центрами. Во многих случаях жизни он обнаруживает отсутствие эмоции страха или уменье подавлять его (приведенная выше сцена на кладбище ночью, сцена пожара, описанная в «Моих университетах»). Мы уже видели ту же самую особенность бабушки. По эмоциям, внук вообще больше похож на бабушку, чем на деда: положительные эмоции – веселье, радость, восторг, вдохновение – у него преобладают над противоположными настроениями. Он сам говорит про себя: «Я был веселым человеком и знал, что смех – прекраснейшее свойство людей». И если бывали у него мрачные минуты, то в виде исключения, он решительно боролся с унынием.

...

«Помню, когда я прочитал в книге Ольденбурга «Будда, его жизнь, учение и община»: «Всякое существование есть страдание» – это глубоко возмутило меня; я не очень много испытал радостей жизни, но горькие муки ее казались мне случайностью, а не законом. Внимательно прочитав солидный труд архиепископа Хрисанфа «Религия Востока», еще более возмущенно почувствовал, что учения о мире, основанные на страхе, унынии, страдании, – совершенно неприемлемы для меня. И, тяжело пережив настроение религиозного экстаза, я был оскорблен бесплодностью этого настроения. Отвращение к страданию вызывало у меня органическую ненависть ко всяким драмам, и я не плохо научился превращать их в смешные водевили».

В этом отношении он похож на бабушку и отца. Все трое были типичными яркими оптимистами. Повышенное настроение циклоидного темперамента у них, конечно, преобладало над подавленным. У «веселого» дяди Якова эта вторая сторона циклоидного темперамента сказывалась значительно сильнее.

Переходя к нервно-психическим интеллектуальным способностям М. Горького, приходится прежде всего отметить высокое развитие центра речи, как в его рецепторной, так и в центральной и эффекторной части. Это – необходимое свойство каждого большого писателя. Можно критиковать язык и слог Горького – он сам называет его грубым, топорным. Но это зависит от среды, среди которой он учился языку. Емкость центра речи сказывается в богатстве языка и способности усвоять новые слова. Впрочем, следует отметить, что, обладая богатым русским словарем, М. Горький, кажется, не обнаруживает способности к иностранным языками, хотя более двадцати лет живет за границей, не говорит свободно ни на каком языке, кроме русского.

Эту ценную способность – высокое развитие центра речи – М. Горький получил в наследство от деда и особенно от бабушки. Он, конечно, прав, когда говорит, что он был «воспитан на красивом языке бабушки и деда» («В людях», с. 60), но здесь дело не только в воспитании, а также и в непосредственной наследственной передаче сложного устройства мозгового центра.

Память М. Горького изумительна. Не верится, что можно было без всяких записей запомнить в мельчайших деталях так много событий жизни с именами и яркими образами всех действующих лиц. Так много места, так много связей в этом удивительном мозге, так много возможностей для образования все новых и новых условных рефлексов. Но ведь то же приходится сказать о деде и бабушке: дед знал наизусть Псалтирь и бесконечные молитвы, бабушка сразу с голоса запоминала народные сказания и стихи слепых и нищих. И эффекторные способности речи были у деда и бабушки не ниже, чем у внука: оба были такими же великолепными рассказчиками-художниками!

Главное содержание познания М. Горького составляют зрительные образы, так же как и у бабушки. Но и слух, высоко развитой у бабушки (она открывала присутствие таракана в дальнем углу комнаты и была музыкальна), хорошо развит у внука. Он любит песню, музыку, он сам пытался обучаться музыке («Мои университеты», с. 73), чувство ритма у него так же высоко развито, как у бабушки.

Конечно, мы не можем назвать М. Горького строгим логическим мыслителем. Он быстро интуитивно схватывает мысль и делает выводы, не нуждаясь в логических построениях. Как у деда и бабушки, у него практический ум, сокращенное фаталистическое течение мысли. Отвлеченные рассуждения о причинах явлений не в его духе. Страстно любя с детства книгу, он мало интересуется учеными философскими сочинениями. «История философии Льюиса» показалась ему скучной, и он не стал ее читать. В «Моих университетах» есть любопытная глава с характерным названием «О вреде философии». Студент Николай знакомит его с различными философскими системами. Учение Эмпедокла об эволюции организмов производит на него потрясающее впечатление. Его не интересует логическая сторона построений Эмпедокла, от которых в наше время столь естественным является переход к учению Ч. Дарвина. Но он увлекается художественной картиной конкретных образов Эмпедокла и дает волю своей бурной фантазии.

...

«Так же, как накануне, был поздний вечер, а днем выпал проливной дождь. В саду было сыро, вздыхал ветер, бродили тени, по небу неслись черные клочья туч, открывая голубые пропасти и звезды, бегущие стремительно. Я видел неописуемо страшное: внутри огромной, бездонной чаши, опрокинутой на бок, носятся уши, глаза, ладони рук с растопыренными пальцами, катятся головы без лиц, идут человечьи ноги, каждая отдельно от другой, прыгает нечто неуклюжее и волосатое, напоминая медведя, шевелятся корни деревьев, точно огромные пауки, а ветви и листья живут отдельно от них, летают разноцветные крылья и немо смотрят на меня безглазые морды огромных быков, а круглые глаза их испуганно прыгают над ними, вот бежит окрыленная нога верблюда, а вслед за нею стремительно несется рогатая голова совы – вся видимая мною внутренность чащи заполнена вихревым движением отдельных членов, частей, кусков, иногда соединенных друг с другом иронически безобразно.

В этом хаосе мрачной разобщенности, в немом вихре изорванных тел величественно движутся, противоборствуя друг другу, Ненависть и Любовь, неразличимо подобные одна другой; от них изливается призрачное, голубоватое сияние, напоминая о зимнем небе в солнечный день, и освещает все движущееся мертвенно-однотонным светом».

М. Горький типичный «формативист», мыслящий конкретными зрительными образами. Отвлеченные отношения между явлениями, составляющие главное содержание мышления ученого-математика и физика-функционалиста, его не интересует. И таким же формативистом является его дед и бабушка. Приведенная выше цитата о «галлюцинациях» М. Горького свидетельствует о высоком развитии его творческого воображения. В зрительных областях коры его большого мозга хватает места не только для анализа непосредственно воспринимаемых зрительных ощущений, но и для разнообразного и сложного комбинирования их при межцентральных мозговых процессах, независимых от непосредственных внешних восприятий. Эти заново составляемые образы и составляют основу творчества писателя и поэта. Они обладают почти полной силой реальности. Отдаваясь в их власть, поэт в период творчества живет и чувствует вместе с ними. Происходит как бы раздвоение, размножение личности, которое, в противоположность патологическому раздвоению – расколу – личности, осуществляется благодаря наличию свободных, богатых нейронами отделов (слоев) мозговой коры. Такое сложное строение мозга поэт-писатель и должен был получить по наследству от своих предков.

Сравнивая деда и бабушку М. Горького, мы видим, что в этом отношении именно бабушка отличается особой одаренностью. Рассказы деда были всегда реально художественны. Он вспоминал только то, что сам видел и пережил. Наоборот, бабушка обладала высоко развитым воображением, и ее рассказы были часто далеки от реальной точности. Созданные ею новые образы обладали, однако, огромной силой, и ей самой, при всей ее правдивости, казались вполне реальными. В параллель к «галлюцинациям» внука можно привести также «галлюцинации» бабушки:

...

«Бога видеть человеку не дано, – ослепнешь; только святые глядят на Него во весь глаз. А вот ангелов видела я; они показываются, когда душа чиста. Стояла я в церкви у ранней обедни, а в алтаре и ходят двое, как туманы, видно сквозь них все, светлые, светлые, и крылья до полу, кружевные, кисейные. Ходят они кругом престола и отцу Илье помогают, старичку: он поднимет ветхие руки, Богу молясь, а они локотки его поддерживают. Он очень старенький был, слепой уж, тыкался обо все и по скорости после того успел, скончался. Я тогда, как увидала их, – обмерла от радости, сердце заныло, слезы катятся, – ох, хорошо было! Ой, Лёнька, голуба-душа, хорошо все у Бога и на небе, и на земле, так хорошо…

– Иду как-то Великим постом, ночью, мимо Рудольфова дома, ночь лунная, молочная, вдруг вижу: верхом на крыше, около трубы сидит черный, нагнул рогатую-то голову над трубой и нюхает, фыркает, большой, лохматый. Нюхает да хвостом по крыше и возит, шаркает. Я перекрестила его: «Да воскреснет Бог и расточатся врази Его», – говорю. Тут он взвизгнул тихонько и соскользнул кувырком с крыши-то во двор, – расточился. Должно, скоромное варили Рудольфы в этот день, он и нюхал, радуясь.

Я смеюсь, представляя, как чорт летит кувырком с крыши, и она тоже смеется, говоря:

– Очень они любят озорство, совсем, как малые дети! Вот однажды стирала я в бане, и дошло время до полуночи; вдруг дверца каменки как отскочит! И посыпались оттуда они, мал-мала меньше, красненькие, зеленые, черные, как тараканы. Я – к двери, – нет ходу, увязла средь бесов, всю баню забили они, повернуться нельзя, под ноги лезут, дергают, сжали так, что и окститься не могу! Мохнатенькие, мягкие, горячие, вроде котят, только на задних лапах все; кружатся, озоруют, зубенками мышиными скалят, глазишки-то зеленые, рога чуть пробились, шишечками торчат, хвостики поросячьи, – ох, ты, батюшки! Лишилась памяти, ведь! А как воротилась в себя, – свеча еле горит, корыто простыло, стираное на пол брошено. Ах, вы, думаю, раздуй вас горой!

Закрыв глаза, я вижу, как из жерла каменки, с ее серых булыжников густым потоком льются мохнатые, пестрые твари, наполняют маленькую баню, дуют на свечу, высовывают озорниковато розовые языки. Это тоже смешно, но и жутко. Бабушка, качая головою, молчит минуту и вдруг снова точно вспыхнет вся.

– А то, проклятых, вцдела я; это тоже ночью зимой, вьюга была. Иду я через Дюков овраг, где, помнишь, сказывала, отца-то твоего Яков да Михайло в проруби в пруде хотели утопить? Ну, вот, иду; только скувырнулась по тропе вниз, на дно, ка-ак засвистит, загикает по оврагу! Гляжу, а на меня тройка вороных мчится, и дородный такой чорт в красном колпаке колом торчит, правит ими, на облучок встал, руки вытянул, держит вожжи из кованых цепей. А по оврагу езды не было, и летит тройка прямо в пруд, снежным облаком прикрыта. И сидят в санях тоже все черти; свистят, кричат, колпаками машут, – да эдак-то семь троек проскакало, как пожарные, и все кони вороной масти, и все они – люди, проклятые отцами-матерями; такие люди чертям на потеху идут, а те на них ездят, гоняют их по ночам в свои праздники разные. Это я, должно, свадьбу бесовскую видела…

Воображение бабушки по своей силе не уступает творческой фантазии внука. Различие по содержанию для нас не представляет интереса, так как не имеет отношения к наследственности.

Таким образом, главные черты психики М. Горького мы находим у его предков, таких же выдвиженцев, как и он сам. Он родился, одаренный великими способностями. В данном случае у нас нет никаких оснований говорить о мутационном возникновении у него тех или иных генов, которые мы вынуждены допускать, когда наблюдаем внезапное возникновение гена белых глаз у дрозофилы в культуре, размножавшейся в имбридинге, путем скрещивания исключительно красноглазых братьев и сестер в течение длинного ряда поколений. М. Горький – счастливая комбинация генов, рассыпанных у его предков.

Среда также сыграла большую роль в развитии его таланта. Если бы он родился веком раньше и был крепостным, безграмотным, то при всех своих огромных способностях он мог бы и не выдвинуться или же достижения его не превышали достижений деда. Но ряд счастливых обстоятельств открыл ему доступ к книгам, без которого он не мог бы стать писателем. В тот период, когда он развивался, и в той среде, которую он нашел вокруг себя, этого толчка было достаточно для того, чтобы его огромные природные дарования могли обнаружиться и его генотип облекся в фенотип огромной ценности.

Об остальных членах семьи я имею сведения из письма Алексея Максимовича. Дети обоих дядей А. М. Пешкова вышли неудачниками. А. Я. Каширин (IV, 7) рисуется в воспоминаниях мало симпатичным: «был торговцем в винной лавке, певчим, помощником регента, бездарен и болезненно скуп. Анна (IV, 8) – с семи лет бельмо на глазу, в 16 – на другом. Брат смотрел на нее, как на прислугу, и угнетал всячески. Операцию катаракта боялась сделать. 19 или 20 лет отравилась фосфорными спичками». Сын Якова от второй жены, Николай (IV, 11), умер от туберкулеза 30 лет. Остальные дети перемерли в раннем возрасте. У дяди Михаила от первой жены были дочь Екатерина (IV, 13) и сын Александр. Е. М. и все ее дети типичные неудачники без положительных качеств. Но своего двоюродного брата, А. М. Каширина (IV, 14), Максим Горький резко выделяет из всей остальной семьи. Вот какой отзыв о брате он дает в письме ко мне:

...

«Интересен был Александр, мечтатель, любитель уголовной литературы, – Монтепен, Габорио, Понсон дю-Террайль всю жизнь были его любимейшими авторами. Пьяница и прирожденный бродяга, «пориоман», как именуют таких людей психопатологи. Прекрасная, чистейшая душа русского романтика, лирик, музыкант и любитель – страстный – музыки. Все это не помешало ему быть обвиненным в краже – неоднократно – и сидеть в тюрьме. Он очень любил меня, но читал неохотно и спрашивал с недоумением: «Зачем ты все о страшном пишешь?» Его жизнь бродяги, босяка не казалось ему страшной. Был женат на очень милой и умной девушке, но, не прожив с нею двух лет, ушел «босячить» в «Миллионную» улицу. Жена его выплыла, имела свою мастерскую верхнего платья, дала образование дочери Саши. Дочь впоследствии вышла замуж за доктора, я ее потерял из виду. Несколько раз я пробовал устроить Сашу, одевал его, находил работу, но он быстро пропивал все и, являясь ко мне полуголый, говорил: «Не могу, Алеша, неловко мне перед товарищами». Товарищи – закоренелые босяки. Устроил я его у графа Милютина в Симеизе очень хорошо: 25 руб. в месяц на всем готовом и комната. Через пять месяцев он пришел ко мне: «Не могу, – говорит, – жить без Волги». И это у него не слова были, он мог целые дни сидеть на берегу, голодный, глядя, как течет вода. «Люби воду текучую», – заповедала Мамелфа Тимофеевна сыну своему Василию Буслаеву. Вообще это был замечательный парень, и, на мой взгляд, лишь по какой-то уродливой случайности он не стал поэтом, писателем. Босяки очень любили его и, конечно, раздевали догола, когда он являлся к ним прилично одетый и с деньгами. Умер в больнице от тифа, когда я жил в Италии».

(Из письма А. М. Пешкова 31 августа 1926 года.)

Номадизм брата близок душе Максима Горького. Ведь он сам прошел «от Нижнего до Царицына, Донской областью, Украиной, зашел в Бессарабию, откуда вдоль южного берега Крыма до Кубани в Черноморье». И во всей семье немало номадов.

Из других членов родословной стоит упомянуть племянника бабушки Акулины (III, 13), который тоже является выдвиженцем в семье. Он был чертежником и предприимчивым подрядчиком на архитектурных работах на Нижегородской ярмарке. Алеша жил у него мальчиком на все руки и рисует довольно симпатичный облик дяди. Наоборот, брат его (III 14) был бесталанным хлыщеватым ленивым парнем.

От брака с Екатериной Павловной Волгиной (ГУ, 2) у А. М. Пешкова родился сын Максим (V, 1). Ему теперь 28 лет. «Это очень одаренный человек с хорошо развитой фантазией. Художники, такие, как Константин Коровин, Борис Григорьев и еще многие, находят в нем оригинальный талант. Он пишет картины в духе Иеронима Босха, но ленив, работает мало. Остроумен. Здоров. У него дочь, Марфа одного года» (VI, 2).

Судьба многих младших членов родословной А. М. Пешкова, принадлежащих к 4-му и 5-му поколениям, ему самому неизвестна. О большинстве из; них он дает резко отрицательные отзывы. В одной семье: «Старшая дочь – распутница, остальные тоже в этом роде». В другой: «Старший – очень противный малый, кажется, помер, другой был рабочим в Сормове, заподозрен в сношениях с жандармами, не знаю, куда все они исчезли». Один был матросом и пропал без вести. Распадение ценных генов деда и бабки Кашириных, наметившееся ясно уже у их детей, у внуков пошло еще дальше. Не могли быть генотипически ценными в особенности вторые жены Михаила и Якова, которые шли замуж за буйных пьяниц, зная, что те забили до смерти своих первых жен.

III. Ф. И. Шаляпин

Автобиография Ф. И. Шаляпина («Страницы из моей жизни») написана совершенно иначе, чем «Воспоминания» Горького. Шаляпин говорит главным образом о себе самом, о своей поразительной карьере. Выйдя из захудалой нищенской семьи, он был сапожником, токарем, переплетчиком, певчим в церковном хоре, писцом, пока не пробрался в театр, где благодаря своему могучему голосу завоевал выдающееся положение, а затем добился и мировой известности. Эта быстрая и исключительная карьера, конечно, придает большую увлекательность автобиографии, из которой мы могли бы извлечь много фактов для генетического анализа крупной личности Ф. И. Шаляпина, – ведь он отнюдь не был только певцом с замечательно хорошим голосом. К сожалению, в его рассказе его собственная личность заполняет весь передний план, и даже о своих родителях он дает очень мало сведений, ни словом не упоминая о дедах и бабках. Поэтому создается впечатление, что он был действительно самородком, внезапной единичной мутацией, в противоположность Горькому, в семье которого мы находим ряд выдающихся генотипов. Я полагаю, однако, что это впечатление неверное, и если бы мы больше знали о предках Шаляпина, то картина получилась бы иная.

Про своего отца он рассказывает следующее:

...

«Отец мой был странный человек. Высокого роста, со впалою грудью и подстриженной бородой, он не похож на крестьянина. Волосы у него были мягкие и всегда хорошо причесаны – такой красивой прически я ни у кого не видал. Приятно мне было гладить его волосы в минуты наших ласковых отношений. Носил он рубашку, сшитую матерью, мягкую, с отложным воротником и с ленточкой вместо галстука, а после, когда явились рубашки-«фантазия», ленточку заменил шнурок. Поверх рубашки – «пинжак», на ногах – смазные сапоги, а вместо носков – портянки.

Трезвый он был молчалив, говорил только самое необходимое и всегда очень тихо, почти шепотом. Со мною он был ласков, но иногда, в минуты раздражения, почему-то называл меня:

– Скважина.

Я не помню, чтобы он в трезвом состоянии сказал грубое слово или сделал грубый поступок. Если его что-либо раздражало, он скрежетал зубами и уходил, но все свои раздражения он скрывал лишь до поры, пока не напивался пьян, а для этого ему стоило выпить только две-три рюмки. И тогда я видел перед собой другого человека, – отец становился едким, он придирался ко всякому пустяку, и смотреть на него было неприятно… Пьяный отец приставал положительно ко всякому встречному, который почему-нибудь возбуждал у него антипатию. Сначала он вежливо здоровался с незнакомым человеком и говорил с ним как будто доброжелательно. Бывало, какой-нибудь прилично одетый господин, предупредительно наклонив голову, слушает слова отца с любезной улыбкой, со вниманием спрашивает:

– Что вам угодно?

А отец вдруг говорит ему:

– Желаю знать, отчего у вас такие свинячьи глаза.

Или:

– Разве вам не стыдно носить с собой такую вовсе неприятную морду?

Прохожий начинал ругаться, кричал отцу, что он сумасшедший и что у него тоже нечеловечья морда.

Обыкновенно это случалось после «двадцатого числа», ненавистнейшего мне. Двадцатого числа среда, в которой я жил, поголовно дебоширила. Это были дни сплошного кошмара: люди, теряя образ человечий, бессмысленно орали, дрались, плакали, валялись в грязи, – жизнь становилась отвратительной, страшной… Трезвый, отец бил меня; не часто, но все-таки и трезвый бил ни за что, ни про что, как мне казалось…

Иногда отец, выпивши, задумчиво пел высоким, почти женским голосом, как будто чужим и странно не сливавшимся ни с фигурой, ни с характером его, – пел песню, составленную из слов удивительно нелепых…»

Отец был сыном крестьянина, но ушел из деревни в город и прошел типичную карьеру выдвиженца из народа. Вот как он сам о ней говорит:

...

«До 18 лет я работал в деревне, пахал землю, а потом ушел в город. В городе я работал все, что мог; был водовозом, дворником, пачкался на свечном заводе, наконец, попал в работники к становому приставу Чирикову, в Ключицах, а в том селе при церкви был пономарь Иеракса, так вот он и выучил меня грамоте.

Никогда я не забуду добро, которое он этим сделал мне. Не забывай и ты людей, которые сделают добро тебе, – немного будет их, легко удержать в памяти…»

Венцом карьеры И. Шаляпина была должность писца в казанской уездной земской управе. Но болезнь (перелом ноги) и в особенности пьянство делали его положение шатким. Впрочем,

...

«отец считался хорошим работником, и, видимо, секретарь очень ценил его, потому что, когда отец, выпивши, придирался к нему и говорил дерзости, он только мычал, надуваясь и мигая».

Отец заботился о том, чтобы вывести сына в люди, пытался обучать его ремеслам, но к его увлечению пением и особенно театром относился неодобрительно.

Когда сын спрашивал отца, можно ли идти в театр, он не пускал его. Он говорил:

...

«В дворники надо идти, скважина, в дворники, а не в театр. Дворником надо быть, и будет у тебя кусок хлеба, скотина! А что в театре хорошего? Ты вот не захотел мастеровым быть и сгниешь в тюрьме. Мастеровые вон как живут: сыты, одеты и обуты»…

Когда мальчик кончил школу, даже с похвальным листом, отец сказал ему:

...

«Ну, теперь ты грамотный. Надо работать. Ты вот все по театрам шляешься, книжки читаешь, да песни поешь. Это надобно бросить»…

Жить в Казани стало невмоготу шестнадцатилетнему юноше. Захотелось уехать куда-нибудь подальше, и он уговорил отца переехать всей семьей в Астрахань.

Очевидно, что и в эти годы, несмотря на болезнь и пьянство, предприимчивый дух не покинул отца, и он решил уехать на новое место искать счастья. Но счастье не нашлось, и не удалось снова стать на ноги, пришлось на новом месте голодать и нищенствовать. О дальнейшей судьбе отца Ф. И. не говорит.

Из этой краткой характеристики мы видим, что отец Ф. И. Шаляпина был несомненным выдвиженцем, хотя и неудачником. Как ни сера и ни печальна была его жизнь, все же общий уровень ее был выше крестьянской среды, откуда вышел отец:

...

«Иногда зимой к нам приходили бородатые люди в лаптях и зипунах, от них крепко пахло ржаным хлебом и еще чем-то особенным, каким-то вятским запахом, его можно объяснить тем, что вятичи много едят толокна. Это были родные отца, – брат его Доримедонт с сыновьями. Меня посылали за водкой, долго пили чай, разговаривая об урожаях, податях, о том, как трудно жить в деревне; у кого-то за неплатеж податей угнали скот, отобрали самовар.

– Трудно.

Это слово повторялось так часто, звучало так разнообразно. Я думал:

«Хорошо, что отец живет в городе и нет у нас ни коров, ни лошадей и никто не может отнять самовар».

Про мать Ф. И. Шаляпина мы знаем еще меньше, чем про отца. Об ее родителях ничего не известно, семейные условия ее были какие-то странные:

...

«Младшая сестра моей матери, – пишет Ф. И., – была кем-то украдена и продана в публичный дом, а отец, узнав это, хлопотал у прокурора об ее освобождении из плена. Через некоторое время в комнате у нас явилась тетка Анна, очень красивая, веселая хохотушка, неумолчно распевавшая песни».

Попробуем извлечь все, что Ф. И. говорит о матери:

...

«Мать пряла пряжу, шила, чинила и стирала белье. За работой она всегда пела песни, пела как-то особенно грустно, задумчиво и вместе с тем деловито.

В молодости она, очевидно, была здоровеннейшей женщиной, потому что теперь иногда жаловалась:

– Никогда я не думала, что у меня может спина болеть, что мне трудно будет полы мыть или белье стирать. Бывало, – всякую работу без надсады одолеешь, а теперь меня работа одолевает.

Отцом она бывала бита много и жестоко; когда мне минуло девять лет, отец пил уже не только по двадцатое, а по «вся дни»; в это время он особенно часто бил ее, а она как раз была беременна братом моим Васильем.

Жалел я ее. Это был для меня единственный человек, которому я во всем верил и мог рассказать все, чем в ту пору жила душа моя.

Уговаривая меня слушаться отца и ее, она внушала мне, что жизнь трудна, что нужно работать, не покладая рук, что бедному – нет дороги. Советы и приказания отца надобно исполнять строго, он – умный: для нее он был неоспоримым законодателем. Дома у нас, благодаря трудам матери, всегда было чисто убрано, перед образом горела неугасимая лампада, и часто я видел, как жалобно, покорно смотрят острые глаза матери на икону, едва освещенную умирающим огоньком.

А внешне мать была женщиной, каких тысячи у нас на Руси: небольшого роста, с мягким лицом, сероглазая, с русыми волосами, всегда гладко причесанными, – и такая скромная, мало заметная».

Позднее, когда после болезни отца пришлось переехать в город, мать уходила на поденщину – мыть полы, стирать белье, а меня с маленькими запирала в комнате на целый день с утра до вечера». Младшие дети, Николай и сестра, умерли в раннем детстве, и Федя остался единственным любимым сыном. Но к театральным увлечениям мальчика и мать относилась недружелюбно:

...

«Так, так, – говорила мать. – А все-таки не надо бы тебе по театрам ходить. Опять отобьешься от работы. Отец и то все говорит, что ты ничего не делаешь. Я тебя, конечно, прикрываю, а ведь правда, что бездельник ты».

Когда Федя учился в ремесленном училище в Арске, мать заболела и отец вызвал мальчика в Казань.

...

«Мать действительно была страшно больна. Она так кричала от страданий, что у меня сердце разрывалось, и я был уверен, что она умрет. Но ее перевезли в клинику, и там профессор Виноградов вылечил ее».

Мать до конца дней говорила о нем почти благоговейно. По переезде в Астрахань, где вся семья, за это время родился еще ребенок, Василий, голодала, так как ни отец, ни старший сын не могли найти работы, мать проявила удивительную предприимчивость, и на нее легли все заботы о пропитании четырех человек.

...

«Удивляла меня молчаливая стойкость матери, ее упрямое сопротивление нужде и нищете. Есть у нас на Руси какие-то особенные женщины, они всю жизнь неутомимо борются с нуждою, без надежды на победу, без жалоб, с мужеством великомучениц перенося удары судьбы. Мать была из ряда таких женщин. Она снова начала печь и продавать пироги с рыбой, с ягодами. Как мне хотелось, бывало, съесть пяток этих пирогов. Но мать берегла их, как скупой сокровище, даже мухам не позволяла трогать пироги. Торговлей пирогами не прокормишься. Тогда мать начала мыть посуду на пароходах и приносила оттуда объедки разной пищи: необглоданные кости, куски котлет, куриц, рыбу, куски хлеба. Но и это случалось не часто. Мы голодали».

Ф. И. пришлось уехать от семьи, самому пробивать себе дорогу, а родители переехали в Самару. Проездом Ф. И., сам голодный, в тужурке, надетой на голое тело, пришел навестить родителей:

...

«Их не было дома… На дворе, грязном и тесном, играл мой братишка. Он провел меня в маленькую комнату, нищенски унылую. Было ясно, что родители живут в страшной бедности. А как я могу помочь им! Пришел отец, постаревший, худой. Он не проявил особенной радости, увидав меня, и довольно равнодушно выслушал мои рассказы о том, как я жил, что собираюсь делать.

– А мы плохо живем, плохо, – сказал он, не глядя на меня. – Службы нет… – Из окна я увидал, что во двор вошла мать с котомкой через плечо, сшитой из парусины, потом она явилась в комнате, радостно поздоровалась со мной и, застыдившись, сняла котомку, сунула ее в угол.

– Да, – сказал отец, – мать-то по миру ходит».

Однажды, когда Ф. И. играл в театре Петра в «Наталке Полтавке», ему подали телеграмму, в ней было сказано: «Мать умерла, пришли денег. Отец».

Ф. И. несколько раз, говоря про мать, подчеркивает, что она была «обыкновенной русской женщиной». Но все же образ этой энергичной и доброй, предприимчивой женщины рисуется нам светлым и сильным. Много ценных наследственных задатков получил от нее сын. И если бы мы узнали что-либо об ее родителях, то, может быть, загадка выдвиженства Ф. И. Шаляпина значительно разъяснилась бы.

IV. Н. П. Кравков

К генеалогиям выдвиженцев, представителей искусства, я считаю полезным присоединить родословную выдвиженца-ученого. Скончавшийся два года тому назад профессор Военно-медицинской академии Н. П. Кравков относится к плеяде славных русских естествоиспытателей. Очерк его замечательных работ в области фармакологии дан мною в некрологе, напечатанном в «Научном работнике» 1925 г. Оригинален его экспериментальный метод оживления органов (уха, пальца, сердца), отнятых или вынутых у живого организма или у трупа, путем пропускания через сосуды физиологического раствора солей. Оригинальны полученные им при помощи этого метода результаты относительно физиологического действия чрезвычайно сильно разведенных растворов, содержащих одну молекулу вещества на литр воды. Оригинальна методика извлечения из желез внутренней секреции приготовляемых ими веществ путем пропускания солевого раствора через сосуды этих желез. По учебнику Н. П. Кравкова до сих пор обучаются студенты-медики в наших высших школах.

Уже краткий очерк научных достижений Н. П. Кравкова убедительно доказывает, что перед нами оригинальный ум и могучий самобытный талант. Откуда он?

Продукт утонченного образования и удачно сложившихся внешних обстоятельств, среды и обстановки? Или этот талант врожденный, развившийся без прямой зависимости от внешних условий, может быть, даже вопреки им? Эти вопросы очень интересно освещаются данными из биографии Н. П., сообщенными мне его вдовой К. Н. Кравковой, племянником С. А. Кравковым и сотрудницей-ученицей Крандиевской.

Братья и сестры Н. П. Кравкова также обнаружили высокие способности. Из пяти его братьев один состоит профессором Ленинградского университета, два других были врачами со степенью доктора медицины, двое скончались в молодом возрасте, будучи студентами. Племянник Н. П. Кравкова – молодой ученый, психолог.

Ясно, что всю семью можно признать талантливой, со способностями выше среднего. Нередко случается, что в интеллигентной семье все дети получают прекрасное образование, по традиции выбирают одну и ту же профессию и, благодаря поддержке родителей и родственников, добиваются житейских успехов, иногда превышающих их действительные личные заслуги и способности. Но в данном случае этого не было.

Родители Н. П. Кравкова были бедные, незаметные люди, по своему жизненному положению мало отличавшиеся от родителей Максима Горького и Ф. И. Шаляпина.

«Отец, Павел Александрович Кравков, был всю жизнь солдатом и дослужился до должности старшего писаря в рязанском воинском присутствии. Мать из крепостных крестьянок, Евдокия Ивановна, оставалась всю жизнь почти безграмотной, едва умела читать и до смерти подписывала свое имя печатными буквами. Материальные условия семьи были тяжелые. Писарское жалованье шло на удовлетворение самых скромных физических потребностей большой семьи. Дети с малого возраста должны были зарабатывать: пели по воскресеньям на клиросе, получая за это по 50 коп. – 1 р., что было уже немалым подспорьем в жизни. Жили на окраине провинциального города, в Троицкой слободке, под Рязанью, в д. Сатыриной, на задах маленького старенького флигелька с домохозяйкой «Митриевной», с завалинкой и лежавшим около нее толстым дубовым срубом-колодой, на котором посиживали, калякая и луща семечки… Если заболевал кто из детей, прибегали к домашним средствам: масло из лампады, топленое свечное сало в чаю, сахарная бумага, намазанная мылом, липовый цвет, малина; в затруднительных случаях – бабка или, наконец, «фершал».

«В гимназию мальчики поступили случайно. Под команду П. А. Кравкова, тогда уже старшего писаря, поступил «штрафованный» студент Покровский. За плату около 1 рубля в месяц он стал заниматься со старшим сыном Кравкова – Алешей – и, видя его недюжинную талантливость, стал уговаривать отца определить Алешу в гимназию. «Гамназия», до того незнакомое слово, явилась в его представлении как учреждение, где учится сын воинского начальника, Кострубо-Корицкий. Сначала отец не поверил, что сын его может сидеть рядом с сыном такого большого человека, рассердился, принял это за глумление над собою, даже побил Покровского. С трудом разубедили его (понадобилось даже вмешательство самого воинского начальника), и участь Алеши, а с ним и остальных детей была решена. Большую роль сыграла при этом мать. За малейшую провинность отец грозил отдать ребенка в «мальчики». Уже когда второй брат, Василий, был в 6-м классе, давал уроки и тем подрабатывал для семьи средства, с Кравковых, Василия, Александра, Николая и Константина, учившихся в рязанской гимназии, была сложена плата за право учения, что служило огромной подмогой к существованию семьи, состоявшей из 9 детей. Уже с третьего класса Николай Павлович дает уроки, репетируя отставших товарищей и опять-таки помогая семье поднять младшего брата Сережу.

Провинциальная гимназия восьмидесятых годов вряд ли блистала хорошими педагогами; классическая система не могла, конечно, заинтересовать будущего биолога. «По воспоминаниям старшего брата, Николай Павлович характеризуется в гимназическом возрасте как большой шалун и озорник. В силу такого своего темперамента, будучи уже в 6-м классе, Н. П. настолько увлекается охотой, что забрасывает ученье, перестает посещать уроки, и его за неуспешность увольняют из гимназии. Он готовится поступить в гусары вольноопределяющимся. От этого удержал его старший брат Василий, убедивший его снова приняться за ученье и окончить гимназию. Случайно ему попадается в руки книга И. М. Сеченова, он увлекается естествознанием и блестяще кончает гимназию в 1884 году» [99] .

Этот очерк первых двадцати лет жизни Н. П., составленный мною в подлинных выражениях лиц, близко его знавших, ясно показывает, что в тот период, когда складывался юноша, среда не очень-то ему благоприятствовала. Дети П. А. Кравкова пошли в науку не из подражания, не по проложенной дорожке, а вопреки внешним условиям, по внутреннему побуждению. Условия – «nurture» отнюдь не благоприятствовали им, но природа, «nature», победила.

Какова же была та природа, те наследственные особенности темперамента и умственных способностей, которые дети получили от своих родителей и их предков? Об отце мы знаем очень мало. Вот как характеризует его внук: «Павел Алексеевич умер 82 лет от роду; отличался хорошим здоровьем и выносливостью; любил похвастаться своей невосприимчивостью ко всяким заразам (напр., к холере); отличался чрезвычайной аккуратностью (все у него хранилось разложенным по рубрикам с особыми заголовками); в житейских отношениях не умел хитрить; внутренне был грубоват». В биографии Н. П., написанной его вдовой, очевидно, со слов покойного мужа, отцу его посвящаются следующие строки: «Простой, неподкупно честный, строгий исполнитель своего долга, мало разговорчивый, методичный, отец в жизни детей играл мало заметную роль. Безусловно, он не имел никакого влияния на их судьбу, считая, что вывести их в люди он может, устроив «мальчиками» в галантерейный магазин».

Мне кажется, что в семье недооценивали отца. Правда, он не получил образования: воспитывался в кантонистской школе николаевских времен, где обучали только грамоте и военной выправке, без влияния семьи и матери. Даже высокая природная мягкость и интеллигентность при таких условиях не могли найти выхода. Врожденная активность и самостоятельность характера были подавлены и выражались лишь в «неподкупной честности и строгом исполнении долга». Привитые ему при солдатском воспитании условные рефлексы военной дисциплины заставили его принять за издевательство над ним со стороны штрафованного студента предложение отдать сына в «гамназию», где он, сын простого солдата, будет сидеть на одной скамье с сыном воинского начальника. Но ведь он все-таки отдал сына учиться, и не одного только, но всех шестерых, и в течение ряда лет платил за их учение значительную часть своего заработка, хотя знал, что его материальное положение очень облегчилось бы, если бы удалось сразу определить детей в «мальчики» при галантерейном магазине. Да и то обстоятельство, что он из николаевских кантонистов сделался старшим писарем, показывает недюжинные способности: он был одним из немногих выдвинувшихся. И та методичность в исполнении своих обязанностей, о которой пишет внук, есть очень ценное наследственное свойство, за передачу которого его сыновья должны быть очень признательны: без этого свойства трудно быть хорошим ученым или хорошим врачом, без него трудно и учиться. В моем представлении фигура Павла Алексеевича рисуется сходной с обликом отца М. В. Ломоносова, архангельского крестьянина и рыбака, первого в своей деревне ходатая по всем делам, энергичного человека, погибшего в одной из дальних поездок на рыбную ловлю в Ледовитом океане. Много высоких генотипов, обладающих самыми ценными наследственными качествами, рассеяны в широких массах народа и не могут проявиться в яркой форме, задавленные тяжелыми внешними условиями, совершенно искажающими их фенотипы.

Мы живем в великое революционное время, когда упали перегородки между «высшими» и «низшими», когда всякий имеет право дерзать выйти на широкую дорогу деятельности, сообразно своим силам и способностям. В николаевские времена для П. А. Кравкова, исковерканного кантонистской муштровкой, должность старшего писаря была высшей доступной для него формой фенотипного проявления его врожденных способностей; в наши времена эта форма была бы совершенно иною.

О родителях П. А. в его семье ничего не известно. В кантонистские школы отбирались обычно дети-сироты, очень часто евреи или незаконнорожденные, подброшенные неизвестными матерями. На фотографии П. А. не видно ярких черт еврейского типа, нет их и у его детей. Кто были его родители, по-видимому, никто в семье не знал, не знал, кажется, и сам П. А.; всего вероятнее допустить, что он был незаконнорожденным, подкидышем.

О матери Н. П. в семье сохранились совершенно определенные воспоминания: «Евдокия Ивановна Кравкова отличалась незаурядными нравственными качествами. С высоким интеллектом, умная, гордая, самолюбивая, не легко сближавшаяся с людьми, социально выше ее стоявшими, дабы не столкнуться с оскорбительным для нее отношением покровительства, снисходительности, неблагосклонности, – только ей дети обязаны своим образованием. Детей она сама обшивала, стряпала и несла всю черную работу на дому». «Будучи почти безграмотной, едва умея читать и по-печатному подписывая свою фамилию, она прекрасно декламировала французские стихи, вставляя подчас и в обычную речь отдельные французские слова и целые выражения. Вспоминается она несравненной рассказчицей сказок, былин и легенд, которые все дети в тесной, маленькой комнатушке при еле мерцавшей перед образом лампаде слушали, затаив дыхание, с замиранием сердца, вздрагивая от каждого шороха».

Выдающиеся врожденные способности Е. И. Кравковой не подлежат сомнению. Многие из них мы находим и у Н. П., в комбинации с другими, полученными им от отца. Если воспитанная в условиях крепостного права, выданная замуж 15–16-летней девочкой за писаря, она при стесненных материальных условиях смогла себя проявить такой прекрасной матерью, то в условиях современности она, вероятно, попала бы и в высшую школу, могла бы избрать ученую карьеру и, возможно, совсем отказалась бы от семьи или ограничила бы ее одним-двумя детьми, как это делает большинство современных интеллигентных женщин. А ведь Н. П. был ее пятым сыном! Человечество должно быть признательно этой превосходной матери.

Е. И. Кравкова была незаконной дочерью крепостной девушки калужских дворян Писаревых. По современным генетическим представлениям, особый интерес, в смысле передачи наследственных свойств, представляет дед со стороны матери, так как от него можно ожидать передачи талантливому ребенку мужского пола X-хромосомы, играющей важную роль в определении врожденных наследственных свойств. Официально этот дед неизвестен, но, по семейным преданиям, им был известный историк и публицист К. Д. Кавелин. На фотографии членов Литературного фонда в группе выдающихся писателей сороковых годов (в том числе И. С. Тургенев) изображен К. Д. Кавелин, по своей фигуре и чертам лица очень напоминающий покойного Н. П. Кравкова в молодости.

Таким образом, восстановленная нами семейная хроника выдающегося ученого дает нам такой же любопытный генеалогический материал, как семейная хроника А. М. Пешкова-Горького. Родители Н. П. Кравкова – фенотипно незаметные люди оказались носителями в высшей степени ценных генов. Происхождение незаконнорожденной матери Н. П. в полной мере выясняет, откуда ее дети получили гены высокой ценности, а отсутствие сведений о происхождении отца позволяет думать, что и с этой стороны могла быть особенно благоприятная наследственность.

V. Леонид Леонов

Писатель Леонид Максимович Леонов сообщил мне подробные сведения о своей родословной. Он несомненный выдвиженец, из выдвиженческой семьи. Родился в 1899 г. и провел детские годы в Москве, в Зарядье, где его дед имел колониальную лавку и постоялый двор. Серую жизнь мелких торговцев Зарядья Л. М. описал в своем романе «Барсуки». Его дед с отцовской стороны Леон Леонович Леонов (род. в 1845, умер в 1917 г.) был из крепостных крестьян Сергиевского Посада и вышел на волю только в 1861 году. Всю жизнь оставался неграмотным, но счет знал и 49 лет проторговал в одном и том же доме – не любил менять места. Даже из дома почти не выходил, только раз в неделю в баню да по праздникам в Чудов монастырь. Добился некоторого достатка и уважения в округе, извозчики до сих пор помнят его постоялый двор. Внук помнит его крепким, небольшого роста стариком. В молодости выпивал, но внук ни разу не видал его пьяным. Был религиозным, заставлял внука читать Киевский Патерик; иногда всплакнет, слушая. Внука никогда не бил и вообще был характера мягкого при внешней суровости. Любил раздавать милостыню нищим и оборванцам с Хитровки; когда его хоронили, много хитровцев пришло проводить его гроб на кладбище.

Женат он был на крестьянке Пелагее Антоновне (III, 6) также неграмотной. У них было два сына: старший Максим Леонович (IV, 10), отец писателя, и младший Иван (IV, 9). Вначале дед не хотел учить сыновей грамоте; когда Максим стал приставать к отцу, отказал наотрез: «Мы были неграмотны, и ты будешь таким же». Мальчик тайком от отца достал Псалтырь и стал учиться грамоте у дьячка. Позднее дети попали в школу, Максим кончил двухклассную сельскую школу, а Иван какое-то училище для торговых служащих, вроде Московского «Мещанского», где приобрел прекрасный каллиграфический почерк и стал «грамотеем». Иван вернулся в деревню, крестьянствовал, а позднее переехал в город Тарусу и занимал выборные должности. Женился первый раз на крестьянке и второй раз на мещанке г. Тарусы, от которой имеет трех малолетних детей.

Табл. 3. Генеалогия Леонида Максимовича Леонова, (V, 9).

Если деда Л. М. Леонова можно в известной мере назвать выдвиженцем, то для отца его такая квалификация уже не подлежит сомнению. Л. М. называет его «крестьянским поэтом-самоучкой, журналистом». Сначала он был репортером в «Раннем утре» и «Русском слове» и писал стихи, был председателем Суриковского литературно-музыкального кружка. В 1905 году принял участие в революционном движении, печатал и распространял прокламации и подпольные газеты, многократно бывал арестован и сидел в тюрьме. В семье его за это называли «арестантом». В 1910 году он был сослан в Архангельскую губернию и здесь решил основать газету; приступив к изданию ее, он имел в кармане всего 11 рублей 50 к.

И все-таки дело пошло, и до сих пор устроенная им типография является лучшей в городе.

Несмотря на свою революционность, Максим Леонович был человеком мягким, «примиренцем». Первая его жена, Федосова, была родом из Архангельска, куда он ездил свататься из Москвы; от этого брака было пять детей (V, 9–13), из которых трое умерло: младший сын от скарлатины (2 лет), дочь Елена – от дифтерита 8 лет, и сын Николай, от воспаления мозга после ушиба головы и падения в реку (10 лет). Старший сын Леонид Максимович (V, 9), писатель, его брат Борис (V, 11), поверитель палаты мер и весов, – оба физически здоровые, крепкие, сильные молодые люди.

Мать писателя М. П. Леонова получила образование в пансионе и была в молодости красивой живой женщиной. Ей пришлось перенести нелегкую трудовую жизнь, в особенности когда муж-революционер, подолгу сидевший по тюрьмам, а затем сосланный в Архангельск, совсем оставил семью. На ее попечении оказались пятеро малолетних детей. Правда, материально помогали оба деда, но заботы о воспитании лежали на матери, которая всячески стремилась дать им образование. Обоих оставшихся в живых сыновей она поместила сначала в городское училище. Когда Леонид успешно закончил, школу, его отправили к родным в деревню, но мать хлопотала о дальнейшем образовании, вызвала мальчика по телеграфу на конкурсный экзамен и поместила в 3-ю Московскую гимназию. Расходы увеличились, надо было самой зарабатывать; она служила кассиршей. Всю жизнь отдала детям.

Родословная матери Л. М. Леонова нам известна полнее, чем родословная его отца. Род Петровых ведет начало от Петра Дорофеевича Петрова, крепостного крестьянина деревни Еськино Любименского уезда Ярославской губернии. В семье рассказываются легенды о его физической силе и храбрости. Был охотником, ходил один на медведя. Однажды поймал медвежонка и подарил встретившемуся на дороге «чужому» помещику. Когда «свой» барин об этом узнал, разгневался, заковал провинившегося богатыря в «рогатку». Тот упросил кузнеца расковать его на ночь, сходил в лес за вторым медвежонком, снова заковался и с рогаткой поднес медвежонка барину.

П. Д. много зарабатывал своим промыслом – доставлением своих и сибирских рябчиков в Москву. В начале XIX века он откупился от помещика, выстроил в деревне большой дом в два этажа. Дом существует и поныне и поражает своими размерами среди деревенских изб: сложен из огромных бревен, наверху – 5 комнат, внизу омшаник и прочие службы. Все диву дивовались постройке. Был он старообрядцем, грамотным. Нашлась его большая переписка, интересные письма к нему сына Якова. Сохранился и писанный масляными красками портрет: красивое живое лицо с огромными выразительными глазами; так Васнецов писал апостолов.

О сыновьях Василии (II, 1) и Якове (II, 2) сведений не сохранилось; по-видимому, они крестьянствовали в отцовском доме и придерживались старой веры.

У В. П. Петрова было 4 сына, из которых, однако, только трое оставили потомство. Андрей Васильевич был сельским «грамотеем», любил писать письма. Племянница называет его в письмах «олимпийским дядюшкой». Был крепкий «головастый» человек, торговал неудачно, жил и умер (в 1906 г.) в деревне. Жена его Вера Семеновна, из старообрядческой семьи, в доме устроила молельню, собрала много старых книг и икон. У них было пять сыновей и две дочери: 1) Сергей Андреевич – служил приказчиком в лавке, алкоголик, оставил двух беспризорных сыновей, из которых младший «глуповат», но, может быть, не от природы: его ребенком бык поднял на рога. 2) Петр Андреевич (IV, 3), тоже алкоголик, был десятником, трое детей. 3) Алексей Андреевич (IV, 4), аккуратный служака, работает в транспортной конторе, выпивает умеренно. Любит книгу, имеет библиотеку. Женат, бездетен. 4) Николай Андреевич (IV, 5) – сторож. Любит литературу, знает наизусть много поэм Некрасова, Пушкина. Бессемейный. 5) Василий Андреевич (IV, 6) – был писарем, оставил прекрасную библиотеку в полном порядке. Был убежденным атеистом, читал Ренана. Не пил. Его сын, коммунист (V, 8), занимал должность председателя волисполкома, был любим населением, но запьянствовал и за дебоши исключен из партии. 6) Ольга Андреевна (IV, 7) – вековуша. Несмотря на преклонный возраст работает в поле, как рядовая крестьянка. Прекрасно декламирует наизусть «Евгения Онегина», «Русские женщины». Порой собирает для работы подростков и занимает их чтением наизусть пушкинских «Песен западных славян». 7) Анна Андреевна (IV, 8) замужем за Б. М. Леоновым, братом писателя (V, 11).

Другой сын В. П. Петрова – Александр Васильевич (III, 1) – имел галстучное дело в Москве. Его внучка – Анна Евгениевна Петрова (V, 1) – получила высшее образование, работала в Париже и потом в Москве, была первой женщиной, получившей в Московском университете золотую медаль за студенческую работу, так что факультету пришлось хлопотать перед министром Кассо об особом разрешении о выдаче медали женщине вопреки всяким прецедентам. В настоящее время она занимается психологическими исследованиями и состоит доцентом I М. Г. университета, опубликовала ряд интересных работ по психологии; ее племянница – дочь сестры Л. Е. Прасоловой – студентка I М. Г. университета (VI, 1).

Петр Васильевич Петров (III, 7), отец матери писателя, был тоже несомненным выдвиженцем, по отзыву внука. Колоссального роста, веса и силы – гнул серебряные рубли. Он вышел из деревни, поселился в московском Зарядье, открыл торговлю всяким браком. Особенно набожным не был, перешел в православие, по-видимому, из практических соображений. Читал газеты («Раннее утро») и следил за политикой. Замечательно играл в шашки. Крутой, суровый характер, вспыльчивый. В зрелом возрасте пил запоем. Много культурнее другого деда Л. Леонова (III, 4), большой хлебосол: на праздниках собирал много гостей даже во фраках и цилиндрах. Внучат любил и заботился о них, никогда не бил. Умер в 1918 г. от удара, 70 лет от роду. Жена Петра Васильевича, Марья Ивановна Петрова (III, 8), жива до сих пор (75 лет). Здоровая, общительная, с мягким характером. Любит книгу, до сих пор читает газеты. Очень религиозна. Трудно ей было ладить с дедом. Из семьи московских купцов Зениных.

У Петра Васильевича и Марьи Ивановны Петровых, кроме матери Л. М. Леонова, было еще две старших дочери. Старшая – Надежда Петровна Кульчицкая – вдова, была замужем за белостокским чиновником, имела двух детей, из которых младший сын был слабым, рахитиком, болезненно религиозным, вообще ненормальным; умер в 1916 году 25 лет от роду. Ее вторая сестра, Екатерина, была также психически ненормальной. Порой отказывалась от пищи, откладывала ее для мышей, которых очень любила. Прорицала, ее считали блаженной. Умерла в 1902 году.

Мы видим здесь яркую картину постепенного выдвиженчества двух семей. В некоторых ветвях они до сих пор тесно связаны с крестьянством. Но другие ветви, начиная с третьего поколения, переходят в город и прочно здесь устраиваются. Старшие Петровы еще старой веры, крепкие, физически здоровые, даже могучие люди, хотя с большой склонностью к алкоголизму. Окружающая среда дает только один способ выдвинуться – торговлю, которая и выводит их в город. Но даже у оставшихся в деревне членов семьи Петровых мы видим высокое развитие интеллектуальных способностей – развитие центра речи и логического мышления. Оно сказывается в их ранней грамотности – еще Петр Дорофеевич Петров, крепостной крестьянин начала XIX века, грамотей, пишет и получает письма. Его внуки и правнуки любят книгу: читают газеты, следят за политикой; Андрей Васильевич – «олимпийский дядюшка», его сын, Василий Андреевич-деревенский атеист, читающий Ренана. Дочь, Ольга Андреевна, на полевых работах занимает подростков, декламируя им на память лучшие произведения Пушкина. Отец Л. М. Леонова сам писатель, поэт и революционер, редактор газеты, председатель Суриковского кружка. Если бы эта семья развивалась в другой среде, то, может быть, многие члены ее достигли бы широкой известности и сумели бы в более совершенной форме проявить в фенотипе свой ценный генотип. Для евгениста эта родословная представляется не менее богатой с генотипической точки зрения, чем помещичьи дворянские семьи, давшие крупных талантов. И нам отнюдь не приходится удивляться тому, что в последних поколениях она дает нам такого талантливого своеобразного молодого писателя, как Л. М. Леонов, и женщину-доцента А. В. Петрову. Может быть, генотипно они и не более одарены от природы, чем некоторые из их близких предков, но развились они в иных условиях, в иной среде, более благоприятной для фенотипного проявления их генотипа.

Алкоголизм многих старших членов родословной является как будто не причиной, а следствием неполного проявления ценных наследственных способностей. Когда могучая физическая сила и высокий интеллект не могут найти в окружающих их условиях сколько-нибудь полного применения, их избыток находит выход в алкоголизме. Несколько случаев психической ненормальности, в особенности в семье Петра Васильевича Петрова (IV, 14 и V, 14), по-видимому, никакого отношения к алкоголизму П. В. не имеют: он начал пить после рождения младшей дочери. В этом отношении родословная Петровых – Леоновых напоминает родословные всех крупных талантов, не исключая А. С. Пушкина и Л. Н. Толстого, в семьях которых мы ведь также наблюдаем психически больных. С точки зрения генетики это обстоятельство легко находит себе объяснение: гены, необходимые для развития психического таланта, в известных комбинациях с другими генами создают генотип психически больного.

VI

В заключение привожу краткие сведения по родословным некоторых писателей, выдвиженцев нового времени. Я пользуюсь главным образом сборником автобиографий современных русских писателей, изданным изд-вом «Современные проблемы», Москва, 1926.

Приходится очень пожалеть о том, что большинство авторов, принявших участие в этом сборнике, совершенно не знакомо с задачами евгеники и проблемой наследственности. Большинство из них в своих автобиографиях ограничивается рассказами об индивидуальном развитии своего фенотипа. Какой-нибудь учитель, научивший грамоте, писатель, оказавший влияние своими произведениями, представляются этим авторам гораздо более заслуживающими упоминания, чем их родители, передавшие им самое ценное – гены. Во многих биографиях родители вовсе не упоминаются. Иногда мельком отмечается, что отец был «крестьянин», а о матери в большинстве случаев – ни слова. Только в редких случаях писатель говорит о своем деде, и такие биографии особенно интересны, несмотря на краткость. Вот что сообщает, напр., о своем происхождении С. Т. Григорьев:

...

«Мой прадед – Патрикий – «царев ямщик», приписан был к Хотиловскому Яму – в молодости: балагур, гусляр и песенник, под старость – знахарь и колдун. Куженкина деревня на Петербургском шоссе до сей поры помнит Патрашку-колдуна и зовет нас, его потомков, Патрашкиными. Дед мой, Григорий Патрашкин, в навигацию ходил за водолива (лоцмана) на барках Тихвинской системы по «канавам», в другое время плотничал. Пловец отличный и рыбарь: с острогой, ночью, с лодки, при костре. Отец мой, Тимофей Григорьев, был паровозным кочегаром на Рыбинской дороге, откуда, уже будучи женат на моей матери, Марине, дочери путевого сторожа, Андрея Будки (у Бологого), перешел на постройку Сызранско-Моршанской дороги; тут он получил паровоз, и, в должности машиниста, ездил на нем 25 лет, сделав за это время около 500 000 километров, т. е. обогнув 15 раз землю по экватору. В год своего 25-летнего юбилея отец мой попал под паровоз и, получив тяжелое увечье, оставил службу. Он был страстный читатель и с непонятной мне тогда гордостью говорил, что на его учение было в итоге истрачено на копейку бумаги и на грош гусиных перьев».

Любопытна также автобиография Всеволода Вяч. Иванова:

...

«Родился в поселке Лебяжьем Семипалатинской области на краю Киргизской степи – у Иртыша. Мать, Ирина Семеновна Савицкая, родом из ссыльно-каторжан польских конфедератов, позднее смешавшихся с киргизами. Отсюда мое инородческое, да и у всех сибирских казаков много монгольского. Отец, Вячеслав Алексеевич, «незаконнорожденный» сын туркестанского генерал-губернатора (фамилию запамятовал, кажется, Кауфман) от экономки Дарьи Бундовой. Отец воспитывался в приюте, оттуда бежал и стал приисковым рабочим. Позднее он самоучкой сдал на сельского учителя, – он знал семь восточных языков, но его судьба неудачна случайно – молодого совсем его убил брат мой Палладий».

Это не единственный случай «незаконного рождения» в рассматриваемом сборнике. Д. А. Крептюков рассказывает о себе:

...

«Мать – покрытка. Сынок – безбатченко. Сначала – учитель – не то дьяк из кладбищенской церкви, не то тот самый, на долю которого лампадки тушить доставалось. Детские игры – на левадах, в лесках, в ярах под Сквирой. Беспримерный, безгранично любимый Вакула Выхрестенко – друг и товарищ буйного детства. Мать – мелкая поденщица, промышлявшая стиркой, перед праздничным варевом, работой на огородах».

Кто отец, конечно, неизвестно. Немного известно о родословной поэта Сергея Есенина. Его отец был бедный крестьянин, а семья многочисленная, и поэтому Сергей с двух лет был отдан на воспитание довольно зажиточному деду со стороны матери. О деде сам он дает такой отзыв:

...

«Это был удивительный человек. Яркая личность, широкая натура, «удивительный мужик». Дед имел прекрасную память и знал наизусть великое множество народных песен, но главным образом – духовных стихов…»

И далее:

...

«Дед мой, замечательный человек, был старообрядческим начетчиком. Книга не была у нас совершенно исключительным и редким явлением, как во многих других избах. Насколько я себя помню, помню и толстые книги в кожаных переплетах. О воспитании внука дед говорил: «Плох он будет, если не сумеет давать сдачи». И то, что я был забиякой, его радовало. Вообще крепкий человек был мой дед. Небесное – небесному, а земное – земному. Недаром он был зажиточным мужиком».

Про бабушку свою (мать матери) он рассказывал следующее:

...

«Бабка, которая меня очень баловала, была очень набожна, собирала нищих и калек, которые распевали духовные стихи. С восьми лет бабка таскала меня по разным монастырям, из-за нее у нас вечно ютились всякие странники и странницы».

Характеристика обоих родителей матери, конечно, скудная, но все же можно заключить из нее, что дед был выдвиженцем.

Я счел возможным привести эти немногие данные в надежде, что написанные мною строки обратят на себя внимание наших выдвиженцев. Может быть, пока еще не поздно, они постараются собрать, сведения о своих ближайших предках и сами сравнят их с окружающей средой: были ли они рядовыми или выдвигались из среды по уму и характеру? Очень важно при этом обратить внимание на характеристику родителей матери. Это не случайность, что у М. Горького и дед и бабка со стороны матери были такими замечательными выдвиженцами, что дедом Кравковых по матери был Кавелин, что Есенин выдвигает также родителей своей матери. Генетики знают, что только мать, а не отец, передает своему сыну X -хромосому, которую сама она получила от отца или матери. С этой X -хромосомой она передает сыну иногда тяжелые наследственные заболевания, как, напр., кровоточивость – гемофилию, а вместе с тем, вероятно, и многие высокие душевные качества, способности, таланты. И так как эти способности обычно проявляются особенно ярко в фенотипе мужчин, то внук нередко бывает наиболее похож на отца своей матери. Рассмотренные нами генеалогии выдвиженцев ярко характеризуют богатство русской народной массы ценными генами. Отец, мать, оба деда и бабка М. Горького, мать, а может быть, и отец Кравковых, дед и бабка Есенина – все были незаурядными, высоко одаренными от природы людьми. В жизни своей они проявили лишь в слабой степени свои наследственные способности, и в этом виновата внешняя среда: крепостнический строй царского абсолютизма не дал возможности этим ценным генотипам облечься в соответствующую фенотипную форму. Мы видим здесь особенно наглядно огромное значение социальной среды, гальтоновского принципа «nurture». Перед современной социальной гигиеной, приобретающей в настоящее время в СССР широкое распространение, стоит огромная благодарная задача: дать возможность выжить и в полной мере физически развиться рождающимся детям. Если бы во времена, когда создавалась семья бабушки М. Горького, социальная гигиена в области охраны материнства и младенчества была поставлена на большую высоту, не умерли бы 15 детей из рожденных ею 18, и, может быть, теперь род Кашириных гордился бы не одним Максимом Горьким. Его братья и сестры, братья и сестры Ф. И. Шаляпина также погибли от недостатка ухода; это вина социального строя того времени. И Горький, и Шаляпин, и Есенин не получили школьного образования, соответствующего их высоким способностям. Может быть, благодаря их исключительной одаренности они дали нам из-за этого не меньше, чем дали бы в том случае, если бы им удалось нормально закончить среднюю и высшую школу. Но при меньшей природной одаренности они без хорошей школы могли бы фенотипически недоразвиться. Может быть, двоюродный брат Горького, А. М. Каширин, при других условиях, при других школах, не остался бы бродягой, а нашел подходящее место и оказался бы фенотипно полезным человеком. Было бы величайшим преступлением со стороны евгеники недооцениватъ огромного значения социальной гигиены, физической культуры и воспитания. С точки зрения евгеники каждый социальный строй оценивается прежде всего в связи с тем, в какой мере он обеспечивает полное фенотипное проявление всех ценных наследственных особенностей генотипов. Что касается генотипного состава русского народа, то рассмотренные нами генеалогии убеждают нас, что он обладает очень хорошими генами. Не из отобранных слоев интеллигенции, аристократии и крупной буржуазии вышли Горький, Шаляпин, Кравков и Есенин, а из глубины народных масс. Оказалось, что нам не приходится для объяснения ценности их генотипов прибегать к гипотезе их возникновения мутационным порядком. Их генотипы – лишь счастливые комбинации генов, широко рассеянных в массах русского народа. Основные наследственные способности гения – энергия, работоспособность, предприимчивость, творчество в связи с физическим здоровьем и выносливостью – являются характерными для значительного % народных масс и закреплены длительным отбором в борьбе за существование в течение тысячелетней истории. Гены, усиливающие развитие мозгового центра речи и связанных с ним способностей логического мышления в его разнообразных оттенках, практически, может быть, не очень высоко оценивались в главной массе крестьянского населения, и несложный обиход крестьянского хозяйства не давал носителям этих генов возможности проявить их фенотипно в достаточно яркой форме, Если носители этих генов обладали одновременно и ценными генами темперамента – энергией и предприимчивостью, – они уходили в город, создавая здесь прежде всего городскую интеллигенцию. Обособление так наз. высших классов – аристократии, духовенства, буржуазии и городской интеллигенции – путем отбора из общей, главным образом крестьянской и рабочей, массы населения у нас началось лишь в очень недавнее (по биологическому летосчислению) время. Биологически эти «высшие» классы были обособлены от крестьянской массы далеко не полно и благодаря смешанным бракам (по большей части, конечно, юридически «незаконным»), гены – усилители мозгового центра речи и высших способностей логического мышления – непрерывно вливались обратно в породившую их крестьянскую массу. Вероятно, немало незаконнорожденных детей оставили А. С. Пушкин, М. Ю. Лермонтов, А. Герцен и Л. Н. Толстой во времени их бурной молодости, когда они, по выражению А. С. Пушкина, «приносили жертву Бахусу и Венере, волочась за хорошенькими актрисами и субретками» и, конечно, также за крестьянскими красавицами [100] . Такие краткие связи быстро ими забывались, и они сами при жизни могли не знать, что у них есть дети, может быть, крепостные крестьяне, как не знал Нехлюдов в «Воскресении», что от него родился ребенок. Много влилось в русское крестьянство и инородческой крови, напр., в 1812 году, когда пленные французы с их высоко развитыми центрами речи распространялись по всей России, доходили даже до Балахны, родины деда и бабки Горького. Крепки были цепи, сковывавшие в течение веков русское крестьянство, и высока была стена, отделявшая его в социальном смысле от привилегированных классов. Но в биологическом отношении этой перегородки не существовало, и народная масса, богатая ценными генами темперамента, все время впитывала в себя и гены – усилители высших интеллектуальных способностей. Поток выдвиженцев – талантов и гениев, идущий из глубины русской народной массы, показывает, что она обладает драгоценным «генофондом».

Русский евгенический журнал Н.К. Кольцова. За 1922–1930 годы вышло 7 томов

Том I. Под редакцией Н. К. Кольцова. Госиздат, 1922–1924. Обложка с фрагментом родословной Ч. Дарвина – Ф. Гальтона. Вып. 1-й, 1922, 1500 экз.; вып. 2-й, 1923, 3000 экз.; вып. 3-4-й, 1924, 2000 экз.

Том II. РЕЖ, издаваемый при участии Русского Евгенического Общества. Под редакцией Н. К. Кольцова и Ю. А. Филипченко 6 раз в год. Госиздат, М., 1924. Простая обложка. Вып. 1-й, 2000 экз.; вып. 2-3-й, 2200 экз. [Общего оглавления нет; заявленных 4, 5, 6-го вып. – нет.]

Том III. Под редакцией Н. К. Кольцова, П. И. Люблинского и Ю. А. Филипченко (ответ. ред. Н. К. Кольцов). М.-Л. Госиздат. 1925, Вып. 1-й – 1000 экз.; вып. 2 – 1225 экз. [В оглавлении вып. 3-4-й – не указан.]

Том IV. Госиздат. 1926. Вып. 1-й; вып. 2-й; вып. 3-4-й – по 1000 экз.

Том V. 1927. Вып. 1-й; вып. 2-й; вып. 3–4 – по 1000 экз. [Без общего оглавления.]

Том VI. Главнаука, Госиздат. 1928. Вып. 1-й – 1500; вып. 2-3-й – 1200; вып. 4-й – 1200 экз.

Том VII. 1929–1930. Вып. 1-й – 1000; вып. 2-3-й – 1000; вып. 4-й – 1200 экз.

СОДЕРЖАНИЕ

Том I, вып. 1-й, 1922.

Отдел I.

Н. К. Кольцов. Улучшение человеческой породы – 3–27.

Т. И. Юдин. Наследственность душевных болезней (История и современное состояние вопроса) – 28–38.

А. В. Горбунов. Влияние мировой войны на движение население Европы – 39–63.

Н. К. Кольцов. Генеалогия Ч. Дарвина и Ф. Гальтона – 64–73.

A. С. Серебровский. Генеалогия рода Аксаковых (По посмертным бумагам С. И. Гальперин) – 74–81.

B. В. Бунак. Евгенические опытные станции, их задачи и план их работ – 82–97.

Отдел II. В. В. Бунак. О деятельности Русского Евгенического Общества за 1921 г. – 99–101. Рефераты 14 немецких работ и книг по наследственности у человека и евгенике – 102–105 (Т. Ю.)

Том I, вып. 2-й, 1923.

Отдел I.

A. С. Серебровский. О задачах и путях антропогенетики – 107–116.

Т. И. Юдин. Учение о конституциях в патологии и его значение для евгеники – 117–136.

B. В. Бунак. Методы изучения наследственности у человека. Критическое исследование. С 9 таблицами – 137–200.

М. В. Волоцкой. О половой стерилизации наследственно дефективных – 201–222.

В. В. Бунак. Новые данные к вопросу о войне, как биологическом факторе – 223–232.

Отдел II.

Н. К. Кольцов. Потери в составе населения Европы в годы мировой войны – 233–234. М. В. Волоцкой. Антропотехническое проекты Петра I (историческая справка) – 235–236.

Г. В. Соболева. Несколько данных из био-санитарной статистики детских домов г. Москвы – 236–238.

В. В. Бунак. Об использовании био-санитарных данных архивов педагогических, лечебных и т. п. учреждений – 238–239.

Отдел III. Рецензии и статьи Н. К. Кольцова, Т. И. Юдина, В. В. Бунака – 240–250.

Том I, вып. 3-4-й, 1924.

Отдел I.

Н. К. Кольцов. Генетический анализ психических особенностей человека – 253–307.

Н. Чулков. Род графов Толстых – 308–320.

A. Г. Галачьян и Т. И. Юдин. Опыт наследственно-биологического анализа одной маньякально-депрессивной семьи – 321–342.

Б. Н. Маньковский . К наследственности пароксизмального паралича – 343–347.

B. В. Бунак. К антропометрической характеристике потомства сифилитиков – 348–357.

В. В. Бунак. Несколько данных по био-антропологии мари (черемис) – 358–362.

Отдел II. Евгенические заметки

Ю. А. Филипченко. Шведский государственный институт расовой биологии – 363–364.

Ю. А. Филипченко . Руководящие положения немецкого Общества расовой гигиены – 364–366.

Том II, вып. 1-й, 1924.

Отдел I.

Н. К. Кольцов. Влияние культуры на отбор в человечестве – 3–19.

Ю. А. Филипченко. О влиянии скрещивания на состав населения – 20–27.

Т. И. Юдин. Сходство близнецов и его значение в изучении наследственности – 28–49. М. В. Волоцкой. К истории евгенического движения: книга В. М. Флоринского «Усовершенствование и вырождение человеческого рода» 1866 г. – 50–55.

Исаак Шпильрейн. Об одном случае наследственного дефекта – 56–57.

Отдел II.

М. В. Волоцкой. Евгенические заметки – 58–60.

Г. Лундборг. Шведский институт расовой биологии – 61–62.

Б. Вишневский. Вторая международная выставка по евгенике – 63–65.

В. В. Бунак. Из отчета деятельности Русского Евгенического Общества за 1922 г. – 66–67.

Отдел III. Критика и библиография – 68–72.

Том II, вып. 2-3-й, 1924.

Отдел I.

Г. П. Сахаров. Внутренняя секреция и наследственность – 75–102.

В. Геккер. О наследовании музыкальных способностей – 103–116.

В. В. Сахаров . Разбор музыкальных генеалогий, собранных на евгеническом семинарии проф. Н. К. Кольцова – 117–125.

Т. И. Юдин и Ф.Ф. Детенгоф. Опыт генетического анализа схизоидного комплекса – 126–141.

B. В. Бунак. Материалы для сравнительной характеристики санитарной конституции евреев – 142–152.

C. С. Вермель. Преступность евреев – 153–158.

Н. К. Кольцов . Новейшие попытки доказать наследственность благоприобретенных признаков – 159–167.

Отдел II.

Г. В. Соболева. Из посемейных обследований в Звенигородском уезде – 168–170.

Н. К. Кольцов. Размножаемость во Франции – 171–174

Отдел III. Критика и библиография – 175–180.

Том III, 1925, вып. 1-й.

Отдел I.

П. И. Люблинский, проф. Евгенические тенденции и новейшее законодательство о детях – 3–29.

Ю. А. Филипченко. Евгеника в школе – 31–35.

B. П. Осипов, проф. К вопросу о мерах физического оздоровления потомства – 37–44.

C. Н. Давиденков , проф. К классификации и генетике семейных нейродистрофий – 45–60.

Ю. А. Нелидов. О потомстве барона Петра Павловича Шафирова (с таблицей) – 61–65.

Н. В. Попов и О. В. Красовская. Случай самоубийства в дегенеративной семье – 67–71.

Отдел II.

Н. К. Кольцов. Евгенические съезды в Милане в сентябре 1924 г. – 73–78.

Современное состояние вопроса о стерилизации в Швеции – 78–81.

Евгеническая стерилизация в Германии – 81–82.

Размножение семей американских студентов – 82–84.

Новости евгенического движения – 84–85.

Отчет о деятельности Р.Е.О. за 1924 год – 85.

Отдел III.

Новые журналы – 87–88.

Заграничные популярные сводки по евгенике – 88–90.

Новые работы по вопросам наследственности приобретенных свойств – 91.

Новые книги – 92–95.

Том III, 1925, вып. 2-й.

Отдел I.

Томас Морган. Наследственность у человека (Пер. Е. К. и М. Е. Эмме) – 99–114.

Г. Д. Патлис (Харьков). К наследственности клешнеобразной аномалии конечностей у человека (с 11 рис. и 1 генеалогической табл.) – 115–119.

В. В. Бунак. О смешении человеческих рас – 121–138.

Отдел II. Ю. А. Филипченко . Обсуждение норвежской евгенической программы на заседании Ленинградского Отделения Р.Е.О. – 139–143.

Отдел III.

Новые журналы – 145–150.

Новые книги – 150–152.

Том IV, 1926, вып. 1-й.

Отдел I.

Г. В. Соболева. Результаты обследования 105 пар близнецов г. Москвы (с 6-ю таблицами) – 3–22.

В. В. Бунак. О морфологических особенностях одно– и двуяйцевых близнецов – 23–51.

Отдел III. Новые журналы – 53–60

Том IV, 1926, вып. 2-й.

Отдел I.

П. И. Люблинский. Современное состояние евгенического движения – 63–75.

A. М. Терешкович. Наследственность у преступников – 76–84.

Отдел II.

Е. З. Строгая. К вопросу о наследовании музыкальных способностей – 85–88.

B. К. Хворостухин и В. К. Хворостухина. К вопросу о нормальной продолжительности жизни людей в XVII и XIX веке – 88–92.

Отдел III.

Новые журналы – 93–94.

Новости евгенической литературы – 95–100.

Том IV, 1926, вып. 3-4-й.

Отдел I.

Н. К. Кольцов. Родословные наших выдвиженцев – 103–143.

П. И. Люблинский. Рождаемость и проблема населения в современном обществе – 144–177.

Отдел III.

Новые журналы – 178–182.

Новые книги – 183–188.

Том V, вып. 1-й, 1927.

Отдел I.

Н. П. Чулков. Генеалогия декабристов Муравьевых – 3–20.

П. Ф. Рокицкий. Бакунины – 21–24.

З. Г. Франк-Каменецкий. О своеобразной наследственной форме глаукомы в Иркутской губернии – 25–36.

Отдел II.

Программа практической евгенической политики – 37–40.

Р. Ф. Мадрен. Распределение изоааглютинина в Китае. Сообщение о 1500 исследованиях кровяных групп – 41–43.

Г. В. Соболева . К вопросу о расовой изогемоагглютинации у китайцев – 44.

П. Л-ский. Проект норвежского закона об иммиграции – 45–46.

Том V, вып. 2-й, 1927.

Отдел I.

Проф. П. И. Люблинский. Брак и евгеника (О контроле над здоровьем лиц, вступающих в брак) – 49–89.

Отдел II.

Д-р Д. И. Ласс. Брак и деторождение (По анкетным материалам одесских вузов) – 90–92.

Проф. Кутанин. Отчет о работе Саратовского отделения Русского Евгенического Общества – 93–96.

Отдел III.

Новые журналы – 97–100.

Новые книги – 101–103.

Том V, вып. 3-4-й, 1927.

Отдел I.

В. В. Аксенов. К вопросу о наследственности синдактилии у человека – 105–112.

В. Золотарев. Родословные А. С. Пушкина, гр. Л. Н. Толстого, П. Я. Чаадаева, Ю. Ф. Самарина, А. И. Герцена, кн. П. А. Кропоткина, кн. С. Н. Трубецкого. С 6 генеалогическими таблицами – 113–132 (Приложения: 6 таблиц).

Проф. Н. В. Попов . К вопросу о связи одаренности с душевными болезнями (По поводу работ д-ра Сегалина и др.) – 133–154.

Отдел II. П. И. Люблинский. Новое в вопросе о стерилизации дефективных – 155–162.

Отдел III. Новые журналы – 163–171.

Том VI, выпуск 1-й, 1928.

Отдел I.

А. В. Горбунов – Размножаемость московской интеллигенции по данным анкеты Русского евгенического о-ва – 3–53.

Отдел II.

М. П. Кутанин – Отчет о деятельности Саратовского отделения Русского евгенического о-ва за 1925 год – 54–55.

С. Н. Давиденков – Генетическое бюро при М.О.Н. и П. – 55–56.

Отдел III. Новые журналы – 57–59. Новые книги – 59–63.

Том VI, выпуск 2-3-й, 1928.

Отдел I.

Я. Я. Рогинский – Учение о характере и эволюция – 65–106.

Ю. А. Нелидов и Н. К. Эссен – Предки и потомки академика Карла-Эрнста Бэра – 107–119 (К столетнему юбилею со дня избрания К. Э. фон-Бэра академиком.)

Отдел II. К. Гурвич . – Указатель литературы по вопросам евгеники, наследственности и селекции и сопредельных областей, опубликованной на русском языке до 1/I-1928 г. – 121–143.

Том VI, выпуск 4-й, 1928.

Отдел I.

Д. Н. Жбанков.  – Потомство выдающихся людей – 145–163.

Н. К. Кольцов.  – О потомстве великих людей – 164–177.

B. Золотарев.  – Декабристы (Опыт анализа наследственных задатков) – 178–195.

Н. К. Кольцов.  – Два случая наследственной аномалии пальцев – 196–202.

C. В. Любимов.  – Предки графа Витте – 203–213.

Отдел II. Наследственность при генуинной эпилепсии – 214.

Том VII, Выпуск 1-й, 1929.

Отдел I.

П. И. Люблинский . Охрана материнства и развод – 3–38.

Т. И. Юдин и М. Н. Ксенократов. Зависимость клинического течения маниакально-депрессивного психоза от особенностей наследственной структуры личности (Клинико-генеалогическое исследование) – 39–62.

Отдел II. Деятельность Генетического бюро при Московском обществе невропатологов и психиатров – 63–68.

Том VII, выпуск 2-3-й, 1929.

Отдел I.

Н. К. Кольцов . Задачи и методы изучения расовой патологии – 69–87.

Г. В. Соболева. Заикание как наследственное заболевание – 88–107.

С. Г. Левит и Н. Н. Малкова. Новая мутация у человека – 106–112.

Отдел II. Краткий отчет о деятельности Общества по изучению расовой патологии и географического распространения болезней – 113.

Отдел III. Новые журналы – 114–116.

Том VII, Выпуск 4-й, 1930.

Отдел I.

В. В. Бунак. Термин «раса» в зоологии и антропологии – 117–132.

В. В. Аксенов. О семейном гигантизме – 133–143.

Отдел II.

Г. В. Соболева . Врожденное отсутствие зубов – 144–146.

П. Ф. Рокицкий . Редкое искусственное уродство рук и ног – 147.

П. Ф. Рокицкий . Удлинение жизни немецкого населения – 148.

Глава III БЮРО ПО ЕВГЕНИКЕ

Покинем на время Кольцова и Москву и переместимся в Петроград.

«Основными вопросами, занимавшими все наше внимание, были два: о русской интеллигенции и об ее наиболее одаренных представителях, которых благодаря этому можно подвести под категорию талантов», – писал Юрий Александрович Филипченко (1882–1920) [101] , организатор и глава кафедры генетики Петроградского университета и Бюро по евгенике, излагая евгеническое кредо в статье «Интеллигенция и таланты».

В интересе к изучению количественных признаков статистическими методами, обращенном на человека, заключен исток его евгенической деятельности. При поддержке А. Е. Ферсмана он организовал Бюро по евгенике, подразделение Комиссии по изучению естественных производительных сил России при Российской академии наук. Филипченко занялся учетом интеллектуального потенциала страны (а также анализировал радикальные евгенические программы). Он провел обследование ученых Петрограда и статистический анализ членов Императорской академии наук в Санкт-Петербурге за 80 лет [102] . Главной работой этого цикла стала статья «Интеллигенция и таланты» [103] . Бюро издавало «Известия», с 1922 по 1930 год вышло 8 выпусков.

Чисто государственными мерами для поддержания достаточной численности как рядовой интеллигенции, так и ее высоко одаренного ядра, утверждал Филипченко в статье «Интеллигенция и таланты», следует признать: уничтожение всех тех барьеров правового, экономического и идейного характера, которые мешают переходу в ряды интеллигенции выходцев из различных классов общества; количественная политика населения, поощряющая размножение представителей всех классов, кроме явно дефективных элементов; поощрение размножения интеллигенции.

В статье «Наши выдающиеся ученые» Филипченко формулирует убеждение, которое привело его к занятиям евгеникой: «лица, которых можно признать выдающимися учеными, делаются такими не под влиянием своих собственных усилий или каких-либо случайных обстоятельств, а под влиянием той силы, которая больше всего делает каждого из нас тем, что он есть, т. е. наследственности. Подобно многому другому, и выдающиеся ученые рождаются, а не творятся».

Медико-евгеническая программа Филииченко, включавшая изучение наследственности образованного класса путем анкетных обследований, генетическое и евгеническое просвещение, подачу советов евгенического характера, исключала вмешательство в структуру естественно сложившихся работоспособных биологических систем. Таким образом, она, как и программа Кольцова, существенно отличалась от одновременной американской магистральной евгеники с расистскими и антииммиграционными предпочтениями.

Филипченко и Кольцов, принадлежа к одному поколению, с разницей в 10 лет, и занимаясь близкими, но не совпадающими, научными проблемами, имели ряд черт сходства, – но и различия.

Филипченко был близок к социалистам-революционерам, участвовал в событиях 1905 года, был арестован и в тюрьме готовился к государственным экзаменам.

Кольцов симпатизировал народным социалистам. В 1920 году он допрашивался по делу «Тактического центра» и был приговорен к смертной казни. Кольцов провел в тюрьме ночь после приговора, накануне объявления об отмене казни, и сделал там «одно дополнительное наблюдение, показывающее, какое влияние на вес тела человека производят душевные переживания» (эта история изложена прямым текстом в 1-м выпуске «Известий Института экспериментальной биологии», 1921).

Кольцов, в молодости романтик, в зрелые годы был классиком. Научная строгость сочеталась с открытостью (по отношению к ученикам и сотрудникам) и с артистизмом (недаром он был связан родством с замечательным театральным деятелем К. С. Алексеевым – Станиславским). Перед моими глазами сейчас возникает картина: Кольцов сидит в своей излюбленной позе, поджав одну ногу; мимо проходит одна из самых младших его учениц и спрашивает: «Николай Константинович, кого Вы больше любите, Лермонтова или Пушкина?» Учитель отвечает: «В молодости я любил Лермонтова, а теперь Пушкина». Типичная поза Филипченко: за письменным столом, склонился над корректурой очередного издания той или иной из своих книг. Беседуя со многими генетиками старшего поколения, я ни от кого не слышал, чтобы Филипченко позволил себе отвлечься на посторонние разговоры.

Филипченко был классиком, строгим и, пожалуй, суровым. Молодые московские зоологи, обласканные приветливостью Кольцова, трепетали, читая доклады в присутствии Филипченко. Сотрудники Филипченко, влюбленные в патрона, относили его к тем, «кто умеет карать и миловать». Один из них, Ф. Г. Добржанский, с другой стороны Атлантики писал дорогому патрону и другу о размолвках, их причине и усилиях избежать этого: «Эту причину я усматриваю в наличии у меня известной (умной или глупой – иной вопрос) своей линии и своих взглядов на вещи и в свойстве Вашего характера, не допускающего или допускающего с трудом присутствия вблизи субъекта с указанными выше свойствами».

Оба они, Кольцов и Филипченко, строго относились к научным утверждениям коллег. В ответ на «Закон гомологических рядов…» Н. И. Вавилова (1920 и 1922), имевшего дело с одним лишь наследственным параллелизмом, Филипченко дал в 1925 г. анализ трех форм параллелизма в живой природе: обязанного либо наследственности, либо среде, либо структурным ограничениям. Вавилов принял его поправку и включил ее в последующие издания «Закона». Это едва ли не единственный случай, когда Филипченко критиковал коллегу в печати. Впрочем, был еще один: критика основанной на унаследовании влияний среды биосоциальной евгеники. Но в обоих случаях Филипченко защищал неколебимые убеждения автогенетика. Когда же сотрудница А. С. Серебровского в публичном заседании в упоении рассказывала о том, как он ловко провез через границу гены кроликов «рекс» в гетерозиготах (внешне выглядевших как дикий тип), так обманув таможню, то Филипченко гневно оборвал ее, заявив, что ученый должен заниматься наукой, а не контрабандой.

Научные учреждения трех видных биологов, Н. И. Вавилова, Ю. А. Филипченко, Н. К. Кольцова, были организованы на трех разных принципах. У Филипченко было маленькое Бюро, время от времени расширявшее пространство, которое оно занимало, но имевшее штат из трех, кажется, сотрудников, так что патрон был связан непосредственно с каждым из них. Такая структура была слабо защищена от внешних воздействий, и любое вмешательство извне, скажем, в ходе Культурной революции, могло привести к тому, чтобы Бюро было закрыто. Это не произошло лишь за ранней смертью Филипченко.

Вавилов создал грандиозную научную империю, или «федерацию научных институтов» (как говорил Ф. Г. Добржанский), с сотнями сотрудников. Директор ВИРа проводил заседания ученого совета в Кремле; газеты сообщали о его путешествиях. Такое блестящее предприятие, вполне возможно, вызывало зависть даже руководителя государства, И. В. Сталина. Конечно, Вавилов не мог быть в курсе дел каждого из сотрудников, он даже не «держал в руках» связи с директорами лабораторий. Так что когда Сталин решил разрушить империю Вавилова, его лейтенанты заменили одного за другим заместителей директора, воспользовались институтом аспирантуры для внедрения подрывных элементов и поставили в партком людей, которые руководили разрушением.

Кольцов играл ведущую роль в борьбе за автономию науки в русских университетах (а В. И. Вернадский в Академии наук). Вместе с дружески настроенными коллегами Кольцов занимался созданием современной русско-немецкой зоологической школы; его усилия были прерваны войной 1914 года. Он нашел другой способ реализовать свое устремление ввести физико-химический метод в биологию (и интерес к евгенике и биологии человека) и организовал институт экспериментальной биологии, утвержденный Временным правительством в бытность Вернадского товарищем министра народного просвещения. Ради успеха института и своих учеников Кольцов пожертвовал своей научной работой. Блестящий организатор, Кольцов четко выстраивал для института диверсифицированную внешнюю среду и структурировал среду внутреннюю. Старшие ученики Кольцова, возглавившие лаборатории, подбирали по сродству сотрудников из младших его учеников. Такая структура сделала небольшой институт чрезвычайно устойчивым – в ходе атак периода Культурной революции на основе отчужденных от него структур, проблем и сотрудников было создано пять (!) самостоятельных научных учреждений, но Кольцовский институт сохранял индивидуальность и тогда, и весь период гонений 1930-х. И даже через четверть века после смерти Кольцова Б. Л. Астауров, один из его ближайших учеников и друзей, смог из остатков ИЭБ организовать при Академии наук Институт биологии развития им. Н. К. Кольцова, продолживший общую стратегию кольцовского ИЭБ в новой научной ситуации [104] .

Филипченко был сосредоточен на собственных исследованиях. Он приобрел влияние на русских зоологов и ботаников следующего поколения благодаря ряду учебников по наследственности, изменчивости и эволюции, которые он многократно переиздавал. Несколько сотрудников Бюро по евгенике Филипченко и аспирантов его кафедры работали в области его научных интересов; в «Известиях Бюро» печатались исключительно работы Ю. А. и его сотрудников. Бюро несколько раз меняло название и направление, и к концу дней Филипченко (19 мая 1930-го) оно именовалось Лабораторией генетики.

Весной 1930 г., когда это последнее наименование не было еще известно Кольцову («я не знаю, как Ю. А. Филипченко назвал по-новому свой отдел…»), он выступил с проектом создать Институт прикладной генетики, объединив свой Генетический отдел МО КЕПС (его высоко оценивает Ком. Академия и Наркомзем РСФСР, но ему «приходится плохо от Ленинской Сельхоз-Академии») с Бюро по генетике КЕПС Филипченко («…но конечно, мы сумеем вступить с ним в должный контакт и распределить темы»), и писал об этом В. И. Вернадскому [105] .

Ю. А. Филипченко умер в том же месяце. Институт прикладной генетики не состоялся. Николай Иванович Вавилов, так сказать, усыновил маленькую Лабораторию генетики – и растворил ее в своей грандиозной научной империи.

Но не всю. Основной сотрудник Ю. А. – приехавший из Киева сложившимся зоологом Феодосий Григорьевич Добржанский, дальний родственник Ф. М. Достоевского (см. «Хронику рода Достоевского» М. В. Волоцкого, 1933), – был тогда в лаборатории Т. Моргана, куда он уехал в 1927 г. по стипендии Фонда Рокфеллера. Продлевая командировку, он страстно желал вернуться к своему дорогому патрону и другу Филипченко. Красноречиво говорят об этом его обильные письма, до поздней весны 1930-го, последних дней Ю. А. Филипченко. Вавилов с обычным для него энтузиазмом звал Добржанского в Ленинград: лаборатории не оборудованы, придется читать лекции и писать учебники, жить пока что негде, но быт как-нибудь устроится (и всегда все устраивалось), зато перспективы – грандиозны!

Вавилов и Добржанский встретились на VI Интернациональном конгрессе генетики в Итаке (США) в 1932-м. Теперь уже Вавилова всюду сопровождали два молодых человека, не давая им откровенно пообщаться. Как-то в обед, в столовой самообслуживания, Вавилов и Добржанский заметили два свободных места среди занятых, перемигнулись и подхватили свои подносы. Молодые люди заметались, но делать было нечего. Вавилов велел Добржанскому не возвращаться – ни в коем случае! [106] Добржанский ежегодно продлевал советский паспорт, он был отобран в 1937-м, когда Наркоминдел собирал советских подданных из-за границы (а Наркомвнудел отправлял их в ГУЛАГ).

Несмотря на различие темпераментов, Филипченко и Кольцов были партнерами в ряде начинаний. Восстанавливая научную прессу, Кольцов и Филипченко в 1924 г. издали том I-й журнала «Бюллетень МОИП. Отдел экспериментальной биологии. Новая серия». (В 1925-м Кольцов продолжил его как «Журнал экспериментальной биологии, Серия А».) Филипченко регулярно печатался в кольцовском «Русском евгеническом журнале», начиная с двух статей в 3–4 выпуске I тома, и был в его редколлегии со II тома. I том, с замечательной обложкой (см. илл.), вышел в 1922–1924 гг. под редакцией Кольцова.

22 февраля 1921 г. Филипченко получил от Кольцова анкету по наследственности человека (ее составил антрополог В. В. Бунак для врачей-евгенистов) и в тот же день ответил, сравнивая ее со своей (для опрашиваемых лиц) и рассказывая впечатления от первых опытов работы по анкетированию. Московская анкета «много полнее» (Ю. А., напр., упустил из вида братьев и сестер). Филипченко аргументирует: «наша русская память на родственников очень коротка», но все же «принятый Вами порядок кажется мне более правильным, и, вероятно, в будущем я буду держаться его – может быть, в несколько иной (факультативной) форме». Далее он говорит, что сила московской анкеты есть в то же время ее слабость: «Она полна, но зато и сложнее моей, а наш русский человек… плохо разбирается даже в самых простых вещах».

Филипченко раздает анкеты для распространения в Доме ученых, в Доме искусств. Он обращается к Максиму Горькому, тот адресует его к М. И. Бенкендорф (она уезжает в Ревель), затем к М. С. Олонкиной (она больна) и т. д.

Филипченко обсуждает подробности анкет. Он далее сетует: «за 2 месяца из 2000 ученых только 250 ответили!» Он хочет собрать с 1000 ответов, чтобы вышла интересная работа. «Это дело так меня захватило, что редкий день я не посвящаю ему хотя бы часа, двух, да и результаты даже на небольшом материале получаются крайне интересные, – пишет он и восклицает: – Я никогда не думал найти такие яркие доказательства вырождения нашего «мозга страны» [107] ».

Переписка Кольцова с Филипченко дает представление о различии их характеров. Кольцов великий объединитель, он стремится соединить усилия всех достойных людей, заинтересованных в одном деле. Филипченко стремится работать один, он порой ревнует к успехам других и недоволен, что его достижения недостаточно высоко оценены. Кольцов сделал Филипченко руководителем своего Евгенического отдела, тот в сентябре 1920 г. из отдела ушел. Дневниковая запись от 1 ноября 1920 г.: «свидание в Д. Уч. с Н. К. Кольцовым и соглашение, что я действую в Петрограде независимо от Москвы» [108] . В феврале 1921-го он открыл собственное Бюро: «Связался теперь благодаря милой поддержке А. Е. Ферсмана с Кепсом, и моя скромная квартира носит теперь громкое название «Бюро по Евгенике К.Е.П.С. при Р.А.Н.» Быть может, это немного поможет, т. к. сделал это больше из соображений необходимости иметь вывеску и флаг, работаю же по-прежнему один и пока думаю обойтись без сотрудников, ибо подходящих найти трудно, а с неподходящими много возни». Впрочем, летом 1921-го у него уже три сотрудника: Д. М. Дьяконов (он вскоре умрет), Т. К. Лепин и Я. Я. Лус, а с декабря 1925-го – Ф. Г. Добржанский.

Кольцов предлагает объединение, в письме от 26 сентября 1922 г., приложенном к первому выпуску I тома «Русского евгенического журнала». Но нет, Филипченко через два с половиной года возглавит Ленинградский филиал РЕО, который будет работать автономно.

Посвящение 1-го выпуска «Известий бюро»

Журналы он тоже не хочет объединять (как пишет в ответном письме от 8 октября 1922 г.). № 1 его «Известий» уже сдан в печать и выйдет в свет как самостоятельное издание Бюро. Он соглашается с Кольцовым, что «два евгенических журнала для России излишняя роскошь», но справедливо замечает: «если Русский евгенический журнал сохранит и дальше тот же характер, что и его № 1 (прочитанный мною с большим интересом), то наши издания будут довольно непохожи друг на друга: у Вас ведь преобладают широкие общие статьи, чем № 1 напомнил мне «The Eugenics Review» [109] , доступный для самой широкой публики, тогда как мы дадим в своем № 1 нечто вроде «Bulletins» Дэвенпорта – довольно сухой отчет о полученных нами результатах, которые представляют интерес гл. обр. для специалистов». Кроме того, «у нас сейчас нового ничего нет и может быть лишь в результате этой зимы, т. е. к будущему году…». Филипченко деликатен: «…а до тех пор достаточно времени, чтобы поговорить о плане предлагаемого Вами соединения и обсудить, удобен ли он для обеих сторон или нет…» Он высоко ценит характер отношений с Кольцовым: «На Рождество мы ведь во всяком случае увидимся лично на съезде и тогда удобно будет все обсудить» [110] .

«Известия» Бюро по евгенике печатали работы по наследственности человека в первых трех №№ из восьми (в 1922, 1924 и 1925 годах); в остальных были статьи только по наследственности и изменчивости растений и животных. После 1925 года в России был лишь один евгенический журнал, который печатал рецензии на брошюры и книги Филипченко и помещал его статьи и заметки, до и после 1925 года.

Филипченко воспользовался магистерской диссертацией 1912 г., чтобы заключить, в согласии с К. Бэром, что различные высшие таксоны характеризуются разными типами эмбрионального роста. В «Положениях» к диссертации он заявил убеждения: «…Процесс эволюции организмов необъясним ни так называемыми факторами Ламарка, ни подбором, а является одной из коренных особенностей живых существ… Допуская возможность сведения отдельных жизненных процессов на чисто механические причины, мы едва ли будем в состоянии объяснить последними жизнь какого-либо организма в ея целом» (Фонд Филипченко в Публичной библиотеке Петербурга). Иными словами, он сделал выбор в пользу автогенеза Бэра – но не эктогенеза Ламарка или Дарвина, в пользу системного подхода Бэра – и против механизма и витализма. В 1924-м Ю. А. издал в своих переводах с немецкого и латыни наиболее важные фрагменты работ Карла Бэра.

Занимаясь изучением гибридов диких и домашних форм у проф. Ильи Ив. Иванова в заповеднике «Аскания-Нова», Филипченко сосредоточился на количественных признаках с полимерным наследованием (но не на лабораторных мутациях – артефактах, с позиций большинства натуралистов), поскольку эти нормальные признаки живущих в природе видов составляют эволюционно значимую часть изменчивости.

«Подводная часть айсберга», заявленная в «Положениях», выглянула на поверхность в мысли Филипченко о необходимости различать «микро-» и «макроэволюцию» как самостоятельные области научного исследования (4-е изд. «Изменчивости…» 1929 г. и ее немецкий вариант 1927 г.): «…современная генетика, установив сущность мутаций и комбинаций, безусловно приподняла завесу над эволюцией биотопов, жорданонов и линнеонов. Однако кроме этой, так сказать микроэволюции, существует эволюция более крупных систематических групп, своего рода макроэволюция, и она-то, безусловно, лежит вне поля зрения генетики, хотя и наиболее интересна для эволюционной теории». (В «Происхождении…» нет слова эволюция, то есть макроэволюция: Дарвин интересовался микроэволюцией, «происхождением видов».)

О «микро-» и «макроэволюции» писали также два других автора. Вдохновленный картиной наследственности, физиологии и развития гомеозисной мутацией «aristopedia», опубликованной Е. И. Балкашиной в 1927 и 1929 гг., Рихард Гольдшмидт развил идею «hopeful monster» и макромутаций, долженствующих обеспечить образование высших таксонов внезапными скачками. В случаях Филипченко и Гольдшмидта это была всего лишь постановка вопроса. Тем временем Н. В. Тимофеев-Ресовский не только различил две эти области, но и создал экспериментальную и концептуальную основу, выработал стратегию исследований и создал стройное учение о микроэволюции. Его работа дала одно из двух оснований для оформления будущей всеобъемлющей теории, – другое возникнет, когда будут вскрыты механизмы и создано учение о макроэволюции.

Такая самая общая теория была мечтой Филипченко. Некоторые авторы полагали, что он упустил из виду новую научную идеологию Четверикова (которая разрешила противоречие между генетикой Моргана и отбором Дарвина и дала основу разработке теории микроэволюции). Но Филипченко был знаком с этими идеями, как они изложены на Съезде зоологов в Москве в мае 1925 г. и в статье 1926 г. Экспериментальный анализ природных популяций дрозофил, проведенный группой Четверикова, дал ему основание признать «совершенно ошибочной высказываемую некоторыми мысль, что геновариационная изменчивость как бы скользит по поверхности видовых признаков, являясь характерной формой изменчивости разновидностей, но что помимо этих мелких отклонений существует «некоторая сущность» организмов, не могущая изменяться геновариационно». Напротив, Филипченко утверждал, что признаки высших систематических категорий определяются не генами, а «плазмоном». Н.Н. Медведев, тогда аспирант, а после биограф Филипченко, получил в первой экспериментальной работе на дрозофиле результаты, говорящие в пользу позиции, изложенной Четвериковым. Он предъявил учителю эти результаты как опровержение гипотезы «плазмона». «Ну, что ж, будем переучиваться, если дело обстоит так», – ответил Филипченко.

Молекулярно-биологические и цитогенетические исследования последней трети XX века дали интересные результаты, которые, как представляется, можно трактовать в пользу реальности плазмона Филипченко. Его реплику «…будем переучиваться…», в ответ на ранние опыты Медведева, можно трактовать по-разному. Она, возможно, лишь поощрение ученика, едва вступившего на путь исследователя, – ведь Филипченко не изменил позицию до конца дней своих. Последнюю статью, напечатанную в 8-м выпуске «Известий Бюро» следом за извещением о его кончине 19 мая 1930 г., он завершил выводом – словно завещанием: «Существуют два типа различий между родственными друг другу формами. Одни появляются при развитии сравнительно поздно и обусловливаются отдельными элементами генома; другие возникают при развитии с самого начала и, являясь характерными для различных родов, сводимы, вероятно, к общей структуре белков протоплазмы и ядра половых клеток, взятых в целом, или к плазмону, неразложимому, в отличие от генома, на отдельные элементы».

Первая треть XX века в умственной жизни России прошла под знаком напряженного ожидания «конца дней», чаяния Нового Мира и Нового Человека, радикально отличного от человека актуального, словом – гения. Когда-то гениальность связывали с безумием, с величиной или строением мозга (и возникли пантеоны элитарных мозгов), затем с более тонкими методами цитоархитектоники большой коры, но в начале XX века на первый план вышли особенности генетического строения гения.

Основатель евгеники Френсис Гальтон был чрезвычайно одаренной и настолько разносторонней личностью, что последователи, продолжавшие ту или иную линию его пионерских работ в соответствии со своими склонностями, могли не вполне понимать друг друга (как это и случилось на его родине с менделистами и биометриками). Кольцов продолжал широкую традицию евгеники Гальтона, и его евгеника привела к созданию экспериментальной генетики популяций, генетики человека и медицинской генетики. Филипченко развивал более специальную биометрическую линию Гальтоновской евгеники, а можно сказать, Пирсоновскую евгенику. (В начале 1970-х Н. Н. Медведев сделал попытку продолжить евгенику Филипченко: без одиозного наименования это была честная демографическая статистика.) О различии стилей двух русских пионеров евгеники не скажешь лучше, чем это сделал Филипченко при сравнении «Русского евгенического журнала» и «Известий Бюро по евгенике».

Кольцов и Филипченко задали должный уровень обсуждения круга проблем наследственных творческих способностей человека. На 1920-е годы приходится много замечательных работ, но еще больше поспешных обобщений, не имевших достаточного научного обоснования, обращенных к широкой публике. «РЕЖ» критиковал старую идею Мореля о вырождении (ей была посвящена книга врача И. К. Кондорского) и другую, о биологической трагедии женщины (в лекциях и книге проф. Нелидова), небрежное использование Сегалиным понятий генетики в его «Клиническом архиве» и, конечно, идею наследования приобретенных свойств и ее сторонников.

Филипченко настойчиво критиковал неоламаркизм. В Комакадемии одно время обсуждалась «биосоциальная» (она же «пролетарская») евгеника, опиравшаяся на опыт физкультурников, воспитателей, физиологов. Ее лидеры ставили во главу угла влияние среды и утверждали, что думать так выгодно пролетариату (за два-три поколения им удастся, с помощью тренировки, гигиены и улучшения питания и условий жизни, резко улучшить массы трудящихся в физическом и умственном отношениях). Им возразил Филипченко (и независимо Кольцов), что если бы влияние среды наследовалось, то угнетение в чреде веков большинства населения России должно было привести к его наследственной неполноценности.

«Клинический Архив Гениальности и Одаренности (Эвропатологии), посвященный вопросам патологии гениально-одаренной личности, а также вопросам одаренного творчества, так или иначе связанного с психопатологическим уклоном [и т. д.]» Г. В. Сегалина (5 томов за 1925–1930 гг.) включал статьи разного достоинства. Там печатались занятные патографические очерки, встречались содержательные работы дельных авторов, были и небрежные статьи дилетантов-энтузиастов. Тексты Сегалина демонстрировали его претензии на роль лидера в изучении высших умственных способностей человека. В статье, открывавшей журнал, он попытался, так сказать, поставить на место конкурентов – евгенические журналы, и указал на евгенику как угрозу одаренности (по его мнению, евгенический идеал исключает психические болезни, которые он трактовал как условие таланта).

В конце 1926 г., когда первые книжки журнала дошли до Москвы, Н. В. Попов прочел в заседании Русского евгенического общества доклад с критикой работ Сегалина и общего направления «Клинического архива». Обширный текст был напечатан в «РЕЖ» в 1927 г. (том V, вып. 3–4). Такой отклик не входил в планы Сегалина. Он ответил (т. IV, вып. 3, 1928) двумя статьями с критикой – не Попова, не Кольцова или «РЕЖ», – а работ Филипченко по статистическому обследованию людей интеллектуального труда Петрограда, упирая на то, что евгеника ученых не может, по его мнению, работать без эвропатологии.

Но эти статьи были – ничто, рядом с публикацией в университетской многотиражке: Твист. «Лекции господина Филипченко» («Студенческая правда», 14 января 1929). Большой авторитет Филипченко и его влияние среди биологов Ленинграда сделали его мишенью жестокой травли, организованной И. И. Презентом, которая привела к его ранней смерти (19 мая 1930). Жена и сын, Надежда Павловна и Глеб, пережили Ю. А. на 12 лет: они умерли в начале 1940-х в блокадном Ленинграде.

* * *

Приводим содержание 8 №№ журнала «Известия Бюро по евгенике» за 1922–1930 гг. и главные работы Ю. А. Филипченко по евгенике.

Наши выдающиеся ученые{9} Ю.А. Филипченко

«Der Schutz der geistigen Arbeiter, und

speziell der hochbegabten, ist eine

Hauptaufgabe der Rassenhygiene».

Lenz

Если с точки зрения евгеники группа ученых, как один из типичных представителей нашей интеллигенции, представляет особенный интерес, то в еще большей степени это можно сказать про тех немногочисленных, избранников, таланта, которых можно назвать выдающимися учеными. Однако как выбрать последних, не впадая при этом в нежелательный субъективизм?

Нельзя не признать, что в этом отношении мне улыбнулось исключительное счастье. В декабре 1921 года при Комиссии по улучшению быта ученых было организовано особое совещание из ряда специалистов для разделения всех петербургских ученых на группы по выдаче им так называемого дополнительного академического обеспечения.

Согласно особой инструкции при этом было установлено 5 категорий научных специалистов:

а) начинающие молодые ученые;

б) самостоятельные преподаватели и научные работники высших учебных заведений и научных учреждений;

в) крупные ученые с большим научным и научно-учебным стажем;

г) выдающиеся ученые, являющиеся инициаторами и виднейшими представителями в России крупных научных направлений и школ;

д) ученые мирового значения, а равно крупнейшие представители данной науки.

Таким образом, четвертая и пятая группа этой классификации и заключает в себе тех, кого можно назвать выдающимися учеными.

Конечно, при включении в эти группы одних и не включении других были сделаны ошибки, без которых не обходится ни одна человеческая работа. Однако самый состав комиссионного совещания гарантировал в этом вопросе большее беспристрастие и объективизм, чем если бы подобный выбор был сделан как-нибудь иначе. Во всяком случае, вторичный пересмотр списков полгода спустя, уже при несколько ином составе совещания и других условиях, внес в первоначальную редакцию состава двух высших групп ученых лишь очень незначительные изменения за исключением некоторых дополнений и перемещений.

Всего в четвертую и пятую группу первоначально было зачислено несколько больше 100 петербургских ученых. Этот первоначальный список (а не окончательный, который был утвержден в Москве) и послужил основой для моего специального обследования выдающихся ученых Петербурга, где их, конечно, гораздо больше, чем в других городах России. Однако при этом мною были сделаны некоторые существенные отступления от списка, которые должны быть оговорены.

Что касается до представителей пятой (высшей) группы, то они были включены в мой личный список подлежащих опросу лиц целиком – их оказалось 24 человека. Напротив, из четвертой группы я исключил всех медиков и инженеров, как представителей не столько теоретического, сколько более прикладного знания, которые в силу этого, мне казалось, не могут быть непосредственно сравниваемы с представителями других специальностей. Совершенно несомненно, что выдающийся хирург, гинеколог, инженер путей сообщения и т. п., даже если он является профессором и ученым, резко отличается по всем своим способностям и укладу ума от выдающегося философа, математика, историка и т. д. При этом сокращении число лиц из четвертой группы уменьшилось до 56 человек.

Словом, составленный мною для себя руководящий список содержал 80 имен различных представителей теоретического знания, среди которых и были распространены анкетные листы с рядом вопросов о них самих, о их предках, супругах, детях, причем многие из этих вопросов не ставились совсем в первоначальной анкете среди всех ученых вообще. Характер этих вопросов будет совершенно ясен из дальнейшего, почему мы можем здесь их не перечислять.

Всего мною было получено после 8 месяцев довольно энергичных усилий по сбору этого ценнейшего материала 60 ответов. Однако я решил пойти и дальше и быть более строгим, чем работавшее над этим вопросом совещание. Будучи членом обоих сессий последнего, я имел возможность учесть те оттенки научной квалификации лиц, включенных в четвертую группу, которые одного из них позволяют поставить уже на границе пятой, а другого приближают, напротив, к третьей. Разбив затем всех ответивших мне лиц по главным специальностям, я отвел слабейших (если можно так выразиться) представителей выдающихся ученых каждой, в результате чего у меня осталось только 50 анкет.

Если бы можно было опубликовать имена этих 50 лиц, которым, как и всем ответившим на анкету, позволяю себе высказать и здесь мою самую глубокую благодарность, то, вероятно, самый строгий критик должен был бы признать, что мною, действительно, было обследовано все то наиболее выдающееся, чем по праву может гордиться наша петербургская популяция ученых. Однако – «nomina sunt odiosa», почему мы приведем здесь лишь распределение их по специальностям.

Если сравнить это распределение по специальностям с распределением по специальностям петербургских ученых вообще (таблица XXII предыдущей статьи), то окажется, что разницы между ними нет – соотношение числа физико-математиков и представителей гуманитарных наук приблизительно одно и то же.

Таблица I. Специальности

...

1 Понимая под этим, как и дальше, упомянутых выше 80 лиц.

2 Понимая под этим, как и дальше, только 50 лиц.

Переходам к возрасту выдающихся ученых (все они были мужского пола), для которого имеются следующие данные:

Таблица II.

Определяя для каждого из этих рядов его среднюю величину (М) и квадратическое уклонение (σ), получаем весьма близкие величины

Таким образом, выдающиеся ученые являются в среднем на 10 лет старше всех ученых вообще (см. таблицу II предыдущей статьи), а средний год их рождения весьма близок к среднему году рождения всех ученых, родившихся до 1880 года (с. 16) – обстоятельство важное для сравнения детности тех и других.

При рассмотрении второго вопроса, о происхождении выдающихся ученых, мы будем различать, как делали и для всех ученых вообще, с одной стороны, место рождения и происхождения их (понимая под последним место рождения отца), а с другой, национальность.

Данные для места рождения и происхождения приводятся в следующей таблице, отвечающей таблице под тем же номером в предыдущей статье [111] .

Таблица III. Место рождения и происхождения

Здесь, прежде всего, бросается в глаза, что первое место даже в смысле места рождения занимает центр с Поволжьем, т. е. исконно великорусские губернии. Второе заметное отличие от таких же данных для всех ученых вообще – это более слабая роль уроженцев Западного края: в качестве места происхождения он перемещается со второго места на третье, а в качестве места рождения – с третьего на пятое; нечто подобное испытывает и Петербург. Вообще по месту своего происхождения около половины обследованных нами выдающихся ученых происходят из чисто великорусских губерний и около четверти из украинских и вообще южнорусских: для всех ученых вообще соответствующие цифры несколько ниже (0,40 и 0,17).

Вопрос о происхождении жен выдающихся ученых на основании данных анкеты не мог быть выяснен с такой же полнотой, почему мы не приводим относящихся сюда цифр. Отметим лишь, что здесь, вероятно, чисто случайно, первое место принадлежало уроженкам Южной России (31 %), затем центральных губерний (27 %) и Петербурга (16 %), но было не вполне ясно, откуда родом их отцы.

Относительно национальности выдающихся ученых и их жен мы могли извлечь из анкеты следующие данные:

Таблица IV. Национальное происхождение

По поводу этих данных следует заметить, что национальное происхождение жен характеризовалось (обычно очень кратко) самим автором анкеты, а относительно своего собственного он сообщал более подробные данные о национальности своего отца, матери, а также о примеси иноплеменной крови у предков. Поэтому процент жен чисто русского происхождения кажется нам несколько больше истинного, а жен смешанного происхождения несколько ниже его, ибо в некоторых случаях примесь иноплеменной крови у предков, вероятно, не отмечалась. Что касается до национального происхождения самих выдающихся ученых, то процент часто русских элементов здесь почти такой же, как и у всех ученых вообще (56 и 57,3), напротив, лиц смешанного происхождения заметно больше (26 вместо 16,7), а чисто иностранного заметно меньше (18 вместо 26), чем в общей популяции Дома ученых. Таким образом, здесь приходится отметить несколько меньшее участие иностранного элемента, что же касается до характера последнего, то среди лиц смешанного происхождения им чаще всего является немецкий или шведский (в 9 случаях из 13), а среди чистых иностранцев еврейский (в 4 случаях из 9). Заметим, что отмечаемая некоторыми чисто русскими лицами возможность отдаленного участия татарской крови не принималась нами во внимание, как отчасти входящая в понятие «русского». Относительно выдающихся ученых у нас имелись данные и о их сословном происхождении, приводимые ниже в следующей таблице.

Таблица V. Сословное происхождение (сословие отцов)

Если сравнить эти данные с известной статистикой Декандоля для иностранных членов Парижской Академии наук, согласно которой 41 % их происходил из высших слоев общества, 52 % – из верхов среднего сословия и только 7 % из низшего сословия, то нельзя не признать, что наши петербургские выдающиеся ученые происходят из гораздо более демократической среды. Для общей популяции петербургских ученых мы располагали данными о профессии как их отцов, так и отцов их супругов (см. таблицы VII и VIII предыдущей статьи). При этом оказалось, что более квалифицированными профессиями занималось 36 % отцов ученых и около 29 % отцов их супругов. Для выдающихся ученых мы можем привести данные о профессиях не только их отцов и отцов их жен, но и их братьев. Эти данные приводятся вместе в следующей таблице.

Таблица VI. Профессия

Мы видим, таким образом, что процент представителей более высоко квалифицированных профессий не только превосходит среди отцов выдающихся ученых такой же процент для отцов их жен, но и значительно выше соответствующего процента для отцов всех ученых вообще (46 % и 36 %). Еще выше, как и следовало, впрочем, ожидать, поднимается он среди братьев выдающихся ученых, большинство которых занято более высоко квалифицированными профессиями. Говоря о профессиях, нельзя обойти молчанием вопроса о профессии жен выдающихся ученых. Мы видели уже, что у всех ученых вообще приблизительно две трети жен заняты домашним хозяйством, а около одной трети заняты особой профессией, причем ею чаще всего является педагогическая и медицинская (см. табл. X предыдущей статьи и с. 14). Вот такие же данные для выдающихся ученых.

Таблица VII. Профессия

Здесь особенного различия с отношениями у всех ученых вообще уже не наблюдается. Так же, как и там, часть жен, а может быть, и сестер-педагогов правильнее, вероятно, причислить к домашним хозяйкам, так что последних и здесь, будет около двух третей. Распределение остальных жен и сестер по другим профессиям носит приблизительно тот же характер, насколько этого допускают наши малые цифры. Заметим еще, что жены-ученые имеют обычно одну специальность с мужем. Переходим к детности выдающихся ученых, из которых, как видно и из других приведенных выше цифр, женаты 45, т. е. 90 %. Число детей у них видно из следующей таблицы.

Таблица VIII. Детность выдающихся ученых

Получается та же картина, что и у всех ученых вообще. Определяя среднюю величину этого рода, получаем М = 2,22 для всех и М = 2,85 для одних детных, тогда как соответствующие средние для общей популяции ученых 1,78 и 2,51. Словом, размножение выдающихся ученых идет тем же темпом, как и всех ученых вообще, причем этот темп трудно признать мало-мальски нормальным. Прежде чем анализировать дальше этот вопрос, сообщим некоторые сведения о детях выдающихся ученых, сравнимые с тем, которые были приведены для всех ученых вообще в таблицах XIII–XVI предыдущей статьи.

Таблица IX. Пол детей

Здесь, таким образом, никакого различия со всеми учеными и с обычной нормой нет.

Таблица X. Годы рождения детей

Если определить здесь среднюю величину ряда и его квадратическое уклонение, то мы получим:

...

М… 1894 год

σ… около 12 лет.

Таким образом, здесь средний возраст родителей и детей отличается, как и в общей популяции ученых, приблизительно на 30 лет.

Благодаря молодости многих из детей выдающихся ученых, а также из-за событий последних лет сведения об их профессиях отличаются, как и для детей всех ученых вообще, большой неполнотой. Приведем, однако, и эти данные.

Таблица XI. Профессии детей

Как и у детей всех ученых вообще, здесь наблюдается заметное преобладание наиболее высококвалифицированных профессий над всеми другими. В частности, среди сложившихся детей выдающихся ученых чуть не половина оказывается учеными же – обстоятельство, представляющее большой интерес, но отчасти ослабляемое скудостью наших данных по этому вопросу.

Таким образом, как в отношении числа детей, так и в отношении их различных качеств (пол, возраст, профессия) наши выдающиеся ученые не отличаются заметно от всех ученых вообще. Особенный интерес в силу этого приобретают некоторые дополнительные подробности, установленные для выдающихся ученых и оставшиеся невыясненными для всей популяции.

Прежде всего, является ли низкая детность ученых результатом падения рождаемости, наблюдаемого почти всюду за последнее время, или они происходят сами от малодетных родителей? На это отвечает следующая таблица, в которой указано, сколько детей имели отцы выдающихся ученых.

Таблица XII. Детность отцов

Средняя величина этого ряда равна 5,11, т. е. число детей у отцов выдающихся ученых было в среднем почти в два раза больше, чем у них самих.

Что это резкое падение рождаемости выдающиеся ученые разделяют со всеми учеными вообще, видно из того, что и по данным В. М. Штейна среднее число детей у представителей одесской профессуры близко к двум, а у их отцов было около шести [112] .

Чем, однако, обусловливается это падение рождаемости – тем, что мы имеем дело с учеными, как таковыми, или с учеными, как с частью нашей интеллигенции? На этот вопрос отвечает следующая таблица, где приведены данные о числе детей у братьев и сестер выдающихся ученых, причем здесь взяты лишь те из них, у кого, как и у родителей, были дети.

Таблица XIII. Детность братьев и сестер

Если откинуть последний – единственный в своем роде и, несомненно, редкий случай семьи из 12 детей, то среднее число их у сестер выдающихся ученых падает до 3,17. Таким образом, сильное падение рождаемости по сравнению с предыдущим поколением отнюдь не является уделом только ученых, а свойственно в той же степени и другим группам нашей интеллигенции, вызываясь экономическими, а также другими причинами. В последнем убеждает нас то обстоятельство, что никакой связи между числом детей у выдающихся ученых и числом детей у их отцов нет: бездетные и малодетные ученые происходят как от малодетных, так и от многодетных отцов, и процент корреляции здесь близок к нулю (= +0,055). Чрезвычайно интересен вопрос, каким по счету ребенком был выдающийся ученый у отца, данные о чем приводятся в следующей таблице.

Таблица XIV. Каким по счету ребенком был выдающийся ученый в семье отца

Этот вопрос обсуждался уже в цитированной выше работе Штейна по данным для одесской профессуры в связи с учением Пирсона о низких качествах первенцев. Напротив, все данные Штейна указывают на решительное предрасположение к профессуре именно у первенцев, и то же самое говорят наши цифры. В самом деле, если мы вернемся к таблице XII, то увидим, что 12 из 50, или одна четверть, отцов выдающихся ученых имела 1 и 2 детей, следующие 13, т. е. вторая четверть, – 3 и 4 детей, еще 13, или третья четверть, – 5–6 детей, а все остальные, т. е. последняя четверть, свыше 6 детей. Иначе говоря, этот ряд разделяется медианой и двумя квартилями в духе Гальтона таким образом:

Ясно, что при отсутствии особого предрасположения к данной профессии среди ее представителей должно быть в четыре раза больше первых и вторых сыновей в семье, чем седьмых, восьмых и т. д., и вообще шансы при этом распределяются так:

Отсюда легко вычислить ожидаемое число для каждой из этих 4 групп при общем числе, равном 50, и сравнить их с действительными или наблюдаемыми цифрами. При этом имеем:

Таким образом, наблюдаемые цифры значительно ниже ожидаемых в правой половине ряда и значительно выше в пределах первого квартиля. Последнее обусловливается именно обилием первенцев (23), а отнюдь не вторых сыновей (9), так что и наши данные решительно говорят за то, что у первенцев гораздо больше шансов стать выдающимися учеными – по крайней мере, почти половина наших выдающихся ученых состоит из первенцев.

В анкетах для выдающихся ученых были поставлены специальные вопросы о наличии выдающихся родственников, с одной стороны, и дефективных, с другой. Первый из этих вопросов ставился, кроме того, и по отношению к жене выдающегося ученого.

Конечно, в понятие «выдающегося» человека может вкладываться самый разнообразный смысл, однако когда на данный вопрос отвечают лица, признаваемые довольно согласно за «выдающихся ученых», то мы вправе ожидать большего единообразия, чем если бы на это отвечали какие-нибудь другие лица. Вот почему эти данные представляют особенный интерес.

Характерно, прежде всего, что наличие выдающихся родственников самих ученых отмечено в 40 анкетах и отсутствует лишь в 10, что же касается до их жен, то среди них обладают выдающимися родственниками лишь 20 и не имеют их 25. Эти цифры, конечно, говорят сами за себя.

В каком, однако, родстве находятся эти выдающиеся родственники к ученым и их женам? На это отвечает следующая таблица.

Таблица XV. Выдающиеся родственники

Конечно, эти данные слишком малочисленны, чтобы строить на них какие-либо выводы. Однако здесь заметно бросается в глаза большее влияние рода матери, а не рода отца, особенно если учесть два обстоятельства, а именно что родственники по матери обычно менее известны, с другой же стороны, многими несомненно несколько переоцениваются качества отца. Нельзя не отметить, что и Штейн на основании своего материала склоняется к тому, что преобладают случаи передачи даровитости по женской линии над мужской, т. е. «что проводником даровитости является женщина» [113] . Что касается до дефективных родственников, то наличие их не указано (но большей частью с пометкой – неизвестно) в 28 анкетах и отмечено в 22. О характере этих родственников дает представление следующая таблица.

Таблица XVI. Дефективные родственники выдающихся ученых

Если мы вспомним, что согласно данным таблицы XVII предыдущей статьи к общей популяции ученых как алкоголизм, так и душевные болезни свойственны приблизительно 12 % семей, то распространение алкоголизма у родственников выдающихся ученых почти не выходит из пределов этой общей нормы, но зато распространении душевных болезней превышает ее почти в три раза. Невольно вспоминаются слова Гальтона о частом распространении сумасшествия среди родни высоко одаренных людей, нашедшие себе затем подтверждение в работах и других исследователей.

Среди нашего материала дефективные родственники (кроме алкоголиков) попадались опять-таки значительно чаще по женской линии, чем по мужской. Быть может, при передаче психических уклонений от нормы, как в сторону плюса, так и в сторону минуса действительно имеет место ограниченная полом наследственность? Этот вопрос, конечно, пока может быть нами только поставлен чисто предположительно.

Нам остается сказать еще несколько слов об энергии и здоровье выдающихся ученых, с одной стороны, и об их специальных способностях, помимо научно-исследовательской, с другой.

В нашей анкете, между прочим, имелся такой вопрос: «Принадлежите Вы к людям крепкого или слабого здоровья, повышенной или пониженной энергии?» Характерно, что из 50 лиц 34 признали себя людьми крепкого здоровья, а 32 – людьми повышенной энергии (в половине всех ответов соединились оба этих качества), тогда как слабое здоровье было отмечено лишь в 6 анкетах, а пониженная энергия всего в 3. Мы не склонны, однако, придавать этим цифрам особенного значения, так как среди лиц «пониженной энергии» – оказались два таких имени, которыми особенно гордится русская наука и которые приписали себе это качество едва ли с достаточными основаниями.

Интереснее распределение специальных способностей (помимо научно-исследовательской) среди выдающихся ученых. Они были отмечены авторами 39 анкет, тогда как в 11 анкетах эти способности не были указаны, из чего однако ни в коем случае не следует, что они отсутствуют, хотя бы даже писалось «нет». Вот каково распределение этих способностей.

Таблица XVII. Специальные способности

Помимо того, несколькими лицами были отмечены память и педагогические способности, но то и другое, вероятно, имеется у большинства.

В большинстве случаев эти способности наблюдались не одиночно, а в различных сочетаниях друг с другом, для анализа которых наш материал, во-первых, слишком мал, а во-вторых, вопрос этот тесно связан с вопросом о наследовании данных способностей, разбор которого уже не входит здесь в нашу задачу.

Из рассмотрения же приведенных выше цифр вытекает, как нам кажется, что значительная часть наших выдающихся ученых является, во-первых, хорошими организаторами, во-вторых, лицами, обладающими литературный талантом, и, в третьих, не лишенными и чисто художественных способностей.

Таковы те данные, которые можно было извлечь чисто статистическим путем из предпринятого нами обследования выдающихся ученых Петербурга. К чему же приводит нас этот во многом неполный и, может быть, даже бледный очерк?

Прежде всего, по многим своим особенностям выдающиеся ученые не отличаются сколько-нибудь заметно от всех ученых вообще. Это справедливо для распределения их по главным специальностям, вопросов, связанных с происхождением, если трактовать их в самых общих чертах, не останавливаясь на деталях происхождения и профессии жен и, наконец, детности, т. е. числа, пола и профессии детей. Основываясь на данных Штейна для одесской профессуры, мы думаем, что и резкое падение рождаемости у выдающихся ученых и их братьев и сестер по сравнению с прошлым поколением, а также преобладание среди выдающихся ученых первенцев свойственны (последнее, быть может, в несколько меньшей степени) и всем вообще ученым.

Однако между обследованными нами выдающимися учеными и всеми учеными вообще имеются и некоторые различия. Прежде всего, здесь бросается в глаза полное отсутствие женщин: при распределении ученых по группам академического обеспечения ни одна из женщин-ученых не была включена в пятую и в четвертую группу, да и в третью уже довольно обширную группу их было включено очень немного. Затем средний возраст выдающихся ученых заметно превышает средний возраст всех ученых вообще: вместо пятидесятилетнего у последних мы сталкиваемся почти с шестидесятилетним у первых.

Еще интереснее три других обстоятельства, которые должны быть особо отмечены. Во-первых, среди выдающихся ученых наблюдается большее богатство русскими элементами, как в смысле места их происхождения, так отчасти и национальности по сравнению с общей популяцией. Во-вторых, значительно больший процент их имел отцов, занятых более высококвалифицированными профессиями, что в еще большей степени бросается в глаза у братьев выдающихся ученых. В-третьих, у них наблюдается заметное обилие как выдающихся, так и душевнобольных родственников, причем в обоих этих отношениях как будто род матери имеет большее значение, чем род отца.

Эти последние обстоятельства убеждают нас лишний раз в том, что лица, которых можно признать выдающимися учеными, делаются такими не под влиянием своих собственных усилий или каких-нибудь случайных обстоятельств, а под влиянием той силы, которая больше всего делает каждого из нас тем, что он есть, т. е. под влиянием наследственности. Подобно многому другому, и выдающиеся ученые рождаются, а не творятся.

Эта несомненная истина вызвала те глубоко правильные слова Ленца, которые мы позволили себе поставить в виде эпиграфа к настоящей статье: «Защита работников интеллигентного труда и особенно наиболее одаренных из них является одной из главных задач евгеники».

Особенно следует памятовать эту бесспорную истину теперь у нас в России. Мы не можем пройти молчанием, что за те 10 месяцев, которые прошли с момента составления первого списка ученых четвертой и пятой группы до отпечатания этих строк, из включенной в эти группы сотни лиц 7 уже унесены смертью, а 3 совсем покинули пределы России. И это теперь, когда внешние условия жизни, безусловно, сильно изменились к лучшему, а сколько выдающихся ученых было потеряно Россией за предыдущие четыре года!

Никакой естественный прирост не может, конечно, восполнить этих потерь, и если последние будут продолжаться в той же пропорции и дальше, то очень скоро мы можем дойти до того отсутствия талантливых людей в нашей среде, которое Пирсон глубоко правильно считает «худшим из зол, могущих постигнуть нацию».

Действительные члены Академии наук за последние 80 лет (1846–1924){10} [114] Т. К. Лепин, Я. Я. Лус, Ю. А. Филипченко

АКАДЕМИИ НАУК

по случаю ее 200-летнего юбилея посвящают авторы

В первых двух номерах «Известий Бюро по евгенике» была сделана попытка подвести итоги тому евгенически ценному матерьялу, который представляют из себя современные представители науки и искусства в Ленинграде. Настоящая работа рассматривает тот же вопрос уже, так сказать, в историческом разрезе, специально останавливаясь на тех виднейших представителях русской науки, которые были объединены в своей деятельности вокруг Академии наук за последние 80 лет ее существования. Остановимся прежде всего на составе действительных членов Академии наук за все 200 лет ее деятельности, и тогда нам станут гораздо яснее предмет и границы настоящего исследования.

1. Состав действительных членов Академии наук за 200 лет

По этому вопросу нам не приходилось производить каких-либо самостоятельных изысканий, так как он обстоятельно разработан в труде Б. Л. Модзалевского, изданном Академией в 1908 году [115] , из которого мы и заимствуем все приводимые ниже данные.

Первые действительные члены Академии наук были назначены в январе 1725 года: это были профессор математики Яков Герман и профессор физики Христиан Мартини. Затем в течение 1725 года в состав академии вошел ряд других лиц, и к концу этого года в ней было уже 16 действительных членов. Все это были иностранные, по большей части довольно крупные ученые, но среди них не было ни одного русского, и академия носила чисто немецкий характер.

Так же обстояло дело и в течение следующих лет: за время с 1725 по 1749 год в академию вошло 57 действительных членов, из которых 6, т. е. 101/2%, были русскими. Приведем имена этих первых русских академиков, а также годы их избрания и кафедру:

...

Ададуров В. Е. – 1733 – ад. высшей математики.

Теплов Г. Н. – 1742 – ад. по ботанике.

Ломоносов М. В. – 1742 – ад. физического класса, позже проф. химии.

Тредьяковский В. К. – 1745 – проф. элоквенции.

Крашенинников С. П. – 1745 – ад., позже проф. натуральной истории.

Попов Н. И. – 1748 – проф. астрономии.

В течение двух следующих четвертей XVIII века приток русских сил стал значительно больше; среди академиков появляются имена Румовского, Лепехина, Озерецковского, Зуева, Соколова и других, однако и за эти 50 лет из 51 академиков, вошедших в состав Академии наук, только 19, т. е. около одной трети, были русскими (см. дальше таблицу I). В общем же за первые 75 лет существования академии, приходящиеся на XVIII век, было избрано 108 действительных членов, из которых на долю русских пришлось только 25 мест, т. е. всего 23 %.

Положение дел осталось тем же самым и в первой четверти XIX века: как видно из приводимой дальше таблицы I, за первые 100 лет существования Академии Наук в нее вошло 138 действительных членов, русских же среди них было только 34, т. е. 24!/2 %. Напомним, что в то время и все научное руководство Академией наук находилось в чисто немецких руках; на «престоле» непременного секретаря прочно сидела «династия Эйлера», правившая академией в течение 87 лет: Иоганн Альбрехт Эйлер, сын великого Леонарда Эйлера, был конференц-секретарем с 1769 до 1800 года, затем его заменил в должности непременного секретаря муж его дочери Н. И. Фус (Fuss), бывший непременным секретарем до своей смерти в 1825 году, после чего эта должность перешла к его сыну П. Н. Фусу – также до самой его смерти в 1855 году.

В 1841 году в жизни Императорской академии наук произошло очень важное событие: с ней была слита в виде Отделения Русского языка и Словесности Российская Академия, заключавшая в своем составе исключительно русские элементы. Благодаря этому за период времени с 1825 по 1849 год, как видно из таблицы I, на 28 иностранцев, вошедших в состав Академии наук, пришлось уже 29 русских академиков, из которых 20 были до 1841 года членами Российской академии. В списках академиков именно с этого года появляются имена митрополита Филарета, Арсеньева, Вяземского, Жуковского, Крылова, Панаева, Погодина и др.

Конечно, первоначально от этого общий характер двух других отделений академии изменился довольно мало, но уже начиная с 1846 года при пополнении личного состава членов академии начинают появляться преимущественно русские имена. Укажем для примера, что тогда как с 1842 по 1845 год в академию были избраны Бетлинг, Гельмерсен, Куник, Лобанов, Мурчисон и Миддендорф, с 1846 по 1849 год вошли в состав академиков Кочетов, Коркунов, Ковалевский, Рупрехт и Срезневский.

После 1850 года в Академию наук нередко избирались лица, носившие немецкие фамилии, но это были большею частью уже не иностранцы, приехавшие в Россию из Германии и других стран, а лица, родившиеся в России от обрусевших в ней иностранцев, и делать различие между русскими и иностранными членами академии становится уже довольно затруднительно. Во всяком случае между 1850 и 1874 годами настоящих приезжих иностранцев среди академиков было уже не больше десятка. Словом, с середины прошлого века Академия наук становится уже действительно Российской, хотя это наименование было присвоено ей только в 1917 году.

О движении личного состава академиков по двадцатипятилетиям дает наглядное представление следующая таблица, составленная нами по «Списку членов Императорской Академии наук» Б. Л. Модзалевского, дополненному позднейшими данными [116] .

Таблица I. Число действительных членов Академии наук, входивших в ее состав по двадцатипятилетиям

2. Границы и характер настоящего исследования

Таким образом, история Академии наук в смысле состава ее действительных членов естественно распадается на два периода: период иностранный – до 40-х годов прошлого столетия, когда большинство академиков (около трех четвертей всего состава) были иностранцами, и период русский – после 1850 года, когда вновь избираемые члены оказывались в громадном большинстве русскими. Границей этих двух периодов можно принять 1845–1846 годы, потому что, как выше было отмечено, именно начиная с 1846 года среди списка новых академиков начинают преобладать русские имена.

С точки зрения евгеники обследование академиков первого из этих периодов (1725–1845) не менее интересно, чем обследование академиков второго (1846–1924). Однако разработка материалов по этим двум периодам должна носить уже довольно различный характер. Относительно академиков первого периода центр тяжести должен лежать не столько в выяснении их происхождения (которое для многих теперь и установить уже довольно трудно), сколько в изучении судьбы и характера их потомства. Напротив, при обследовании академиков второго периода мы, главным образом, должны обратить внимание на их собственный генезис, а уже затем на их потомство, которое у многих еще не могло достаточно выявить себя.

В настоящей работе мы остановимся исключительно на академиках второго периода, вошедших в состав академии за последние 80 лет ее существования, так как они гораздо ближе к нам и тем самым более интересны. К тому же и собирание данных об этой группе лиц гораздо легче изучения академиков первого периода и особенно судьбы их потомства. Последняя задача много труднее, и Бюро по евгенике не надеялось выполнить ее сколько-нибудь успешно; к тому же за нее предполагало взяться другое лицо.

Таким образом, в дальнейшем мы будем иметь дело лишь с теми действительными членами Академии наук, которые вошли в ее состав после 1845 года. Число их равно 150, что составляет 44 % общего числа академиков за 200 лет существования Академии наук.

Для собирания сведений об этих лицах нами была выработана особая анкета с рядом вопросов о самом академике, его родителях и других родственниках по восходящей и боковой линиям, а также о жене данного лица и ее родных и об их детях и внуках. Характер этих вопросов будет вполне ясен из дальнейшего изложения.

Для заполнения подобных анкет нами был широко использован прежде всего литературный материал, т. е. некрологи, различные юбилейные издания [117] , а также curricula vitae и другой архивный материал, имевшийся в Конференции и в Архиве Академии наук. Однако эти данные не давали ответа на целый ряд интересующих нас вопросов. Ввиду этого пришлось обратиться к собиранию сведений путем личного опроса и заполнения анкет или самими академиками, или близко знавшими их лицами. Относительно ныне здравствующих академиков сделать это было нетрудно, так как все они чрезвычайно охотно отозвались на обращение к ним Бюро по евгенике и сообщили все нужные для нас сведения. Гораздо труднее было собрать многие нужные для общей картины данные относительно умерших членов академии, которые, конечно, среди подлежащих нашему изучению 150 лиц составляли большинство. И здесь нам на помощь пришли прежде всего все нынешние академики, охотно сообщавшие нам все, что им было известно об их умерших товарищах и предшественниках. Столь же незаменимой оказалась помощь в этом деле и других лиц, близко знавших покойных академиков, и прежде всего их ближайших родственников и друзей. Только благодаря этой исключительной внимательности и сочувствию к нашей работе всех упомянутых здесь лиц последняя могла быть доведена до конца и ей удалось придать известную законченность.

Прежде чем переходить к изложению полученных нами данных, мы пользуемся случаем выразить здесь нашу самую глубокую благодарность всем тем лицам, которые пришли нам на помощь в этой работе и которых так много, что мы затрудняемся назвать здесь имена их всех. Впрочем, одно имя должно быть все же особо отмечено – это имя непременного секретаря академии С. Ф. Ольденбурга, которому мы обязаны больше, чем кому-либо другому, и который от самого начала нашей работы – почти два года тому назад – и до самого ее окончания следил за ней с живейшим вниманием и давал нам множество полезных советов и указаний, которых нельзя было найти ни в каких источниках.

3. Время рождения и группировка нашего материала

Хотя с точки зрения статистического исследования цифра 150 и очень невелика, но для целей евгенической работы нашу группу академиков непременно нужно разбить на подгруппы, чтобы получить в них более однородный материал. Если не сделать этого, нам придется рассматривать вместе весьма несходные друг с другом элементы. Например, в нашем общем материале имеются, с одной стороны, академики Кочетов и Павский, родившиеся оба в 1787 году, а с другой, академики Крачковский, Ферсман и Успенский, родившиеся все в 1883 году. Расстояние между годами рождения тех и других равно 96 годам, т. е. той цифре, которая обычно отделяет друг от друга три человеческих поколения – иначе говоря, первые два могли бы относиться к последним трем, как прадеды к правнукам.

Если мы обратимся прежде всего к годам рождения всех наших 150 академиков, объединив их по десятилетиям, то оказывается, что наилучшая и наиболее естественная группировка получится при разделении их на четыре группы, каждая из которых охватывает приблизительно 20 лет, т. е. одну четверть подлежащего нашему рассмотрению периода времени. Эти группировка приводится в таблице II.

Таблица II. Годы рождения

Однако эти четыре периода, обозначенные в таблице как 1, 2, II и III, заключают в себе различное число лиц: на два последних приходится точно по 50 человек, тогда как два первых заключают каждый лишь по половине этого числа. Вот почему, как это указано и в таблице, мы предпочитаем объединить 1 и 2 вместе в период I, и тогда приведенные в таблице данные позволяют сделать следующие выводы:

...

Период I 1846–1883 преобладание (60 %) среди избираемых лиц, родившихся в 10-х и 20-х годах прошлого столетия;

Период II 1883–1905 преобладание (58 %) лиц, родившихся в 30-х и 40-х годах его;

Период III 1906–1924 преобладание (76 %) лиц, родившихся в 50-х и 60-х годах XIX века.

Экстраполируя, не трудно предсказать, что в ближайшую четверть века это преобладание перейдет к лицам, родившимся в эпоху 70-х и 80-х годов, которые наложат на нее так же свой отпечаток, как на период времени между 1906 и 1924 годами лег отпечаток лиц, родившихся в 50-х и 60-х годах, и т. д.

Это деление наших 150 академиков по трем группам, каждая по 50 человек (своего рода «терцили» в духе Гальтона), для нас очень важно, и в дальнейшем мы все время будем иметь его в виду, обозначая эти группы в следующих таблицах римскими цифрами I, II, III.

Не менее важно и другое деление наших 150 академиков – по их специальностям. В этом отношении проще всего держаться деления Академии наук на ее три отделения: Физико-Математических наук, Исторических наук и Филологии, Русского языка и Словесности. В дальнейшем мы будем пользоваться для них сокращенными обозначениями ФМ, ИФ, PC. Приток академиков по этим трем отделениям в течение наших трех периодов представлен в таблице III.

Таблица III. Годы рождения

Эта таблица говорит еще довольно мало о более узких специальностях наших академиков. Ввиду этого мы произвели распределение их по отдельным предметам, воспользовавшись для отделений ФМ и ИФ существующим на этих отделениях делением на кафедры, причем для удобства некоторые близкие кафедры соединялись нами в одну рубрику. Что касается до отделения PC, где разделения на кафедры нет, то группировку по специальностям мы произвели, пользуясь любезными указаниями академика В. М. Истрина, которому позволяем себе и здесь высказать нашу глубокую благодарность. Все эти данные сведены в следующей таблице.

Таблица IV. Распределение по кафедрам и специальностям

Как видно из этой таблицы, отделения ИФ и PC имеют связующее звено в лице русской истории. И действительно, тогда как академики Калачов, Дубровин, Васильевский, Лаппо-Данилевский, Ключевский и другие состояли членами отделения ИФ, академики Булгаков (митрополит Макарий), Соловьев, Бестужев-Рюмин и еще некоторые были членами отделения PC.

Быть может, в некоторых отношениях было бы даже правильнее соединить академиков обоих гуманитарных отделений в общую группу и противопоставлять их академикам отделения ФМ. Однако, как мы дальше увидим, между представителями отделений ИФ и PC замечается ряд интересных различий, почему при группировке академиков по специальностям мы будем придерживаться деления их по трем отделениям, не останавливаясь на распределении по отдельным кафедрам. Вместе с делением по нашим трем периодам – I, II, III – группировка по трем отделениям – ФМ, ИФ и PC – будет фигурировать почти во всех следующих таблицах.

К этим двум группировкам – по времени избрания и по основной специальности – было чрезвычайно заманчиво присоединить и третью: по степени научной квалификации. Не может быть сомнения в том, что в некоторых случаях в состав академии входили лица, научные заслуги которых были не так велики, в других же случаях мы имеем в лице того или иного академика ученого, являющегося гордостью не только русской, но и мировой науки. Достаточно сопоставить имена Чебышева и Алексеева, бывших в одно даже время академиками по кафедре математики, Шахматова и Кочетова, А. О. Ковалевского и Штрауха и многих других, чтобы справедливость этого замечания стала бы ясна сама собой.

Наша работа во много раз выиграла бы, если бы мы могли выделить из общей совокупности 150 академиков хотя бы 20–30 наиболее выдающихся имен и сумели бы уловить некоторые характерные особенности этих последних. Однако подобная работа квалификационного характера чрезвычайно трудна, и едва ли она оказалась бы под силу и гораздо более компетентной коллегии, чем авторы настоящего очерка.

Поэтому мы были вынуждены отказаться от этого намерения и ограничиваемся только двумя установленными выше группировками. По многим вопросам нам придется, однако, отмечать имена тех или других членов академии, и некоторые из этих имен будут, конечно, говорить сами за себя.

4. Возраст при избрании и продолжительность жизни

Вслед за вопросом о времени рождения наших академиков естественно встает вопрос о том возрасте, который имел каждый из них при избрании в действительные члены Академии (не делая в этом отношении различия между тем, избиралось ли данное лицо адъюнктом, экстраординарным или ординарным академиком). Данные по этому вопросу, разбитые, с одной стороны, по нашим трем периодам, с другой, по трем отделениям Академии, приводятся в следующей таблице, в которой возрасты объединены по пятилетиям и наверху указан лишь центральный год для каждого такого пятилетия (27 вместо 25–29, 32 вместо 30–34 и т. д.).

Обращаясь к рассмотрению данных этой таблицы, мы должны констатировать прежде всего, что возраст избираемых в Академию заметно повышается от первого периода к третьему, что лучше всего видно по приведенным справа данным о приблизительном среднем возрасте для каждой группы (эти средние для удобства нами здесь округлены до единицы или половины). Несомненно, это повышение возраста является продолжением процесса, начавшегося значительно раньше 1845 года, так как в XVIII веке число академиков, не достигших 30 или 40 лет, было значительно больше. В нашем материале средний возраст избираемых оказался равным 48,36 годам, тогда как И. И. Янжул указывает в своей работе, что средний возраст всех вступивших в Академию с 1725 по 1907 год составляет 39 л. 6 м. 20 дн., т. е. на 9 лет меньше (других данных на этот счет он, к сожалению, не приводит). То же самое и без всякого вычисления средних наглядно видно, если мы сопоставим число академиков, имевших при избрании возраст моложе 40 лет: в течение нашего периода I таких было избрано 21 (42 %), в течение периода II–11 (22 %) и в течение периода III – только 4 (8 %).

Что касается до распределения по отделениям, то средний возраст избираемых по отделениям ФМ и ИФ довольно близок друг к другу и ниже общего среднего возраста. Напротив, члены отделения PC избираются в среднем на несколько лет старше, как это видно из приблизительных средних, сопоставленных в таблице V.

Таблица V. Возраст при избрании в Академию

В дополнение к последней приведем имена тех академиков, которые были избраны или моложе 35 лет, или старше 65, и год их избрания. Итак, были избраны:

С другой стороны, были избраны:

Этих имен достаточно, чтобы показать, что какой-либо определенной зависимости между возрастом избрания и научною квалификацией академиков, по-видимому, не существует. Как среди избираемых в более молодом, так и среди избираемых в более преклонном возрасте попадаются и более крупные, и менее известные имена. Если Марков, Шахматов и Коржинский вступили в члены академии очень молодыми, то Бредихин, И. П. Павлов, П. Г. Виноградов, М. М. Ковалевский и другие были избраны, имея под 60 или даже за 60 лет от роду. Вообще, по-видимому, возраст избрания в академию есть производное самых различных обстоятельств, причем здесь имеют значение и самые случайные причины (вроде, например, наличности вакантной кафедры), так что установить какую-либо зависимость между ним и чем-либо другим чрезвычайно трудно.

Продолжительность пребывания действительных членов в Академии с чисто евгенической точки зрения менее интересна. К тому же вопрос этот уже был обстоятельно разобран в его работе И. И. Янжулом, который приходит к заключению, что средняя продолжительность пребывания в академии ее членов заметно увеличилась: в XIX веке она составляла 20 л. 8 м. 18 дн., тогда как в XVIII веке только 16 л. 5 м. 3 дн.

В той же работе подробно разбираются все данные о продолжительности жизни академиков, умерших до 1907 года (по данным списка Б. Л. Модзалевского). Однако здесь наши данные, охватывающие и те 17 лет, которые прошли с 1907 года, представляют больший интерес, почему мы и приводим их здесь полностью в виде таблицы VI, в которой продолжительность жизни умерших членов академии (103 из наших 150) также объединена по 5-летним периодам. Заметим, что в этой таблице наши периоды II и III соединены вместе, так как из действительных членов, избранных в период II, скончалось 42 лица и из академиков, выбранных в течение периода III, – 11, т. е. умерших за эти два периода оказывается почти столько же, сколько и академиков периода I, из которых теперь уже никого нет в живых.

Данные этой таблицы представляют также очень большой интерес, если разобраться в них более подробно. Прежде всего из них видно, что средняя продолжительность жизни в пределах каждого из различаемых нами здесь периодов по 40 лет каждый очень близка у представителей всех трех отделений Академии. Правда, в первом из этих периодов она кажется несколько выше у членов отделения ИФ, но это объясняется всецело тем, что оба других отделения потеряли по одному из своих сочленов в еще очень молодом возрасте: математик Е. И. Золотарев скончался, имея всего 31 год отроду, а историк русской литературы П. П. Пекарский – 44 года от роду.

Таблица VI. Продолжительность жизни

Точно так же если мы сравним среднюю продолжительность жизни академиков, избранных в течение периода I (до 1883 года), с продолжительностью жизни избранных во второй и третий период (после этого года), то мы увидим некоторое понижение, но очень небольшое – всего на каких-нибудь 11/2 года.

Последний результат может показаться неожиданным, если вспомнить, что после 1917 года, в годы гражданской войны и холода и голода у нас в Петербурге, Академия наук потеряла ряд крупнейших ученых, умерших еще в полном расцвете их научной деятельности. Достаточно вспомнить имена академиков Б. А. Тураева (скончался 52 лет от роду в 1918 году), А. С. Лаппо-Данилевского и А. А. Шахматова (скончались оба в возрасте 56 лет в 1919 и 1920 году), А. М. Ляпунова (скончался 61 года от роду в 1918 году), В. И. Палладина (скончался в возрасте 63 лет в 1922 году), М. А. Дьяконова и В. М. Шимкевича (скончались оба в возрасте 64 лет в 1919 и 1923 году), а также некоторых других. Однако, как видно по средним, преждевременная смерть всех этих лиц понизила среднюю продолжительность жизни всех умерших из избранных в периоды II и III по сравнению с средней продолжительностью представителей периода I очень незначительно. Если же исключить из общего числа 53 умерших академиков тех 11 лиц, которые умерли после 1917 года, не достигнув возраста 65 лет, то средняя продолжительность жизни оставшихся 42 лиц будет точно такая же, как для нашего первого периода (68 лет с небольшим).

Таким образом, нужно признать, что средняя продолжительность жизни академиков за весь подлежащий нашему рассмотрению период в 80 лет оставалась на одном и том же уровне, примерно в 67 лет, который нельзя не признать довольно высоким, особенно в наших русских условиях. Если мы сравним эти данные с данными, заключающимися в работе И. И. Янжула, то, согласно последнему, оказывается, что продолжительность жизни академиков, избранных в XVIII веке, составляла 58 лет, а для избранных в первые две четверти XIX столетия она поднялась до 631/2 и 691/2 лет. Примерно на последнем уровне она стоит и за обследованное нами время. Поэтому мы можем только присоединиться к тому выводу, который делает Янжул, именно, что «продолжительность жизни гг. академиков, по неопределенным для нас причинам, удлиняется и увеличивается, и нынче она гораздо длиннее, чем была в начале XVIII века» (цит. соч. с. 291).

Уже из нашей таблицы VI видно, что из 103 академиков, продолжительность жизни которых в ней указана, только 5 человек (Е. И. Золотарев, С. И. Коржинский, П. П. Пекарский, П. С. Билярский и В. К. Ернштедт) скончались, не достигнув 50-летнего возраста, и, напротив, 15 человек прожили свыше 80 лет. Приведем здесь имена и возраст смерти последних:

...

4 Наиболее долголетний академик за все время существования академии.

5. Высшее образование и деятельность до избрания в Академию

Переходя к вопросу о происхождении наших академиков, мы начнем с их, если можно так выразиться, духовного происхождения, т. е. с того, питомцем какой школы является каждый из них. При этом вопрос о средней школе не представляет для нас интереса, так как все 150 человек прошли высшую школу, данные о чем сведены в следующей таблице.

Как видно из этой таблицы, первое место в деле подготовки наших наиболее выдающихся ученых принадлежит Петербургскому и Московскому университетам, каждый из которых выпустил около 30 % наших академиков. Среди остальных университетов выделяются в этом отношении Казанский, Дерптский и Харьковский, хотя оба первых играли в этом отношении большую роль в прежнее, чем в последнее время. Значительно ниже их стоит Киевский университет Св. Владимира, а остальные (Виленский, Варшавский и Новороссийский) дали всего только по одному академику каждый. В общем же эти 6 университетов дали меньше трети того, что дали Московский и Петербургский университеты вместе (27 академиков против 42 и 45). Общее же число лиц, являющихся питомцами русских университетов, равно 114, т. е. 76 %, а если присоединить сюда и заграничные университеты, то последняя цифра поднимется до 82 %.

Таблица VII. Высшее образование

...

5 К лицам, окончившим Петербургский университет, отнесены и окончившие Историко-Филологический институт: их было 4 человека.

Из высших учебных заведений неуниверситетского характера нужно отметить роль Духовных академий, давших в общей сложности 7 академиков (все по отделению Русского языка и Словесности). Из этих 7 лиц 4 являются питомцами Петербургской академии, 2 – Московской и 1 – Казанской. Почти то же самое число академиков (по 6 человек) дали, с одной стороны, две Военных академии (Артиллерийская и Морская), а с другой, Горный институт, из которого вышло несколько крупных геологов. Наконец, в наш первый период (до 1883 года) 4 из избранных в это время действительных членов были питомцами Александровского (б. Царскосельского) лицея. Участие других высших учебных заведений (Нежинский филологический институт, Технологический институт, Рижский политехникум) было совсем незначительно (дали всего по одному академику).

В связи с разобранными здесь данными сейчас же встает и другой вопрос: чем занимались наши 150 академиков после окончания высшего учебного заведения и до избрания их членами Академии наук? Конечно, их главным делом была научно-исследовательская работа; но в каких именно формах протекала последняя? Разбор данных, имевшихся в собранных нами анкетах, показал нам, что здесь лучше всего различать 4 категории: 1) профессура, в высших учебных заведениях, 2) педагогическая деятельность в гимназиях, если она не являлась начальным стажем для работы в высшей школе, 3) работа в ученых учреждениях (музеях, библиотеках, архивах и т. п.) и другие формы государственной службы, 4) отсутствие определенной службы при свободных занятиях наукой в качестве «Privatgelehrter». Распределение по этим категориям дано в таблице VIII.

Таблица VIII. Деятельность до избрания в академию

Данные этой таблицы говорят сами за себя. В наш период I академики из профессуры составляют 70 %, а в период III последняя цифра поднимается до 96 % – вообще же за все подлежащее нашему рассмотрению время 82 % академиков были до того профессорами высших учебных заведений.

Что это были за учебные заведения – тоже не лишено интереса. При разработке материала по этому вопросу мы столкнулись с тем фактом, что некоторые из академиков были профессорами не в одном, а в двух, трех и даже более университетах последовательно. Рекордным в этом отношении является перемещение нашего знаменитого зоолога А. О. Ковалевского, который, начав с доцентуры в Петербургском университете (1866 г.), был последовательно профессором в Казанском (1868 г.). Киевском (1869 г.), Новороссийском (1874 г.) и, наконец, Петербургском университете (1890 г.).

Однако подобных случаев оказалось немного, главное же, такие перемещения совершались обычно из одного провинциального университета в другой, или же данное лицо переходило в Петербургский университет из провинциального приблизительно в одно время с избранием его членом Академии наук. Ввиду этого мы решили для упрощения дела объединить провинциальные университеты в одну рубрику и не считать службы в Петербургском университете одновременно или почти одновременно с пребыванием в Академии. При этом получились следующие данные.

Таблица IX. Профессура академиков в высших учебных заведениях

...

6 Эта цифра ниже действительной, так как академики, перешедшие из провинциальных университетов в Петербургский незадолго до их избрания или после избрания в академию, сюда не причтены.

Эти данные вполне гармонируют с данными таблицы VII. Там мы видели, что 76 % наших академиков являются питомцами наших русских университетов, здесь мы видим, что 69 % их были до избрания в академию профессорами в этих университетах – опять-таки, главным образом, в Петербургском и Московском [118] . Факт этот не имеет особенно большого евгенического значения, но его не мешает иметь в виду, когда заходит речь о судьбе наших университетов и об их ценности для государства. Не будь наши университеты тем, чем они были за последние три четверти века, еще большой вопрос, могло ли быть у нас столько выдающихся ученых, которые украшали собою Академию, и могла ли бы, говоря словами одного из первых русских академиков, «собственных Платонов и быстрых разумов Невтонов российская земля рождать»? Во всяком случае, что наши академики – плоть от плоти и кость от кости наших университетов, – факт, стоящий вне всяких сомнений, и факт – настойчиво повторяем это – имеющий важное общественное значение.

Кроме той основной должности, о которой до сих пор была речь, наши академики выполняли много и других обязанностей как до избрания их в Академию, так и после этого избрания. При этом дело идет, главным образом, о таких функциях, которые самым тесным образом связаны с научной и педагогической работой: деятельность в различных ученых обществах, директорство в научных и исследовательских учреждениях, выборные должности административного характера в высших учебных заведениях и т. п.

Нередко, однако, академики выступали и на таких должностях, которые имеют уже более отдаленное отношение к науке и носят чисто административный характер. Укажем в виде примера на должности сенатора, занимавшиеся некоторыми членами Академии наук (В. П. Безобразов, Н. В. Калачов и др.), попечителей учебных округов (В. В. Вельяминов-Зернов, Н. А. Лавровский, Н. Я. Сонин), директоров департамента (В. В. Латышев) и даже министров (А. С. Норов, Н. X. Бунге). С другой стороны, мы видим некоторых из наших академиков выполнявшими чисто общественную работу в виде гласных земства или гласных думы или входившими в последние годы перед революцией членами Государственного Совета по выборам.

Однако эта – все же побочная – деятельность наших академиков не представляет для нас особого интереса, почему мы и не даем для нее специальной таблицы и не будем останавливаться на ней более подробно, а перейдем вместо этого к другим более важным для нас вопросам.

6. Место рождения и происхождения

При разработке материала по ленинградским ученым и представителям искусства [119] мы различали, во-первых, место рождения данного лица и, во-вторых, его место происхождения, понимая под последним место рождения отца, которое в очень многих случаях совпадает с местом рождения деда и вообще является более характерным. Так же мы поступим и здесь, при разработке материала по нашим академикам.

При этом мы разобьем всю Россию, как это делалось нами и в упомянутых выше работах, на несколько главных областей, а именно:

северную, куда относятся все северные и северо-восточные губернии от Псковской до Пермской,

центр и Поволжье, обнимающие губернии кругом Москвы и приволжские губернии, кончая Саратовской [120] ,

западный край в составе отошедших от нас теперь Финляндии, Прибалтийских провинций, Польши и Литвы, а также части Белоруссии, южную Россию, т. е. Украину, Новороссию и юго-восточные губернии.

Кавказ, Сибирь и Туркестан.

Ленинград, т. е. Петербург старого времени, выделяется нами в особую рубрику, точно так же, как и заграница.

Таблица X. Место рождения

При подобном делении данные о местах рождения и происхождения наших 150 академиков приобретают следующий характер.

Эти данные представляют наибольшее отличие от таких же данных для ленинградских ученых и представителей искусства, во-первых, гораздо более сильным участием лиц, родившихся в центре России и на Поволжье, и, во-вторых, более слабым – уроженцев Петербурга и западного края. В частности, в центральных губерниях родилось 39 лиц (26 %) – из них в Москве 14 (91/3%) – в Приволжских губерниях 19 (122/3%) и 2 лица (11/3%) были родом из Уфы и Оренбурга. Если присоединить к ним 91/3% лиц, родившихся в северной области, то окажется, что половина всех наших академиков родилась в великорусских губерниях, тогда как среди ленинградских ученых и художников таких оказывается только треть.

Впрочем, данные о месте рождения менее характерны – гораздо важнее в этом отношении место происхождения, к которому мы теперь и перейдем, хотя последняя графа таблицы X уже говорит нам, что у наших академиков между местом рождения и местом происхождения замечается очень большое совпадение – большее, чем в каком-либо другом обработанном нами материале.

Эти данные лишь подтверждают и усиливают то, что было подмечено нами при разборе данных о местах рождения.

Таблица XI. Место происхождения

В самом деле, и с точки зрения места происхождения 48 % наших академиков оказывается родом из центра или Поволжья (33 % из центральных и 15 % из приволжских губерний), тогда как среди ленинградских ученых и художников таких было только около 30 %. Уроженцев Петербурга оказывается гораздо меньше, чем среди ленинградских ученых и художников, причем здесь должна быть отмечена еще одна характерная подробность. Оказывается, что среди 8 лиц, отцы которых родились в Петербурге, у 6 деды были родом из-за границы, т. е., в сущности, Ленинград, с точки зрения места происхождения наших академиков, должен быть объединен в одну категорию с западным краем и заграницей. Что касается до двух последних рубрик, то западный край, как место происхождения, представлен среди академиков слабее, чем у ленинградских ученых (и так же, как среди художников), а заграница – сильнее (и почти так же, как среди художников). Разбивая наши области на три категории – великорусскую, украинскую и западно-заграничную, мы получим следующее любопытное сопоставление:

Отмеченное уже нами раньше сходство между ленинградскими представителями науки и искусства выступает при этом особенно ярко, и в то же время мы видим, чем отличаются от них обследованные нами теперь члены Академии наук. Хотя они собирались в академию со всех концов России, среди них резко преобладают уроженцы великорусских губерний и зато гораздо меньше элементов, происходящих из нашего бывшего западного края и заграницы. Словом, с этой точки зрения Российская академия наук вполне оправдывает свое имя. 7. Национальное и сословное происхождение

Рождение и даже происхождение в той или иной области нашей родины не решают еще, конечно, вопроса о национальности данного лица, между тем последняя представляет очень большой интерес.

Этим вопросом, как было отмечено уже выше, занимался в своей работе И. И. Янжул, но его критерий национального происхождения не совпадает с нашим, так как он основывался при этом, главным образом, на месте рождения [121] . Для нас же национальность определяется тем, какого происхождения были предки данного лица, т. е. его отец, мать и, если известно, деды и бабки. Если в двух-трех предшествующих поколениях нет указаний на примесь иноплеменной крови, мы признаем данное лицо «чистым» русским, хотя бы даже отмечалось, как у представителей некоторых семей, что их род ведет свое начало от такого-то выходца заграничного или татарского происхождения. Если один из родителей или дедов (соответственно бабок) является лицом иностранного происхождения, мы признаем данное лицо имеющим смешанное происхождение. Если оба родителя несомненно иноплеменного происхождения, мы считаем данное лицо иностранцем, хотя бы оно и даже его родители родились в России. Такого критерия мы держались при обследовании ленинградских ученых и представителей искусства, и его же мы применили к анкетам наших академиков, причем получили данные, приведенные в табл. XII.

Данные этой таблицы требуют одной оговорки. Материал по академикам нашего периода I собирался нами, главным образом, по литературным источникам, тогда как для сведений об академиках двух последних периодов нами широко применялся и личный опрос. Установить смешанное происхождение того или иного лица удается обычно лишь последним путем, отчего для периода I получилась столь незначительная цифра лиц смешанного происхождения – 6 % при 26 % для периодов II и III. Мы не сомневаемся, что в действительности она значительно выше, т. е. известная часть лиц, признанных нами среди академиков этого периода чистыми русскими, имела, вероятно, на самом деле смешанное происхождение. Таким образом, общий процент «чисто русских» элементов среди наших академиков, вероятно, несколько ниже 59 %, а процент лиц смешанного происхождения несколько выше 20 %. Вероятно, последний стоит в этом отношении посредине между его величиной у ленинградских ученых (17 %) и у ленинградских представителей искусства (33 %), будучи близок к его величине у обследованных нами ленинградских выдающихся ученых (26 %).

Таблица XII. Национальное происхождение

Напомним, что в популяции отцов ленинградских студентов лиц смешанного происхождения оказалось только 3 % [122] , и мы поставили это в связь с гораздо меньшей одаренностью данной популяции. Данные по академикам подтверждают нашу точку зрения об известной связи между одаренностью и смешанным происхождением. Позволяем себе привести здесь имена тех академиков наших двух последних периодов (II и III), относительно которых установлено их смешанное происхождение [123] .

Что касается до характера того элемента, который оказывается примешанным у этих лиц к русскому, то им чаще всего является немецкий (9 случаев) и польский (7 случаев), другие – шведский, греческий, сербский, румынский, грузинский, английский – встречаются только в единичных случаях.

Точно так же среди чисто иностранных членов Академии из 32 лиц 22 оказались немцами; шведы, поляки и евреи были представлены каждые 2 лицами, а представители хорватов, финнов, латышей всего одним лицом каждый; наконец, один из академиков имел сложное происхождение от смешения двух далеких народностей (шотландской и грузинской).

Во всяком случае, как видно из всех этих данных, участие иностранного элемента среди членов Академии наук за последние 80 лет ее существования отнюдь не выше, чем в других группах нашей интеллигенции, хотя бы среди ленинградских художников и ученых.

Переходя к вопросу о сословном происхождении наших академиков, мы должны прежде всего отметить, что при этом принималось во внимание сословие их отцов, а не дедов и других предков. Эта оговорка необходима в силу следующих соображений. Иногда, например, опрашиваемое лицо указывает, что оно происходит из духовного звания, между тем из других данных видно, что священниками были его дед и прадед, отец же был врачом. Между тем в русском дореволюционном праве для подобных лиц существовал совершенно определенный термин – разночинец, и им гораздо правильнее пользоваться в данном случае. Такими же разночинцами будут внуки крестьян, если отцы их уже не состояли в податном сословии, или дети выходцев из-за границы, если они у нас не получили дворянства, и т. д.

Имея это в виду, можно представить все данные о сословном происхождении наших академиков в виде следующей таблицы.

Таблица XIII. Сословное происхождение

Сравнение этих данных с нашими другими данными затрудняется тем, что у нас нет таких же данных о ленинградских ученых, а при разработке анкет представителей искусства мы не выделяли группы разночинцев. Вообще же для ленинградских художников получились следующие цифры: дворян – 49 %, духовного звания – 4,2 %, купеческого звания – 5,2 %, мещан – 26 % и крестьян – 15,6 %.

Несомненно, цифры для дворян, мещан и крестьян здесь несколько больше действительных, так как к ним причтена и часть таких элементов, которые выделяются нами теперь в качестве разночинцев. Но даже и с этой поправкой бросается в глаза гораздо большая демократичность происхождения ленинградских представителей искусства по сравнению с академиками. На прежние податные сословия (мещан и крестьян) у академиков приходится 4 %, а у художников больше 40 %, – во всяком случае, не меньше 30 %, даже если выделить из них разночинцев.

Что еще следует здесь особо отметить – это малое участие лиц из купеческого сословия как среди наших академиков, так и среди ленинградских представителей искусства (и среди тех и среди других около 5 %). Напротив, выходцы из духовного звания составляют среди художников только 4 %, а среди академиков около 15 %, да еще среди разночинцев имеются процентов 6–7 таких, которых можно было бы тоже противопоставить этим 4 % у представителей искусства.

Позволяем себе в заключение привести здесь имена академиков, происходящих из наших «непривилегированных» сословий – духовенства, купечества, мещан и крестьян.

Эта табличка прекрасно иллюстрирует различное отношение выходцев из духовного и купеческого звания к физико-математическим и гуманитарным наукам: тогда как детей священников мы видим преимущественно на отделении ИФ и особенно PC, почти все потомки купцов за одним-единственным исключением являются членами ФМ. 8. Профессия отцов и братьев

Однако сословие родителей далеко не всегда говорит достаточно ясно о той среде, из которой вышло данное лицо, и для этого гораздо лучше воспользоваться другим критерием – профессией отца, как мы это уже делали в наших прежних работах, разделяя все профессии (довольно условно, конечно) на две группы: с большей и с меньшей квалификацией (см. таблицу XIV).

Данные этой таблицы чрезвычайно любопытны, так как по ним видно, что наши академики отнюдь не происходят из какой-либо особо интеллигентной среды. Напротив, число отцов, принадлежавших к более квалифицированным профессиям, составляет у них в среднем 30 %, тогда как у обследованных нами ленинградских ученых оно равнялось 36 %, а у представителей искусства даже 45 %. Однако этим небольшим различиям едва ли следует придавать особенное значение. Дело в том, что, как видно из нашей таблицы XIV, у художников чрезвычайно велик процент отцов, занимавшихся художественными же профессиями, тогда как среди отцов академиков, особенно наших периодов I и II, было много дворян, отнесенных по профессиям в рубрики помещиков и военных, среди которых было довольно много и широко образованных людей. Напротив, для академиков нашего периода III процент отцов из более высоко квалифицированных профессий даже несколько выше, чем для ленинградских ученых.

Словом, не будет ошибкой принять, что наши академики происходят из той же среды, как и представители других интеллигентных профессий, например ученые и художники, причем примерно около одной трети их отцов являются сами интеллигентами же. Для других групп населения это отношение, как показало нам обследование ленинградских студентов, гораздо ниже.

Что касается до отдельных профессий, то среди отцов академиков бросается в глаза более заметный процент ученых же, что, конечно, вполне естественно, военных и помещиков, о чем мы уже говорили, и, наконец, духовенства. Впрочем, во всем этом трудно видеть что-либо особо характерное для данной группы.

В собранном нами материале имелись данные о профессии не только отцов, но и братьев наших академиков, причем совершенно точные указания имелись также для 150 человек. Эти данные в нашем обычном порядке – по периодам и отделениям – приводятся в таблице XV.

Таблица XIV. Профессия отцов

К сожалению, подобных данных для всех ленинградских ученых у нас не имеется, но для ленинградских представителей искусства они есть, и, как видно из таблицы, процент братьев, занятых высококвалифицированными профессиями, одинаков у академиков и у ленинградских художников, составляя примерно 60–65 %. Таков же он оказался, по нашим данным, и в небольшой сравнительно группе выдающихся ученых [124] . Таким образом, насколько для наших академиков характерно, что около трети их отцов заняты более квалифицированными – как говорят, интеллигентскими – профессиями, настолько же характерно и то, что этим профессиям посвящают себя примерно две трети их братьев. Однако эти черты являются у них общими с другими группами нашей интеллигенции, которые были нами раньше обследованы.

Таблица XV. Профессия братьев

Главное различие между братьями художников, с одной стороны, и наших академиков, с другой, заключается, как видно из таблицы XV, в том, что первые посвящают себя, главным образом, художественным же профессиям (25 % на художественные профессии из всех 64 % на более высоко квалифицированные), тогда как среди братьев академиков преобладают профессии ученых, педагогов и врачей (35 % из 61 %). Инженеров заметно больше среди братьев художников, а военных среди братьев академиков. Отметим еще, что среди братьев академиков сравнительно очень много ученых же (почти 17 %), что, подобно обилию братьев-художников у представителей искусства, свидетельствует о наследственности как научно-исследовательского, так и художественного таланта. Еще яснее это будет из других данных, к которым мы теперь и перейдем. 9. Выдающиеся родственники

Понятие «выдающегося человека» принадлежит к числу чрезвычайно трудных и спорных – и все же мы не можем не пользоваться постоянно этим понятием, когда речь заходит о высокоодаренных людях. Для разрешения вопроса – имеет ли большая одаренность наших академиков наследственный характер или какое-либо иное происхождение – нужно внимательно пересмотреть всех их ближайших родственников и поискать, не будет ли среди них довольно большого числа тоже выдающихся людей. В этом случае наследственный характер их одаренности станет если и не вполне доказанным, то в высокой степени вероятным. Напомним, что именно этим путем около 50 лет тому назад Гальтон и показал впервые, что талант является наследственным.

При разработке нашего материала мы для упрощения дела решили считаться только с ближайшими родственниками академиков в пределах 3–4 первых степеней родства, т. е. с отцами, дедами и прадедами, дядями (а иногда и племянниками), братьями родными и двоюродными и т. д. Более отдаленные предки представляют для нас меньше интереса, тем более что и известны-то они лишь у немногих академиков. Что касается до детей и внуков последних, то о них мы будем говорить дальше.

Данному обзору выдающихся родственников приходится придать именной характер, что мы и сделаем в порядке наших отделений и периодов, заранее оговорившись, что в этом обзоре должно быть немало пропусков и недочетов.

...

ФМ

I из 23 академиков у

Д. М. Перевощикова

старший брат – писатель, проф. Дерптского унив., член Российской академии

О. В. Струве дед по отцу – видный филолог и математик; отец – выдающийся астроном, академик; брат отца – филолог и поэт, доцент Дерптского унив.; один из братьев – химик; среди детей другого брата (племянников) один – директор Межевого института, другой – видный политико-эконом, профессор и академик (см. дальше подробную родословную этой семьи)

Г. В. Абиха дед по матери – известный химик Клапрот

П. Л. Чебышева младший брат – профессор Артиллерийской академии

О. И. Сомова брат – писатель и любитель искусства, сын этого брата – знаменитый художник К. А. Сомов Л. И. Шренка старший брат – минералог, прив. доц. Дерптского университета и поэт

Ф. Б. Шмидта старший брат – химик, профессор Дерптского университета

А. С. Фаминцына младший брат – композитор, профессор Московской консерватории

II из 21 академиков у

А. П. Карпинского

один брат отца – выдающийся горный инженер, деятель по геологическим исследованиям и добыче золота; другой брат отца – ботаник и палеонтолог; брат бабушки со стороны матери – П. П. Аносов – горный инженер, открыл металлографический метод исследования

Н. Н. Бекетова старший брат – ботаник, профессор Петербургского унив.; внук этого брата – поэт Александр Блок; по восходящей линии родство с известным иконографом П. П. Бекетовым и баснописцем Дмитриевым (см. дальше подробную родословную этой семьи)

А. А. Маркова младший брат – выдающийся математик (умер 28 лет от роду)

A. О. Ковалевского младший брат – знаменитый палеонтолог Владимир Ковалевский

Н. Я. Сонина двоюродные братья со стороны матери Владимир (драматург) и Василий (писатель) Ив. Немировичи-Данченко

Б. Б. Голицына дед по отцу обладал исключительным музыкальным дарованием

П. В. Еремеева отец – преподаватель Горного института, автор технического словаря

М. А. Рыкачева старший брат – литератор

Ф. Н. Чернышева один из братьев – первоклассный оперный певец, другой – литератор-народник; третий – один из первых русских марксистов

B. В. Зеленского сын сестры А. Потебня – профессор Томского университета

А. А. Белопольского двоюродный дед по отцу – врач, новатор, труд которого сожжен по распоряжению цензуры; его сын – известный философ-позитивист

Е. С. Федорова старший брат – инженер, имевший ряд печатных трудов; выработал модель летательного аппарата

A. М. Ляпунова отец – известный астроном; один из братьев – известный композитор и профессор Петербургской консерватории, другой – филолог-славист, академик; двоюродные братья – химики А. М. и К. М. Зайцевы; двоюродный племянник – математик и академик А. Н. Крылов и др. (см. дальше подробную родословную этой семьи)

И. П. Бородина младший брат – выдающийся инженер, автор многих специальных работ

III из 23 академиков у

B. И. Вернадского

отец – экономист, профессор; дед – врач и масон; троюродный брат – В. Г. Короленко

Н. В. Насонова старший брат – выдающийся врач, был оставлен при университете, но рано умер

И. П. Павлова два брата ученые: один – химик и профессор, другой зоолог (умер молодым)

В. А. Стеклова отец – магистр богословия, ректор семинарии; дядя (брат матери) – Н. А. Добролюбов Н. С. Курнакова сын сестры бабки по матери – химик Л. А. Чугаев В. Н. Ипатьева единоутробный брат – химик Л. А. Чугаев

А. Н. Крылова см. родственников А. М. Ляпунова

А. Е. Ферсмана брат матери – известный химик Кесслер; брат деда по матери – зоолог Кесслер А. Ф. Иоффе сестра матери – доктор истории и профессор в Бостоне

A. Н. Северцова отец – известный зоогеограф и исследователь Средней Азии; двоюродный брат – географ А. А. Борцов

B. Л. Комарова один брат отца – энтомолог, другой – литератор Я. В. Успенского отец и старший брат – ученые-востоковеды

П. П. Сушкина брат матери – литератор

C. П. Костычева отец – известный агроном, проф. Лесного института; сестра матери – проф. консерватории

Таким образом, по отделению ФМ из 67 академиков у 36, т. е. у 54 % этого числа, мы можем отметить выдающихся родственников. Переходим к другим отделениям.

...

ИФ

I из 10 академиков у

A. А. Шиффнера

брат матери – проф. римского права Петерб. унив. Шнейдер

B. В. Вельяминова-Зернова отец – литератор

B. П. Безобразова двоюродный брат со стороны матери – анархист М. П. Бакунин

II из 17 академиков у

К. Г. Залемана

дядя – академик Петербургской академии художеств, его сын – академик Дрезденской академии художеств П. В. Никитина младший брат – проф. Горного института

Н. Х. Бунге брат отца – медик, проф. Московского унив., два двоюродных брата (сыновья другого брата отца) – профессора Дерптского унив., один – известный юрист, другой – ботаник и путешественник по Азии; сын последнего – зоолог и путешественник

А. С. Лаппо-Данилевского брат музыкант и композитор

C. Ф. Ольденбурга брат (единственный) – выдающийся педагог и статистик П. К. Коковцева отец – профессор Института инженеров путей сообщения; прадед по отцу – ученый-топограф М. А. Дьяконова брат отца – выдающийся физиолог-химик (умер молодым); брат матери – профессор агрономической химии Казанского унив. В. И. Сорокин

III из 13 академиков у

Н. Я. Марра

отец – ботаник, ввел чайную культуру на Кавказе

П. Г. Виноградова отец – выдающийся педагог

М. И. Ростовцева отец – известный физиолог-классик и педагог; старший брат – музыкант

П. Б. Струве см. родственников О. В. Струве

С. Ф. Платонова отец – выдающийся техник, организатор типографий М. М. Богословского брат отца – известный духовный проповедник И. Ю. Крачковского отец – историк-этнограф; брат – художник; сестра – писательница; брат матери – художник архитектор; брат деда по матери – астроном.

Таким образом, из 40 академиков отделения ИФ у 17, т. е. у 421/2% этого числа, мы должны отметить наличие выдающихся родственников.

...

РС

I из 17 академиков у

И. И. Срезневского

отец – профессор Демидовского юридического лицея, затем Харьковского университета М. П. Булгакова племянник – физик, профессор Петербургского университета Я. К. Грота дед по отцу – духовный писатель и историк; сестра – писательница

А. Ф. Бычкова брат – известный педагог, автор учебников

М. И. Сухомлинова отец – химик, профессор Харьковского университета А. Н. Веселовского брат – историк литературы, профессор Московского университета; сын этого брата – писатель

II из 12 академиков у

Л. Н. Майкова

отец – художник, мать – писательница, из братьев Аполлон – поэт, Валериан – литературный критик; в более отдаленном родстве по восходящей линии писатель и поэт Майковы Н. А. Лавровского младший брат – филолог-славист, профессор Харьковского университета, двоюродный брат – И. А. Вышнеградский – профессор Технологического института, позже министр финансов

К. Н. Бестужева-Рюмина двоюродный брат деда – историк М. Ф. Щербатов

А. А. Шахматова отец – видный юрист, сенатор; брат отца – композитор; сестра – писательница

A. Н. Пыпина двоюродный брат со стороны матери – Н. Г. Чернышевский Ф. Ф. Фортунатова один брат – историк, профессор Московского унив.; другой брат – агроном и статистик, профессор Петровско-Разумовской академии

И. Н. Жданова младший брат – профессор классической филологии

B. И. Ламанского один брат – директор Технологического института, другой – профессор физики Ф. Е. Корша отец литератор

III из 14 академиков у

Н. П. Дашкевича

дядя – историк всеобщей литературы, проф. Линиченко

В. М. Истрина брат матери и его сын – ученые

Н. А. Котляревского отец – филолог-славист, профессор Коевского унив.; брат матери – художник Сорокин, сестра матери – общественная деятельница Усова

В. Ф. Миллера отец – литератор, поэт-переводчик

В. Н. Перетца дед – декабрист; брат отца – профессор эстетики и поэт

В. С. Иконникова племянник – известный инженер-строитель Белелюбский М. Н. Розанова три брата ученые (гигиенист – астроном – историк литературы); двоюродный брат отца – известный археолог, его внук – выдающийся хирург

М. Н. Сперанского двоюродный брат – выдающийся историк и историк педагогики

Б. М. Ляпунова см. родственников А. М. Ляпунова.

Таким образом, и из 43 академиков отделения PC 24, что составляет около 56 %, имели выдающихся родственников. Из всех же подлежащих нашему рассмотрению 150 членов Академии наук у 77, т. е. у 51,3 %, нам удалось установить наличие выдающихся родственников по восходящей и боковым линиям, что нужно особенно подчеркнуть, так как нисходящее потомство их, т. е. дети и внуки, не принимались пока нами совсем во внимание. При этом мы обращали внимание на лиц, выдававшихся в области или науки или искусства, оставляя в стороне выдающихся администраторов, военных и т. п., что опять-таки суживало полученные нами данные.

Последние, как нам кажется, с полной несомненностью говорят за то, что более высокая одаренность большинства наших академиков есть, несомненно, их наследственное свойство, разделяемое ими и со многими из их родственников. Тот же вывод, как мы увидим дальше, полностью подтверждается и путем изучения характера потомства наших академиков, что придает этому заключению особую доказательность.

Однако среди приведенных выше родственников наших академиков фигурируют лица, одаренные частью научно-исследовательским, а частью различными художественными талантами: не говорит ли это за то, что передается по наследству только одаренность, а не ее особый характер.

Последнее заключение было бы справедливо в том случае, если бы у наших академиков не было бы других специальных способностей кроме научно-исследовательского таланта. Между тем на самом деле мы видим как раз обратное.

Разумеется, собрать сведения о специальных способностях наших академиков помимо их научно-исследовательского таланта – задача еще более трудная, чем выяснение их выдающихся родственников. Однако мы все же попытались ее выполнить, причем получили данные, приведенные в следующей таблице, где дана сводка по отношению лишь к академикам нашего периода II и III, изученным в этом отношении лучше, чем академики периода I.

Данные эти едва ли могут претендовать на какую-либо исчерпывающую полноту, тем более что наличие этих способностей отмечено в наших анкетах только у 55 из 100, и очень вероятно, что у многих из остальных 45 академиков тоже имелись некоторые специальные способности того же рода. Однако и приведенных данных достаточно, чтобы признать наших академиков весьма высокоодаренной группой, притом в самых разнообразных направлениях, что объясняет нам появление среди их ближайших родственников лиц, заметно выдававшихся не только в научной, но и в других областях.

Таблица XVI. Специальные способности

10. Семейное состояние

Прежде чем переходить к разбору данных о потомстве наших академиков, мы должны остановиться на их семейном состоянии, т. е. выяснить, сколько было среди них холостых и женатых, бездетных и детных, а также число детей у последних. Данные о брачном состоянии и о детности или бездетности сведены в таблице XVII.

Следует отметить, что данные о семейном состоянии академиков нашего периода I, т. е. избранных до 1883 года, не отличаются особенной полнотой, почему при подведении общего итога мы предпочли ограничиться данными о двух последних периодах, причем эти суммарные данные и сравниваются с такими же данными для обследованных нами раньше ленинградских ученых и представителей искусства.

Впрочем, в данном случае это сравнение едва ли имеет особое значение – по двум причинам. Во-первых, среди ленинградских ученых и художников имеется довольно заметный процент женщин (13 % и 19 %), семейное состояние которых носит уже несколько иной характер, а во-вторых, в этих двух группах было довольно много и сравнительно молодых элементов, размножение которых еще не закончилось, чего отнюдь нельзя сказать про наших академиков.

Таблица XVII. Семейное состояние

Специально относительно последних приходится отметить довольно большое число лиц (38 из 100, относящихся к двум последним периодам, и 44 из всех 150 – при 11 неввмененных), которые оказываются холостыми или, состоя в браке, не оставили потомства. Приведем здесь и имена этих лиц.

Таким образом, добрая треть наших академиков не озаботилась о передаче своих ценных наследственных зачатков потомству. Но как обстоит дело с размножением двух других третей их? На это отвечает следующая таблица, в которую включены и бездетные, но женатые академики.

Таблица XVIII. Детность

Прежде всего и здесь нужно отметить, что данные о детях академиков периода I, вероятно, не отличаются исчерпывающей полнотой, почему общий итог подводится и здесь лишь для академиков периода II и III.

Их детность в общем нельзя не признать очень низкой, раз в среднем она равна 2 с небольшим ребенка для всех женатых и 3 с небольшим для детных (несколько больше для периода II и несколько меньше для периода III). С этими данными для академиков вполне сравнимы данные для ленинградских ученых и художников, приведенные также в таблице XVIII: правда, средние для них немного ниже средних для академиков, но не следует забывать, что все эти лица по большей части моложе последних и среди них немало женщин. Между тем когда мы попытались определить детность только тех ленинградских ученых, которые старше 40 лет, то оказалось, что средняя величина ее равна для всех женатых 2,02 и для одних детных 2,62 ребенка (см. нашу статью в № 1 «Известий Бюро»).

Таким образом, в смысле своей детности наши академики не отличаются сколько-нибудь заметно от других групп нашей интеллигенции, и размножение их идет столь же ослабленным темпом, как и у всех вообще ленинградских ученых и у представителей искусства. При таком темпе размножения не может быть и речи о поддержании этой группы населения своими силами на той же высоте (для чего нужно в среднем свыше 3 детей на семью или даже свыше 4 детей, если много холостых), и данная группа может существовать лишь при поддержании ее притоком новых сил извне.

11. Детность отцов и братьев. Место в семье В наших работах о выдающихся ученых и о представителях искусства мы имели возможность сравнить их детность с детностью, с одной стороны, отцов, с другой, братьев и сестер, и убедились, что у их отцов она была выше 5 детей на семью (5,11 для отцов выдающихся ученых, 5,66 для отцов художников), тогда как у братьев, а отчасти и у сестер носила столь же пониженный характер, как и у обследованных нами лиц. Кроме того, для этих двух групп нашей интеллигенции нам удалось установить заметное преобладание первенцев над другими детьми. Ввиду интереса всех этих вопросов мы попытались выяснить их и для наших академиков.

Данные о детности отцов, а также и братьев академиков, относящихся к нашему периоду I, удалось установить с такими пробелами, что мы предпочли от них вообще отказаться и ограничиться лишь подобными данными для академиков наших периодов II и III. Детность их отцов представлена в следующей таблице.

Таблица XIX. Детность отцов

Таким образом, здесь наблюдается совершенно то же, что и у обследованных нами ленинградских выдающихся ученых и художников, а именно детность свыше 5 детей на семью, которую нельзя не признать вполне достаточной. Иначе обстоит дело у братьев академиков, из которых нам удалось собрать данные о 84 лицах.

Таблица XX. Детность братьев

Достаточно сравнить эти данные с такими же данными для самих академиков, приведенными в таблице XVIII, чтобы убедиться в их полной идентичности. Действительно, средние для академиков II и III периода – 2,28 (у всех женатых) и 3,15 (только у детных), а соответствующие средние для их братьев 2,38 и 3,05. Очевидно, размножение братьев академиков ничем не отличается от размножения их самих и идет столь же слабым темпом – примерно раза в два слабее, чем в предыдущем поколении. Причина этого совершенно ясна, раз мы знаем, что около 2/3 братьев академиков занято такими же высоко квалифицированными профессиями и тоже, значит, относится к интеллигенции.

Словом, при разборе детности отцов и братьев наших академиков мы нашли то же самое, с чем мы столкнулись уже при разборе этих вопросов сперва у ленинградских выдающихся ученых, а затем и у ленинградских представителей искусства. Очевидно, это черты, общие для различных групп нашей интеллигенции.

Остановимся в заключение на вопросе, каким ребенком по порядку рождения был каждый академик в семье своего отца, на что отвечает таблица XXI.

Главный интерес этой таблицы заключается не в ее абсолютных числах, а в сопоставлении наблюдаемых чисел с теми, которые можно ожидать на основании детности отцов. Последние выведены нами при этом следующим образом.

Детность отцов имеет согласно таблице XIX вид следующего ряда:

Разобьем этот ряд на 5 равных частей или «пентилей» по 17–18 вариант в каждом и тогда будем иметь такое распределение:

Таблица XXI. Каким по счету ребенком был каждый академик в семье отца

Очевидно, у каждого данного лица из этих семей быть первым или вторым ребенком в семье 5 шансов из 15, третьим – 4 шанса из 15, четвертым или пятым – 3 шанса из 15, шестым, седьмым или восьмым – 2 шанса и свыше чем восьмым – только 1 шанс из 15. Подобным же образом обращая внимание на соотношение отцов с 1 и с 2 детьми или с 4 и 5 детьми, можно сказать, что на долю первого или четвертого ребенка приходится 3 шанса против 2 шансов на долю второго и пятого. Отсюда не трудно определить ожидаемые числа для каждого места в семье и сравнить их с наблюдаемыми числами:

Отсюда ясно видно, что совпадение наблюдаемых чисел с ожидаемыми более или менее имеет место лишь для четвертого и пятого ребенка. Для младших, начиная с шестого, и для третьего места в семье наблюдаемые числа значительно ниже ожидаемых, напротив, для первенцев и вторых сыновей значительно выше – примерно в 2 раза.

Так как наш счет велся по семье отца, то первенцев оказалось только 37, но к ним можно присоединить еще четырех, бывших первенцами у матери, но являвшихся у отца 3 – вторыми и 1 – четвертым ребенком. В этом случае число первенцев поднимается уже до 40 %.

Нельзя не отметить, что то же самое мы нашли и среди выдающихся ученых, где первенцев было около 40 %, и у художников, где их было около 30 %. Очевидно, имеется какой-то сложный комплекс условий – частью социальных, частью, быть может, и биологических, которые благоприятствуют особенно первенцам выдвигаться на жизненной арене.

Позволяем себе привести здесь список тех академиков, которые являются первенцами (не только у отца, но и у матери), причем звездочкой отмечены единственные дети в семье.

10. Супруги академиков

Для суждения о детях наших академиков необходимо, конечно, сообщить предварительно некоторые данные и об их матерях – супругах наших академиков. К сожалению, далеко не во всех анкетах – особенно относящихся к академикам нашего периода I – эти сведения имелись в достаточно полном виде. Однако все же мы могли извлечь из них данные по трем отдельным вопросам: о национальном происхождении, о профессиях отцов и о выдающихся родственниках в семьях супруг академиков.

Что касается прежде всего до национальности жен, то она интересна не столько сама по себе, сколько по той связи, которая, быть может, имеется и здесь между национальным происхождением обоих супругов – самого академика и его жены.

В общей сложности у нас имелись данные о национальном происхождении 113 жен академиков, которых мы разделили на наши три обычные группы, «чисто русских», смешанного происхождения и иностранного происхождения. Так как распределение этих данных по отделениям академии и нашим трем периодам не имеет большого значения, мы ограничиваемся здесь лишь построением обычной таблицы корреляции, которая и дает сразу ответ о связи между происхождением академиков и их супруг.

Таблица XXII. Корреляция между национальным происхождением академиков и их жен

Определяя на основании этой таблицы по формуле Бравэ коэффициент корреляции, получаем

...

r  = +0,3853 ± 0,0811

Таким образом, известная связь между национальностью мужа и жены здесь имеется, но она безусловно меньше, чем в других обследованных нами группах ленинградской интеллигенции. Напомним, что тот же коэффициент корреляции у отцов и матерей студентов оказался равен 88 %, а у ленинградских ученых почти 64 %. Очевидно, при вступлении в брак академиков национальный подбор между супругами играл меньшую роль, чем в других группах населения, почему в их семьях должно рождаться и больше детей смешанного происхождения.

Однако, несмотря на это, соотношение чисто русских, смешанных и иностранных элементов среди жен академиков почти такое же, как и среди самих академиков (см. данные, приведенные в той же таблице XXII). То же самое было найдено нами и раньше – среди ленинградских ученых, а также у родителей студентов.

Указания относительно профессии отцов были собраны нами только для 86 супруг академиков. Приведем их здесь по нашим трем периодам без разделения по отделениям Академии.

Данные этой таблицы интересны в том отношении, что, как видно из них, процент отцов, занятых более высококвалифицированными профессиями, среди жен академиков не только не ниже, а даже немного выше, чем у самих академиков. Различие между ними не настолько велико, чтобы ему можно было придавать серьезное значение, но все же нельзя не отметить, что у ленинградских ученых и представителей искусства отношения были как раз обратные.

Таблица XXIII. Профессия отцов жен

Это обстоятельство наглядно свидетельствует, что жены академиков происходят, как и сами академики, из высококультурной среды, почему мы вправе ожидать и у них выдающихся родственников. Это ожидание вполне подтверждается, и в общем к приведенному выше списку выдающихся родственников академиков мы можем присоединить здесь такой же список выдающихся родственников их жен.

...

ФМ

У супруги академика

А. М. Бутлерова

дядя – С. Т. Аксаков, двоюродные братья – К. С. и И. С. Аксаковы

А. П. Карпинского отец – профессор Академии художеств П. Л. Брусницын и дед – штейгер на Урале Л. И. Брусницын, новатор в области золото-россыпного дела

С. И. Коржинского прабабка по отцу – Ганнибал, сестра матери А. С. Пушкина; брат матери – выдающийся архитектор Дюшен Н. Я. Сонина брат – историк литературы, профессор Варшавского университета Яковлев

М. А. Рыкачева братья отца – писатели Ф. М. и М. М. Достоевские; родной брат – гистолог, прив. доцент Медицинской академии А. А. Достоевский (умер молодым); двоюродный брат – музыкант Ф. М. Достоевский

A. М. Ляпунова брат отца – физиолог И. М. Сеченов; брат матери – астроном М. В. Ляпунов (отец А. М. Ляпунова) – см. также родословную семьи Ляпуновых И. П. Бородина двоюродный брат – академик В. Н. Перетц

B. И. Вернадского отец – известный деятель, юрист; брат – создатель судебных уставов С. И. Зарудный И. В. Насонова брат деда – севастопольский адмирал Корнилов; брат – историк, профессор Политехникума А. А. Корнилов Н. И. Андрусова отец – знаменитый археолог Шлиман (производивший раскопки Трои)

А. П. Павлова сама супруга – палеонтолог М. В. Павлова

А. Н. Крылова брат – профессор медик Филатов

A. Н. Северцова отец – зоолог, профессор Московского унив. С. А. Усов; брат – выдающийся врач-терапевт, прив. доцент Московского университета

Я. В. Успенского брат матери – физик В. К. Истомин

ИФ

B. П. Безобразова

дед по матери – писатель Д. Б. Мертваго; сама супруга – писательница

Н. П. Кондакова двоюродный брат – профессор философии Киевского университета Гиляров

A. С. Лаппо-Данилевского отец – выдающийся земский деятель; брат – врач-гигиенист Д. Д. Бекайрюков

C. Ф. Ольденбурга брат матери – известный педагог К. К. Сент-Илер; его сын – К. К. Сент-Илер – зоолог, профессор Воронежского университета

М. А. Дьяконова брат – педогог и литератор С. А. Порецкий

Н. Я. Марра брат матери – этнограф А. И. Селиванов

B. В. Бартольда брат – ориенталист, профессор Петербургского университета В. А. Жуковский

У супруги академика

П. Б. Струве

отец – известный педагог и автор учебников А. Я. Герд

Б. А. Тураева брат – филолог-классик, профессор Тифлисского университета Г. Ф. Церетели

C. Ф. Платонова через деда матери писательница Мария Башкирцева

PC

Я. К. Грота

отец – П. Н. – и брат отца – В. Н. Семеновы – писатели; брат – географ П. П. Семенов-Тян-Шанский; сестра бабки по отцу – поэтесса А. И. Бунина; через нее родство с писателем И. И. Буниным; сама супруга – писательница

С. М. Соловьева отец – моряк В. П. Романов, автор нескольких работ по географии; двоюродный дед – философ Г. С. Сковорода

К. Н. Бестужева-Рюмина брат – историк, профессор Казанского университета С. В. Ешевский

A. А. Шахматова отец – профессор государственного права Петербургского университета А. Д. Градовский; брат матери – гигиенист, профессор С. В. Шидловский

Н. А. Котляревского дед со стороны матери – художник Колпаков

B. Ф. Миллера брат – академик Н. В. Насонов

В. Н. Перетца брат – публицист К. И. Арабажин, дядя – математик, профессор Московского унив. – Бугаев, его сын – писатель Андрей Белый

Б. М. Ляпунова отец и его брат – химики, прив. – доцент и профессор Казанского унив. К. М. и А. М. Зайцевы; брат – математик, профессор Политехнического института А. К. Зайцев; дядя – астроном М. В. Ляпунов (отец Б. М. Ляпунова) – см. родословную семьи Ляпуновых.

Мы не сомневаемся, что этот список имеет еще больше пропусков и недочетов, чем приведенный выше список выдающихся родственников самих академиков. Однако и в таком виде он чрезвычайно показателен. В самом деле, мы в состоянии отметить выдающихся родственников у 32 супруг академиков. Число жен академиков, о которых нам вообще что-либо известно, равно 114, – значит, выдающиеся родственники отмечены здесь в 28 % всех случаев, тогда как среди академиков они наблюдались в 51 % случаев. На самом деле, конечно, обе этих цифры значительно ниже действительных, так как о родственниках многих академиков периода I и их жен у нас совсем не было данных.

Однако и полученные нами оба числа нельзя не признать очень высокими и свидетельствующими о большой одаренности тех семей, из которых вышли как сами академики, так и их супруги. Совершенно естественно ожидать поэтому, что и среди потомства академиков окажется довольно много одаренных лиц, – вопрос, к которому мы и должны теперь перейти.

13. Дети и внуки

Как видно уже из таблицы XVIII, мы располагаем сведениями о детях только 90 академиков из всех наших 150; 44 из них не оставили вообще потомства, относительно 11 вопрос этот не выяснен, и, наконец, про 5 лиц мы вообще только и знаем, что у них были дети, но – какие и сколько именно, точно не известно. Те же 90 академиков, о которых имеются точные данные, оставили в общей сложности 285 детей – около 3 в среднем на каждого отца, – и от них произошло уже 177 известных нам внуков – приблизительно по 2 в среднем на каждого деда. Распределение этих детей и внуков по нашим трем периодам приводится в таблице XXIV, где также указан и пол этих потомков академиков.

Среди данных этой таблицы больше всего бросается в глаза преобладание сыновей над дочерями. Проще всего его можно объяснить, конечно, сравнительно малыми числами, хотя это же самое мы наблюдали и у ленинградских представителей искусства. Придавать этому какое-либо особое значение, однако, едва ли возможно.

Таблица XXIV. Дети и внуки

Гораздо интереснее вопрос о профессиях детей. Здесь мы для большей сравнимости этих данных с профессиями отцов и братьев академиков (см. таблицы XIV и XV) остановимся лишь на профессиях сыновей, тем более что число дочерей, имевших самостоятельную профессию, было очень невелико. Впрочем, и среди них было несколько писательниц и лиц, занимавшихся научной работой.

Как видно из таблицы XXV, у нас имеются данные о профессиях только 105 сыновей академиков из известных нам 162. Остальные 57 или были слишком молоды и не успели еще избрать себе профессии, или же (относительно очень немногих) нам не удалось ее установить.

Та же таблица показывает нам, что число лиц, занятых более высоко квалифицированными профессиями, гораздо выше у сыновей академиков, чем среди их братьев и особенно их отцов – факт, уже подмеченный нами при обследовании выдающихся ученых и представителей искусства и являющийся, по-видимому, общим. Нельзя не отметить, что число лиц, занятых более высоко квалифицированными профессиями, как мы их называем, среди детей ученых и художников отнюдь в общем не меньше, чем среди детей наших академиков: у детей ученых оно близко к 80 %, а у детей художников – к 81 %. Однако главное отличие от последних у сыновей академиков заключается в том, что среди них почти 44 % посвятили себя научной деятельности (у детей всех ленинградских ученых только 18 %), точно так же как 58 % детей ленинградских представителей искусства являются сами музыкантами, художниками, литераторами или артистами. Конечно, немалую роль в этом приходится отнести на долю традиции, но безусловно здесь имеет известное значение и предрасположение к известной профессии, т. е. чисто внутренние, наследственные задатки.

Таблица XXV. Профессия сыновей

Приведем здесь список тех детей наших академиков, которые посвятили себя работе в области науки или литературной деятельности.

...

ФМ

У академика

О. В. Струве

2 сына – астрономы: один – профессор Кёнигсбергского, другой – профессор Харьковского университета; старший сын – статистик и математик, его сын (внук) – египтолог – см. родословную этой семьи

Н. Н. Зинина младший сын – математик

О. И. Сомова сын – математик, профессор Варшавского университета

К. И. Максимовича сын – литератор

О. А. Баклунда сын – геолог, профессор Уппсальского университета

Н. Н. Бекетова старший сын – профессор Харьковского технологич. института (архитектор), другой сын – химик

A. О. Ковалевского сын – доцент по технологии в Политехническом институте

М. А. Рыкачева один сын – экономист, другой – метеоролог

Е. С. Федорова сын – метеоролог

И. П. Бородина обе дочери – ученые: одна – историк, другая – историк литературы

B. И. Вернадского сын – профессор русской истории

Н. В. Насонова два сына – ученые: один – известный гистолог, другой – специалист по русской истории И. П. Павлова два сына – ученые: один – физик, другой – гистолог

Н. И. Андрусова сын – зоолог

В. И. Палладина оба сына – ученые: один – физиолог, профессор Харьковского сельско-хоз. института, другой – химик, преподаватель Ленинградского педагогического института

B. Н. Ипатьева сын – химик

C. Г. Навашина сын – ботаник

A. Н. Северцова сын – зоолог, преподаватель Московского университета

ИФ

У академика

О. М. Ковалевского

сын – физиолог, профессор Казанского университета

К. С. Веселовского сын – статистик, редактор «Вестника финансов»

B. П. Безобразова сын – византинист, приват-доцент Московского университета; дочь – писательница и лектор по философским вопросам

В. П. Васильева сын – математик, профессор Казанского университета

B. К. Ернштедта сын – специалист по сравнительному языкознанию, научный сотрудник академии; одна дочь – хранитель Эрмитажа, другая – научный сотрудник Геологического комитета

C. Ф. Ольденбурга сын – экономист, историк-публицист

М. А. Дьяконова два сына – зоологи, третий – экономист, дочь – египтолог

Н. Я. Марра сын – лингвист

С. Ф. Платонова сын – химик, две дочери – ученые: одна – специалист по народной словесности, другая – историк

PC

У академика

И. С. Кочетова

сын – профессор сельского хозяйства в Харьковском университете

И. И. Срезневского один сын – статистик, другой – преподаватель Лицея и Института путей сообщения, третий – профессор физики и метеорологии Дерптского университета, четвертый – писатель, дочь – писательница; оба последние – члены-корреспонденты Академии наук

Я. К. Грота один сын – профессор философии Московского университета; другой – славист, профессор Варшавского университета

А. Ф. Бычкова один сын – библиотекарь Публичной библиотеки, член-корреспондент Академии наук; другой – имеет печатные труды библиографического характера

С. М. Соловьева один сын – писатель Всеволод Соловьев; другой – философ Владимир Соловьев; одна из дочерей – писательница; другая – поэтесса; один из внуков – филолог-классик и поэт

И. В. Ягича сын – доцент Медицинского факультета Венского университета

A. А. Шахматова три дочери – научные сотрудники Академии наук

B. И. Ламанского сын – профессор географии и геологии

В. Ф. Миллера один сын – ориенталист, другой – ботаник, профессор в Иваново-Вознесенском политехникуме

В. С. Иконникова дочь – поэтесса

М. Н. Розанова сын и дочь – научные сотрудники Румянцевского музея

Таким образом, мы установили у 38 из наших академиков наличие детей, посвятивших себя работе в области науки или литературы. Относя это число к общему числу детных (95), получаем 40 % – число достаточно большое. Нельзя не обратить внимания еще и на то, что из этих 38 лиц две трети их (25) фигурировали также в списке академиков, имеющих выдающихся родственников, а около трети (14) и в списке таких же матерей, – и эти факты, конечно, говорят сами за себя.

Если сравнить теперь этих детей академиков с их восходящими и боковыми родственниками, также посвятившими себя работе в области науки, литературы и искусства, то это сравнение будет, пожалуй, к невыгоде детей, так как среди других родственников замечается больше всем известных имен. Однако при этом не следует упускать из вида двух обстоятельств: во-первых, многие из детей стоят еще в самом начале своей научной карьеры и трудно предвидеть, что они дадут в будущем, а во-вторых – что еще более важно, – здесь дело идет только об одном поколении, а там дело шло о двух-трех. К тому же нельзя отрицать и того, что если мы подберем группу очень высоко одаренных лиц и затем сравним с ними их детей, то последние всегда, естественно, окажутся много слабее первых, ибо одаренность не принадлежит к числу простых и тем более доминирующих признаков, так что ее отнюдь нельзя ожидать в качестве частого явления у потомства. Самый же характер преобладающей деятельности у сыновей академиков говорит в пользу того, что научно-исследовательский талант, без которого данная деятельность невозможна, принадлежит к числу наследственных признаков, хотя, конечно, при выборе ими профессии играла заметную роль и традиция.

Внуки наших академиков представляют для нас гораздо меньше интереса, так как большинство из них так еще молодо, что о них трудно сказать что-либо определенное. Однако и здесь имеется одна сторона, на которой небезынтересно остановиться.

В общей сложности у нас имелись данные о внуках 93 академиков, причем один из этих академиков родился еще в XVIII столетии, и мы не будем дальше останавливаться на его потомстве, остальные же 38 родились в период времени от 1810 до 1864 года. Сопоставим данные о числе детей, внуков и правнуков у этих академиков, разбив их по десятилетиям годов их рождения. При этом у нас получаются данные, приведенные в таблице XXVI.

Таблица XXVI [125]

Как видно по средним из числа детей, академики, имеющие внуков, размножались более сильно, чем их общая популяция. Однако возрастание числа внуков по сравнению с сыновьями стоит безусловно ниже нормы. Если даже откинуть академиков, родившихся в 50-х и 60-х годах, мы получим общую цифру 150 внуков на 24 академика, что даст в среднем 6,25 внука на человека, а при четырех в среднем детях этого безусловно мало. При таком темпе размножения ни одна группа населения не может поддерживать себя на прежнем уровне – между тем это безусловно еще наиболее сильная в смысле размножения часть наших академиков и все остальные размножались и размножаются гораздо слабее!

Если мы поставим условием, чтобы для признания размножения мало-мальски правильным число детей было бы не ниже 3, а число внуков не ниже 6, то этому условию удовлетворят всего 11 академиков. Очевидно, о мало-мальски нормальном размножении тех видных представителей науки, которые были действительными членами Академии наук, не может быть и речи: это, вероятно, самая слабая сторона их из всех тех, с которыми мы могли познакомиться по нашему материалу.

14. Несколько родословных

В заключение мы приведем здесь несколько родословных, которые представляют пример скопления целого ряда выдающихся лиц в одной семье на протяжении нескольких поколений. Подобные родословные, конечно, не представляют собою чего-либо обычного среди наших академиков – они резко бросаются и здесь в глаза, что не делает их, однако, менее интересными.

Родословная № 1 относится к семье Струве. Семья эта чисто немецкая и происходит от филолога и математика Якова Струве, бывшего в конце XVIII века директором гимназии в Альтоне. В конце первой четверти XIX века его два сына появляются в России, причем особенно выделяется из них Василий Яковлевич Струве, создатель Пулковской обсерватории и действительный член Академии наук. В следующем поколении среди его 7 сыновей наиболее видная фигура – Оттон Васильевич Струве, тоже директор Пулковской обсерватории и академик. Среди детей последнего, в третьем поколении, мы видим одного математика и двух астрономов – профессоров Кёнигсбергского и Харьковского университетов, а среди детей его брата – одного математика и одного экономиста, тоже академика П. Б. Струве. В четвертом поколении пока определился только один ученый – египтолог В. В. Струве.

Родословная № 2 относится к семье Грот. В своих корнях семья эта носит тоже чисто немецкий характер. Ее основатель был в первой половине XVIII века герцогским адвокатом в Голштинии, а его сын Иоаким Грот переселился в 1760 году в Петербург, где и пробыл почти 40 лет пастором в Василеостровской лютеранской церкви. Его сын Карл служил в Министерстве финансов и имел 4 детей, одним из которых был известный филолог и академик Яков Карлович Грот. Я. К. Грот был женат на Н. П. Семеновой, представительнице русского дворянского рода (ее мать была француженка), уже давшего несколько писателей [126] (см. родословную). Родной брат Н. П. Семеновой – наш знаменитый географ П. П. Семенов Тян-Шанский, родоначальник обширной семьи, которая уже не помещена на родословной, хотя среди ее членов было тоже несколько видных ученых (братья А. П. и В. П. Семеновы Тян-Шанские и др.). Среди детей Я. К. Грота мы видим двух известных ученых – профессора философии Н. Я. Грота и профессора-слависта К. Я. Грота. Н. Я. Грот вступил в брак с дочерью академика Н. А. Лавровского, происходящего из священнического рода Тверской губернии. (Род этот является тоже весьма одаренным, так как к нему относятся кроме Н. А. Лавровского его брат – известный славист и профессор Харьковского университета П. А. Лавровский и их двоюродный брат И. А. Вышнеградский.) Этот брак оказался очень плодовитым, и от него произошло 8 детей и 18 внуков, так что размножение потомков Я. К. Грота резко выделяется по своей интенсивности среди наших академиков. Подробная разработка этой семьи с евгенической точки зрения представляет, несомненно, очень большой интерес.

Родословная № 3 относится к семье Соловьевых. Это уже почти чисто русская семья. В ее первом поколении мы видим протоиерея Михаила Соловьева, женатого на дочери чиновника, и украинца В. П. Романова из харьковских дворян, моряка по профессии и географа-любителя [127] , женатого на обрусевшей (православной) польке Е. Ф. Бржеской. Сын Михаила Соловьева – наш знаменитый историк и академик Сергей Михайлович Соловьев, женатый на дочери Романовых – Поликсене. От их брака родилось 12 детей, в том числе романист Всеволод Соловьев и философ Владимир Соловьев, а также 2 дочери – Мария и Поликсена, одна из которых была переводчицей и писательницей (замужем за сыном академика, профессором П. В. Безобразовым), другая – поэтессой и художницей. Один из внуков С. М. Соловьева – поэт и ученый (филолог-классик).

Родословная № 4 относится к семье Бекетовых. В первом поколении ее мы видим помещика Н. А. Бекетова, бывшего в молодости моряком и женатого на Якушкиной. Обе эти фамилии относятся к дворянству, и среди предков Н. А. Бекетова известен писатель XVIII века Никита Афанасьевич Бекетов, с которым в родстве находились баснописец Дмитриев и историк Карамзин. Мать Якушкиной была англичанка, почему мы и относим эту семью к семьям смешанного происхождения. Среди детей Н. А. Бекетова мы видим двух крупных ученых – ботаника Андрея Николаевича Бекетова и химика Николая Николаевича Бекетова. Первый был женат на русской – Е. Г. Карелиной, дочери известного натуралиста и путешественника, которая сама была известной переводчицей. Среди их детей мы видим трех несомненно одаренных литературным талантом, и сыном одной из их дочерей является поэт Александр Блок. Семья Бекетовых интересна для целей специального евгенического обследования и тем, что в ней рядом со случаями одаренности нередки и случаи душевных заболеваний, на чем мы здесь останавливаться уже не будем.

Наконец, родословная № 5 относится к семье Ляпуновых. Это тоже дворянская семья почти чисто русского происхождения – правда, с небольшой примесью немецкого элемента, во втором и третьем поколении которой мы видим, во-первых, известного астронома, директора Казанской обсерватории Михаила Васильевича Ляпунова и его трех сыновей: Александра Михайловича – математика и академика, Сергея Михайловича – композитора и профессора Консерватории и Бориса Михайловича – слависта и академика. Через одну сестру М.В. Ляпунова эта семья состоит в свойстве с Сеченовыми, в том числе с знаменитым физиологом И.М. Сеченовым, а через его другую сестру с семьей Зайцевых, давшей на протяжении двух поколений трех физиков и одного математика (см. родословную). Наконец, через дочь брата М.В. Ляпунова все эти лица находятся в свойстве с семьей Крыловых, причем сыном этой сестры является академик А. Н. Крылов. Академики А. М. и Б. М. Ляпуновы женаты на своих родственницах – Сеченовой и Зайцевой, – но эти браки, особенно интересные с евгенической точки зрения, остались бездетными. С. М. Ляпунов женат на внучке известного составителя словаря В. И. Даля и имеет 7 детей, некоторые из которых обнаруживают частью научно-исследовательские, частью музыкальные способности.

15. Заключение

Мы пришли к концу поставленной нами задачи, и теперь можно подвести некоторые итоги, имея при этом в виду уже произведенные нами раньше обследования других групп ленинградской интеллигенции – ученых и художников [128] .

Отметим прежде всего те несколько пунктов, которые не требуют сравнения их с данными, полученными для этих групп, так как эти пункты касаются только одних академиков.

(1) Разбивая все подлежащее нашему рассмотрению время на 3 периода – до 1883 года, с 1883 года по 1905 и с 1906 года по 1924, мы замечаем, что в первом из этих периодов в действительные члены Академии избирались главным образом лица, родившиеся в 10-х и 20-х годах прошлого столетия, во втором – родившиеся в 30-х и 40-х годах его и в третьем – родившиеся в 50-х и 60-х годах XIX века (табл. III).

(2) Средний возраст при избрании в Академию заметно повышается от первого из этих периодов к третьему, будучи равен соответственно 43–49 – 53 годам (табл. V).

(3) Напротив, средняя продолжительность жизни умерших членов академии остается в течение всего этого времени приблизительно на одном уровне, будучи равна приблизительно 67 годам (табл. VI).

(4) По характеру полученного ими высшего образования 76 % наших академиков являются питомцами русских университетов, причем 58 % падает на долю Петербургского и Московского университетов; 18 % их учились в других русских высших учебных заведениях и только 6 % в заграничных университетах (табл. VII).

(5) Что касается характера деятельности наших академиков до избрания их членами Академии наук, то 82 % среди них были профессорами высших учебных заведений, и, в частности, 69 % профессорами наших университетов – главным образом Петербургского и Московского (табл. VIII и IX).

Переходя к другим пунктам, представляющим интерес в смысле их сравнения с данными, полученными раньше для ученых и художников, мы должны отметить следующее:

1) Как и среди последних, среди наших академиков наблюдается около половины лиц чисто русского происхождения и довольно значительный процент лиц смешанного происхождения – больший, чем среди ленинградских ученых, но меньший, чем среди ленинградских представителей искусства (табл. XII); корреляция между национальным происхождением академиков и их жен меньше, чем в других группах населения (табл. XXII).

2) В смысле места происхождения среди наших академиков 56 % происходят из великорусских губерний, 15 % из южнорусских и 29 % из Петербурга, западного края и заграницы, тогда как соответствующие цифры для ученых и художников таковы: 39–40 % – 16–17 % – 42–43 % (см. табл. Х и XI).

3) По своему сословному происхождению наши академики гораздо менее демократичны, чем ленинградские художники, – так как среди них на долю выходцев из мещан и крестьян приходится всего 4 %, тогда как у представителей искусства не менее 30 % (табл. XIII).

4) По характеру среды академики происходят из такой же довольно интеллигентной среды, как и ленинградские ученые и художники: как у последних, около одной трети их отцов и около двух третей братьев заняты более высоко квалифицированными профессиями (табл. XIV и XV). Такова же и та среда, из которой вышли их жены (табл. XXIII).

5) Помимо научно-исследовательского таланта наши академики, подобно ученым и художникам, обладают рядом других специальных способностей (табл. XVI). Среди их ближайших родственников, как и среди ближайших родственников их жен, имеется ряд выдающихся ученых, литераторов и представителей искусства, имена которых приведены в тексте.

6) Детность наших академиков так же низка, как и у ленинградских ученых и представителей искусства, – около двух детей в среднем на каждого женатого и около трех детей на каждого детного (табл. XVII и XVIII). Эту низкую детность академики, подобно выдающимся ученым и представителям искусства, разделяют со своими братьями (табл. XX), тогда как детность их отцов, как и у отцов выдающихся ученых и у отцов художников, была свыше 5 детей на семью (табл. XIX). Столь же невелико у академиков и число имеющихся у них внуков (табл. XXVI).

7) Как и среди представителей искусства, а также среди выдающихся ученых, среди академиков бросается в глаза более заметное участие первенцев (табл. XXI).

8) Подобно детям ленинградских ученых и художников, очень значительный процент сыновей академиков (74 %) посвящает себя высококвалифицированным профессиям (табл. XXV). При этом 44 % сыновей академиков являются сами учеными же – подробный список их приводится в тексте.

Все эти данные, как нам кажется, рисуют общую картину той высокоодаренной группы ученых, которая в течение последних 80 лет была объединена в своей деятельности вокруг нашей Академии наук.

Интеллигенция и таланты{11} Ю.А. Филипченко

Работой об академиках заканчиваются наши исследования представителей ленинградской интеллигенции – главным образом, ученых и деятелей искусства. Мы не хотим сказать, что в этой области делать более нечего: напротив, здесь стоит на очереди ряд интереснейших вопросов, однако вопросы эти требуют иных способов исследования кроме тех чисто статистических, которыми мы до сих пор пользовались. Между тем при тех средствах работы, которыми располагает Бюро по евгенике, идти дальше в этом направлении чрезвычайно трудно, почему мы и считаем, что нами сделано в этой области все то, что было в наших силах. Небесполезно поэтому подвести здесь некоторые итоги: быть может, в них не будет особенно много нового, но во всяком случае с ними придется считаться, как с результатом 5-летней работы над довольно обширным материалом.

Основными вопросами, занимавшими все время наше внимание, были два: о русской интеллигенции и об ее наиболее одаренных представителях, которых благодаря этому можно подвести под категорию талантов.

Что такое интеллигенция, не требует, конечно, длинных пояснений. Мы понимаем под этим представителей тех профессий, занятие которыми связано с большой умственной работой и требует, с одной стороны, долгой выучки, с другой, наличия известных способностей. Конечно, определение это далеко не совершенно, но такова уже судьба почти всех определений. В данном случае это обстоятельство лишено особого значения, так как объем понятия «интеллигенция» отличается сравнительно большой определенностью: к интеллигенции обычно относятся такие профессии, как ученые, педагоги, врачи, инженеры, общественные деятели, музыканты, художники, литераторы, артисты, причем перечисленными профессиями дело обычно и исчерпывается.

Конечно, не во всех перечисленных сейчас профессиях тот интеллигентский оттенок, который им свойствен, выражен одинаково ярко. Отчасти из-за этого мы не останавливались специально на врачах, педагогах и инженерах, а сосредоточили наше внимание на ученых и представителях искусства, считая, что то, что найдено для последних, будет более или менее справедливо и для первых, но, быть может, только в менее резкой степени.

В конце нашей статьи о представителях искусства, а также в статье о результатах анкеты среди студентов [129] мы пытались уже установить, какие именно черты характеризуют нашу интеллигенцию, как таковую, и с этими же особенностями мы столкнулись и теперь при разработке материала по академикам.

Главные из этих особенностей, как мы можем их теперь формулировать, сводятся к следующим пунктам:

1) около половины лиц чисто русского происхождения и довольно заметный процент лиц смешанного происхождения (17–33 %) – в смысле национальном;

2) заметное преобладание лиц, происходящих из великорусских губерний, – в смысле местном;

3) происхождение значительной части из весьма интеллигентной среды;

4) слабое размножение – падение детности не менее чем в два раза по сравнению с предыдущим поколением;

5) очень большой процент детей, посвящающих себя интеллигентным профессиям;

6) сравнительно высокая одаренность в смысле обладания специальными способностями;

7) более сильное распространение некоторых болезней – особенно душевных заболеваний.

Однако не менее важное значение, чем интеллигенция в ее целом, имеет тот небольшой сгусток, который всегда имеется в ее недрах и который и обозначается именем выдающихся людей или талантов. Именно с этим материалом мы имели дело в нашей статье о выдающихся ученых; было их довольно много и среди обследованных нами представителей искусства и, наконец, среди академиков последних трех четвертей века. Эти лица в общем вполне удовлетворяют всем отмеченным здесь особенностям интеллигенции, но отличаются от большинства ее представителей своею высокою, иногда исключительною, одаренностью и в то же время громадною работоспособностью, что так резко и выделяет их из общего уровня.

Откуда берутся эти люди и какова их дальнейшая судьба, в смысле характера их потомства? Вот тот вопрос, на который должна ответить евгеника.

Со времени выхода в свет «Наследственности таланта» Гальтона и его исследования об английских ученых не может быть сомнения в том, что таланты не делаются, а родятся, т. е. что в процессе их возникновения наследственность важнее среды, или, как выражался Гальтон, природа («nature») более действительна, чем питание («nurture»). Однако это решает вопрос еще в слишком общей форме, для детального же разбора его мы должны учесть следующие моменты.

Конечно, если мы сравним обыкновенного, среднего человека, не обладающего никакими особыми талантами, с каким-нибудь чрезвычайно высоко одаренным человеком, то разница между ними будет резко бросаться нам в глаза. Однако если собрать данные об одаренности нескольких сот людей, стоящих выше среднего уровня, то мы наверное найдем целый ряд переходов от среднего человеческого типа к наиболее высоко одаренным людям. Чтобы несколько разобраться в этом в высшей степени сложном материале, здесь более, чем где-либо, необходима известная классификация, которую впервые и попытался дать Гальтон.

Как известно, он установил ряд различных классов одаренности, которые поднимаются от среднего класса А вверх, как бы налегая один на другой и уменьшаясь при этом в своей относительной численности. По расчетам Гальтона представители класса А встречаются примерно как 1 из каждых 4 людей, представители класса В — как 1 из 6, представители класса С — как 1 из 16 и т. д., пока мы не дойдем до класса X, к которому относятся наиболее одаренные люди, встречающиеся каждый примерно как 1 на миллион других менее одаренных людей.

Для Гальтона в его время было еще неясно, почему здесь имеет место подобное распределение и в чем состоит тот наследственный механизм, который вызывает его. Современная генетика может ответить на этот вопрос уже гораздо более определенно.

Мы знаем теперь, что многие особенности человека обусловливаются так называемыми однозначными факторами, которые, накопляясь у одной особи во множественном числе, заметно усиливают эффект, производимый каждым из них в единственном числе. Так наследуется, по-видимому, цвет кожи, рост и, можно думать, те духовные особенности человека, от которых зависит и его одаренность.

Очевидно, различные степени последней и обусловливаются, скорее всего, числом тех однозначных факторов одаренности, которые скопились в оплодотворенном яйце после соединения его с живчиком. А мы знаем, что распределение таких факторов в процессе размножения управляется той же численной законностью, которая лежит в основе всех явлений изменчивости и которую называют законом Кетле. Благодаря этому и распределение различных степеней одаренности в человеческом обществе должно следовать тому же закону Кетле, как это указал впервые Гальтон.

Таким образом, по существу схема Гальтона совершенно верна, но она повела к ряду недоразумений, самое главное из которых заключается в следующем. Некоторые – особенно у нас за последнее время – склонны смешивать классы одаренности Гальтона с классовой структурой общества и толковать дело так, что будто бы, согласно взгляду Гальтона и некоторых других представителей евгеники, внизу помещаются наименее одаренные классы (например, пролетариат и крестьянство), а наверху представители так называемых высших классов, из которых-де, согласно этой точке зрения, главным образом и формируются таланты.

Едва ли нужно говорить, что подобное толкование совершенно ошибочно. Чтобы лучше всего выяснить истинное положение вещей, удобнее всего, как нам кажется, воспользоваться такой схемой (см. рис.).

Человеческое общество лучше всего сравнить не с лестницей из ряда последовательных ступенек, а с кругом, разбитым на ряд секторов, причем эти секторы – не доходящие при том, как видно на рисунке, до центра – и представляют собою отдельные классы общества. В центральной же части круга лежит небольшой круглый или овальный участок, который является, по существу, производным всех этих классов-секторов, но отграничен от всех них, – и этот-то центральный участок и представляет из себя интеллигенцию. Наконец, в самом центре его лежит небольшое темное пятно, как бы центральное сгущение, нерезко отграниченное от остальной части внутреннего круга: этот центральный сгусток и представляет собою наиболее выдающихся представителей интеллигенции, то, что называют талантами.

С этой схемой полностью соединима и схема различных классов одаренности Гальтона в виде ряда все повышающихся и в то же время суживающихся ступенек, но только мы должны представить себе столько же гальтоновских лестниц, сколько у нас в круге имеется секторов, так что в каждом из них имеется своя собственная, ведущая к общему центру круга. Тогда низшие классы одаренности (скажем A, B, С, D) окажутся лежащими по периферии круга и заполняющими его отдельные секторы, причем все они имеются в каждом секторе, а высшие классы одаренности (Е, F, G, Н…) сосредоточены в центральном участке, который является производным всех классов-секторов; наконец, небольшое центральное пятно содержит то, что Гальтон обозначал, как класс X.

Действительно, с нашей точки зрения, среди представителей решительно всех классов общества рассеяны те наследственные зачатки, или гены на языке современного учения о наследственности, от счастливого сочетания или комбинации которых зависит и большая «интеллигентность» их обладателя. Однако у громадного большинства представителей каждого общественного класса эти зачатки встречаются в разрозненном, рассеянном виде (как это показано и на нашем рисунке в виде точек), и той комбинации их, которая нужна для занятий какой-либо из интеллигентных профессий, не получается.

Однако теперь учением о наследственности точно установлено, что если у отдельных особей той или иной группы их встречаются отдельные гены а, b, с, d и т. д., то в процессе размножения непременно будут возникать сочетания и по 2 таких гена ( ab, ас, ad и т. д.), и по 3 ( abc, abd, acd и др.), и даже по 4 ( abcd ). Так постоянно происходит и в данном случае, причем в результате этого как раз возникают те сочетания наследственных задатков, которые необходимы для того, чтобы их обладатель мог бы стать представителем художественной профессии или общественным деятелем, ученым, врачом и т. п.

Мы сказали – «мог бы стать», а не «стал бы» – совершенно сознательно. Ведь для того, чтобы стать интеллигентом, каждый из представителей известного класса должен, так сказать, деклассироваться, т. е. перешагнуть из своего сектора-класса в тот центральный отдел круга, который отделен от них всех чертой. А эта граница, как показано и на нашем рисунке, имеет неодинаковую толщину в различных секторах.

Достаточно вспомнить те условия, в которых находилось наше крестьянство или пролетариат еще сравнительно недавно, чтобы учесть, насколько трудно было даже одаренным представителям этих классов преодолеть все встречавшиеся на их пути препятствия, чтобы стать интеллигентами. Немудрено, что среди академиков, избранных за последние 80 лет, только 2 % приходится на долю детей крестьян и столько же на долю детей мещан. Нередко к классовому примешивался и иной мотив: вспомним, например, недавнее положение у нас евреев, для которых ряд путей был почти закрыт. Наоборот, для дворян двери всех учебных заведений были широко открыты, и естественно, что наша русская интеллигенция в течение десятков лет формировалась преимущественно из дворян.

Не всегда, однако, дело шло при этом о чисто внешних и материальных препятствиях. Нередко очень важную роль при этом играет и общее настроение той среды, из которой должны пробиваться в ряды интеллигентов отдельные лица. Едва ли, например, можно сказать, что духовенство было поставлено при царском режиме в лучшие условия, чем купечество, – по отношению к возможности поступления его детей в учебные заведения оно находилось несомненно даже в худшем положении, так как существовала определенная тенденция прикреплять детей духовенства к духовным учебным заведениям. И все же, несмотря на это, процент выходцев из духовного звания был довольно велик среди наших ученых и среди академиков. И, напротив, выходцев из купеческого сословия оказалось всего около 5 % как среди представителей искусства, так и среди наших академиков. Тут, очевидно, были виноваты не столько чисто внешние препятствия правового и материального характера, сколько внутреннее настроение среды – однако и оно играло роль барьера, отделявшего купеческий класс от интеллигенции.

Таким образом, мы видим, что интеллигенция является производным всех классов общества и чисто принципиально каждый класс общества может принимать в ее образовании одинаковое участие, хотя фактически большее участие принимают и здесь всегда правящие классы. Таково обычное происхождение интеллигенции, но раз она уже образовалась, то, спрашивается, какова ее дальнейшая судьба, – конечно, в смысле судьбы и потомства: остается ли и оно в недрах самой интеллигенции, в центральном отделе круга, или переходит в другие слои общества?

Раз мы признали интеллигенцию возникающей в результате удачного сочетания или комбинации известных генов, то ответ на этот вопрос очень прост: судьба ее будет такова же, как и всякой другой комбинации. Предположим, дело идет об рецессивных генах а, b, с, d, e, f, g, из которых уже образовались различные сочетания по три гена: abd, сеf, deg, асе и т. д. В дальнейшем здесь, очевидно, вполне возможны три случая:

1) число этих генов остается тем же самым, т. е. равным трем, и меняются лишь отдельные гены, входящие в состав комбинаций;

2) число рецессивных генов уменьшается в результате расщепления после скрещивания с формами, имеющими прикрывающие их доминантные гены А, В, С, D, Е, F, G;

3) число рецессивных генов в некоторых комбинациях благодаря скрещиванию форм, имеющих различные рецессивные гены, и последующему расщеплению становится больше, поднимаясь с 3 до 5, 6, даже 7.

Эти три общих возможности применительно к судьбе интеллигенции выражаются в следующем:

1) потомство остается подобно исходным формам интеллигентами же;

2) потомство теряет часть нужных для последнего наследственных задатков и возвращается к прежнему состоянию – в один из секторов круга;

3) потомство обогащается новыми наследственными задатками и, сильно выделяясь среди других интеллигентов, попадает в разряд талантливых людей, в наше центральное сгущение.

Конечно, последний случай – и в теории и на практике – очень редок, чем и объясняется чрезвычайно малый процент высокоталантливых людей. Первый случай, как показывают наши исследования, по-видимому, наиболее частый, так как и среди всех вообще ученых, и среди академиков, и среди представителей искусства мы видели, что до 80 % их детей продолжают идти в смысле своей профессиональной деятельности по стопам родителей. Однако эта столь высокая цифра в своей значительной части вызывается, как нам кажется, отнюдь не наследственным предрасположением, а традицией, и на самом деле, мы думаем, процент детей у интеллигентов, которые сохраняют отцовскую комбинацию интеллигентских генов (в смысле их числа), едва ли выше 50 %, а другие 50 % являются менее одаренными в данном отношении. Возможно ли при таких условиях поддержание численности интеллигенции на одном уровне собственными силами?

Нам думается, что ни в коем случае нет, как показывает следующий небольшой расчет. Примем, что интеллигенция размножается с той быстротой, которая признается достаточной для поддержания населения на известном уровне, т. е. 3–4 ребенка на семью. При этом 1 000 интеллигентов произведут свыше 3 000 детей, из которых до взрослого состояния достигнут, допустим, ровно 3 000. Половина их – мужчины, половина женщины, причем лишь половина каждой половины сохраняет наследственные задатки на прежней высоте. Значит, при этом 1 000 отцов-интеллигентов оставят государству лишь 750 таких же сыновей. На самом же деле, как показывают все наши исследования, наша интеллигенция размножается ровно в два раза слабее, – очевидно, при этом мы можем ждать от 1 000 отцов уже только 375 таких же, как они, сыновей. Отсюда ясно, что, будучи предоставлена собственным силам, наша интеллигенция уж через 3–4 поколения сойдет совершенно на нет.

Таким образом, существование достаточного числа интеллигентов, столь нужных для государства, зависит в значительной степени от притока в интеллигенцию новых сил из различных классов общества. Что же нужно для того, чтобы приток этот шел достаточно интенсивно и нормально?

Одно из необходимых для этого условий вытекает из всего того, что было изложено выше: это ослабление того барьера, который отделяет круг интеллигенции от различных классов общества, уничтожение всех тех преград, которые мешают одаренным представителям каждого класса уходить из него и переходить в ряды интеллигентов. Не следует думать, что здесь дело идет только об одном правовом элементе, благодаря которому переход в интеллигенцию из того или иного класса бывает затруднен. Как ни сильна бывает подобная преграда, опыт прошлого говорит нам, что при достаточной энергии ее все же можно преодолеть. Не менее важными, чем правовое положение, являются известные материальные условия, чисто экономический момент, препятствующий иногда тоже этому, – хотя все же и с ним можно иногда справиться, но безусловно еще важнее это внутреннее настроение среды, отсутствие в ней самой тяги к знанию и тесно связанным с ним интеллигентским профессиям, благодаря чему, например, купечество при отсутствии правовых преград и полных материальных возможностях дало всего каких-нибудь 5 % как среди обследованных нами представителей искусства, так и среди наших академиков. Эту преграду может разрушить лишь широкое распространение просвещения, осуществимое лишь при достаточно демократическом строе, который всегда уничтожает и другие из указанных нами преград. В отношении этого условия теперь мы находимся, конечно, в лучшем положении, чем находились еще сравнительно недавно.

Однако имеется и еще одно условие, тоже чрезвычайно важное, но о котором, к сожалению, легко забывают: это наличность достаточно сильного размножения всех слоев общества, которое тоже является стимулом, толкающим часть подрастающих представителей различных классов в ряды интеллигенции. Предположим, что в населении уже прочно установилась пресловутая Zweikindersystem: разве можно ждать при этом, чтобы в крестьянстве образовалась достаточно сильная тяга к переходу его детей в ряды интеллигентных профессий, разве государство может равнодушно отнестись к тому, чтобы дети рабочих переходили в ряды интеллигенции и количество представителей рабочего класса заметно сократилось бы в следующем поколении? Нам думается, что там, где падает сильно рождаемость, там всегда под влиянием чисто экономических причин неизбежно должно уменьшаться течение из различных классов в ряды интеллигенции.

Падение рождаемости вообще чрезвычайно опасно для государства и в ряде других отношений, почему лично мы являемся убежденными сторонниками того, что называют количественной политикой населения. Последняя не встречает сочувствия даже у многих видных представителей евгенического движения, которые указывают на то, что гораздо важнее заботиться о качестве, чем о количестве. Последнее совершенно справедливо, но как овладеть качеством? Это ведь чрезвычайно трудно, а количественная политика населения есть уже нечто гораздо более реальное. Там же, где есть надлежащее количество, будет и качество: это уже своего рода аксиома.

Многим кажется странным говорить о количественной политике населения у нас в СССР. Мы не думаем этого – напротив, убеждены, что ближайшие переписи рассеют иллюзию, будто размножение и теперь, после войны, идет – по крайней мере, в европейской части СССР. – прежним темпом. А поздно начинать думать о борьбе с опасностью, когда она, что называется, уже на носу. Вот почему мы настойчиво высказываемся и у нас за количественную политику населения (с исключением из нее тех элементов, с размножением которых вообще нужно бороться) и считаем ее одним из основных условий для процветания и нашей интеллигенции.

Однако до сих пор мы говорили почти все время только о последней и не останавливались на том центральном сгустке наиболее талантливых людей, который всегда имеется в недрах интеллигенции. Откуда он берется и какова его дальнейшая судьба?

Для решения вопроса о происхождении данного сгустка одних наших наблюдений уже недостаточно, и мы должны учитывать все то, что известно о происхождении выдающихся людей. При этом оказывается, что в громадном большинстве случаев их ближайшие предки – отцы, деды – относились уже к числу интеллигентов и нередко среди них появлялись как бы «предтечи» данного высокоталантливого лица, одаренные, очевидно, теми же способностями, как и последнее, но в значительно более слабой степени. Исключения из этого правила, как и везде, где дело идет о человеческих отношениях, конечно, имеются, но они очень редки и объясняются чаще всего тем, что предки данного лица по чисто внешним причинам не могли выявить своих способностей.

Подобное положение вещей вполне гармонирует с тем, что мы говорили выше о наследственном генезисе талантов. Последние появляются в тех случаях, когда произошло счастливое сочетание нужных для этого однозначных факторов одаренности, которые можно обозначить, например, буквами а, b, с, d, e, f, g, h. He может быть никаких сомнений в том, что подобный подбор нужных для этого генов имеет гораздо больше шансов осуществиться там, где мы имеем уже возникшие раньше сочетания abc, ade, cfgh и т. д., чем там, где подобных сочетаний еще нет. Ведь восьмерку гораздо легче составить из двух четверок или тройки и пятерки, чем из четырех двоек или восьми единиц.

Мы не отрицаем, таким образом, возможности перехода представителя периферического сектора нашего круга сразу в самый его центр, но считаем подобный случай чрезвычайно редкой и исключительной возможностью. Напротив, и здесь нормальным путем будет переход из периферического сектора в более широкий круг интеллигенции, а оттуда через 2–3 поколения перемещение потомка одного из весьма многих рядовых интеллигентов в центральный сгусток.

Таким образом, последний является почти всегда производным интеллигенции, и чем сильнее, богаче, разностороннее одарена последняя, тем больше и талантливее будет ее центральный сгусток, и, наоборот, при бедности интеллигенцией трудно ждать появления большого числа талантов.

Переходя к вопросу о судьбе последних в смысле судьбы их потомства мы должны, в отличие от того, что было установлено выше для интеллигенции в целом, отметить, что здесь, по-видимому, имеется только один путь – именно вниз, вернее, к периферии: в недра или интеллигенции, или одного из наших периферических секторов-классов. Случаев такого рода, чтобы у чрезвычайно талантливого отца были столь же талантливые дети, почти совсем неизвестно, а если их иногда и указывают, то это уже совершенно из ряду вон выходящие случаи или же при проверке оказывается, что отца и детей все же отнюдь нельзя ставить на одну доску.

С точки зрения генетики оно совершенно и понятно: редкая комбинация из рецессивных генов abcdefgh… может сохраниться в потомстве лишь одинаковых в этом отношении родителей, а насколько возможен такой случай в действительной жизни? Таким образом, наш центральный сгусток никогда не поддерживается собственными силами – он всегда питается ими извне, из недр окружающей его и сливающейся с ним интеллигенции. Выдающиеся таланты ценны для государства сами по себе, а отнюдь не как производители, да многие из них и весьма плохо выполняют эту функцию.

Таким образом, для того, чтобы у нас в недрах интеллигенции имелся бы особенно ценный сгусток высокоталантливых людей, необходимы прежде всего те же два условия, которые были отмечены для интеллигенции в ее целом. Однако к ним присоединяется здесь и третье условие – именно поддержка размножения самой интеллигенции на надлежащей высоте, так как если она размножается чересчур слабо, уменьшаются заметно шансы нарождения талантов. Ведь – при прочих равных условиях – всегда больше шансов, что особенно высоко одаренный талант появится в потомстве тех, у кого уже произошло известное скопление нужных для этого наследственных задатков, чем там, где этого еще нет. Не забудем, что на одного Ломоносова, на которого столь охотно ссылаются противники нашей точки зрения, приходится не один даже десяток высокоодаренных лиц, вышедших из недр интеллигенции.

В чем может выражаться эта поддержка размножения интеллигенции со стороны государства – мы не будем здесь останавливаться, так как вопрос этот, как и вопрос о приемах количественной политики населения, относится уже к области практической евгеники, мы же разбираем здесь вопрос в его общей, чисто теоретической форме, а для последней сказанного здесь совершенно достаточно.

Подводя итоги, мы можем выразить их в виде следующих положений.

1) Наша интеллигенция есть производное всех классов общества, возникающее прежде всего благодаря счастливому сочетанию наследственных зачатков.

2) Сама по себе интеллигенция размножается слабо и не может поддерживать себя собственными силами на том же уровне, требуя все время притока свежих сил извне.

3) Судьба потомства интеллигенции бывает троякая: оно частью сохраняется на том же уровне, частью возвращается в другие классы, наконец, из него же формируется небольшое количество особенно выдающихся талантливых людей.

4) Этот небольшой сгусток талантов, имеющийся всегда в недрах интеллигенции, никогда не размножается дальше в себе: его потомство возвращается обычно в недра рядовой интеллигенции или в другие классы, а в следующем поколении это ядро талантов формируется снова из наиболее одаренных потомков интеллигентов обычного типа.

5) Чисто государственными мерами для поддержания достаточного количества как рядовой интеллигенции, так и ее высокоодаренного ядра следует признать:

а) уничтожение всех тех барьеров правового, экономического и идейного характера, которые мешают переходу в ряды интеллигенции выходцам из различных классов общества;

6) количественная политика населения, поощряющая размножение представителей всех классов, кроме явно дефективных элементов;

в) поощрение размножения интеллигенции.

Известия Бюро по Евгенике Ю.А. Филипченко. 8 выпусков за 1922–1930 годы

СОДЕРЖАНИЕ

№ 1

Известия Бюро по Евгенике Комиссии по изучению естественных производительных сил России при Российской Академии Наук. № 1. Петроград. 1922. 112 стр. 13 схем. 1500 экз. Содержание на английском.

Бюро по Евгенике. – 3-7

Ю. А. Филипченко. Статистические результаты по наследственности среди ученых Петербурга. – 8-21.

Ю. А. Филипченко . Наши выдающиеся ученые. – 22–38.

Ю. А. Филипченко и Т. К. Лепин. К вопросу о наследовании цвета глаз и волос. – 39–63.

Д. М. Дьяконов. О приемах оценки корреляции между альтернативными признаками. – 64–71.

Д. М. Дьяконов и Я. Я. Лус. Распределение и наследование специальных способностей. – 72-112

№ 2 Известия Бюро по Евгенике Комиссии по изучению естественных производительных сил России при Российской Академии Наук. № 2. Ленинград. 1924. 85 стр. 750 экз. Содержание на английском.

Д. М. Дьяконов. Некролог. – 3–4.

Ю. А. Филипченко. Результаты обследования ленинградских представителей искусства. – 5-28.

Ю. А. Филипченко . Некоторые результаты анкеты по наследственности среди ленинградских студентов. – 29–48.

Я. Я. Лус. К вопросу о наследовании роста и сложения. – 49–59.

Т. К. Лепин. К вопросу о наследовании близорукости. – 60–66.

Ю. А. Филипченко . О влиянии скрещивания на состав популяции. – 67–84.

№ 3 Известия Бюро по Евгенике Комиссии по изучению естественных производительных сил при Академии Наук СССР. № 3. Ленинград. 1925. 101 стр. 1 рис. 1500 экз. Резюме на английском.

Т. К. Лепин, Я. Я. Лус и Ю. А. Филипченко. Действительные члены бывшей Императорской, ныне Российской Академии за последние 80 лет (1846–1924). – 3-82. Ю. А. Филипченко. Интеллигенция и таланты. – 83-101.

№ 4 Известия Бюро по Евгенике Комиссии по изучению естественных производительных сил СССР при Академии Наук. № 4. Ленинград. 1926. 127 стр. 4 рис. 1500 экз. Резюме на английском, немецком.

Бюро по Генетике и Евгенике. – 3–4.

Ю. А. Филипченко. Изменчивость количественных признаков у мягких пшениц. – 5-58.

Т. К. Лепин. Изменчивость у хренового листоеда ( Phaedon cochleariae F.) – 59–96.

Д. М. Дьяконов. Диморфная изменчивость как результат сложной реакции нормы. – 97-104.

Г. М. Пхакадзе. Изменчивость в связи с половым и партеногенетическим размножением у Daphnia pulex.  – 105–111.

А. И. Зуйтин. Возрастная изменчивость при партеногенезе в чистой линии Dixippus morosus F. – 112–127.

№ 5 Известия Бюро по Генетике и Евгенике Комиссии по изучению естественных производительных сил Союза при Академии Наук СССР. № 5. Ленинград. 1927. 126 стр. 4 черт. 750 экз. Резюме на английском.

Ю. А. Филипченко . О поглощающем влиянии скрещивания. – 1–38.

Я. Я. Лус. Видовые гибриды яка (Poephagus grunniens) и крупного рогатого скота (Bos taurus).  – 39–78.

Ф. Г. Добржанский. К вопросу о наследовании мастей у киргизской лошади. – 79–108.

Т. К. Лепин. Географическая изменчивость персидских пшениц. – 109–125.

№ 6 Известия Бюро по Генетике Комиссии по изучению естественных производительных сил Союза при Академии Наук СССР. № 6. Ленинград. 1928. 164 стр. 1000 экз. Резюме на английском.

Ю. А. Филипченко. О мнимых случаях простого расщепления. – 1–32.

Б. И. Васильев. Географическая изменчивость мягких пшениц. – 33–46.

Т. К. Лепин. Изменчивость количественных признаков у твердых пшениц. – 47–88.

Я. Я. Лус. О наследовании окраски и рисунка божьих коровок Adalia bupunctata L. и Adalia decempunctata L. – 89–163.

№ 7 Академия Наук СССР. Комиссия по изучению естественных производительных сил Союза. Известия Бюро по Генетике. № 7. Ленинград. 1929. 107 стр. 900 экз. Резюме на английском.

Ю. А. Филипченко. Гены и развитие формы колоса у пшеницы. – 1–30.

Б. И. Васильев . К цитологии спельтоидов. – 31–40.

Т. К. Лепин. Наследование количественных признаков у твердых пшениц. I. – 41–68.

Я. Я. Лус. К генетике яка и его гибридов с крупным рогатым скотом. – 69–96.

А. И. Зуйтин. Об особенностях сперматогенеза у Drosophila melanogaster.  – 97-107.

№ 8 Академия Наук СССР. Комиссия по изучению естественных производительных сил Союза. Известия Бюро по Генетике. № 8. Ленинград. 1930. 158 стр. 900 экз. Резюме на английском.

Ю. А. Филипченко. Еще раз к вопросу о генах и развитии колоса у пшениц. – 1-18.

Т. К. Лепин. Наследование количественных признаков у твердых пшениц. II. – 19–46.

Н. Я. Федорова. Гибридизация овса (Avena sativa) с овсюгом (Avena fatua) . – 47–62.

И. И. Соколов. Хромосомы в сперматогенезе домашнего козла (Capra hircus).  – 63–76.

А. И. Зуйтин . Гистологическое строение семенников у гибридов между яком (Poephagus grunniens) и крупным рогатым скотом (Bos taurus).  – 77–90.

Ф. Г. Добржанский. Исследование над интерсексами и суперсексами у Drosophila melanogaster . – 91-158.

Глава IV ФИЛИАЛЫ ЕВГЕНИЧЕСКОГО ОБЩЕСТВА

В работе Русского Евгенического общества желали участвовать врачи, биологи и другие специалисты из разных регионов России; они образовывали автономные общества, которые получали статус и присоединялись к РЕО.

1-й выпуск I тома «Русского евгенического журнала» был с интересом принят специалистами и публикой. 17 июля 1922 г. профессор Гигиенического института Медакадемии в Одессе Н. Н. Костямин писал Н. К. Кольцову, что вполне присоединяется к основной мысли журнала – «это сознание неотложной необходимости изучения расы, выработка методов положительной евгеники и проведение в жизнь мер, направленных к улучшению и совершенствованию расы и развитию Расовой Гигиены». Он сетует, что в Одессе профессора-медики не понимают смысла евгеники, а литературы совершенно нет. «Между тем совершенно необходимо вести широкую пропаганду «евгеники», ибо для Сов. России нужны новые люди, нужно совершенствование (физическое, духовное и моральное) растущего поколения, – этого оплота нашей расы, нужно подготовлять кадры работников по этому руслу, надо просветить общество в глубоком значении и важности по вопросам наследственности, разумного брака, по развитию и воспитанию работающего элемента, чтобы создать гармонично развитых, сильных телом и духом граждан» [130] . Таким образом в 1923 г. было образовано Одесское филиальное отделение Русского евгенического общества в составе 8 человек.

В 1922 г. проф. А. А. Кронтовский, известный впоследствии как автор полезного руководства [131] , организовал в Киеве Бюро по изучению наследственности человека, а позже – Кабинет по изучению наследственности и конституции при Киевском санитарно-педологическом институте. Бюро и Кабинет работали автономно, но Кронтовский поддерживал связи с Кольцовым и Филипченко.

В том же 1923 году возникла Комиссия Русского евгенического общества по изучению еврейской расы (6 человек). РЕО, в частности, организовало экспедицию в западные районы страны для обследования еврейского населения. Вскоре в Ленинграде была создана Комиссия по изучению биологии и патологии евреев при Еврейском историко-этнографическом обществе. Она продолжала деятельность Комиссии РЭО («при евгеническом обществе в Москве еще недавно работала особая Комиссия по изучению психо-физики и биологии евреев, причем комиссия эта концентрировала в своем составе ряд крупных научных имен с проф. Кольцовым во главе») и работала теперь как партнер РЕО. В 1912 г. эта группа врачей была в «Обществе сохранения здоровья еврейского населения» (ОЗЕ).

Новая комиссия выпускала сборники «Вопросы биологии и патологии евреев»; в редакционную коллегию входили д-р В. И. Биншток, д-р А. М. Брамсон, проф. М. М. Гран, проф. Г. И. Дембо. Редакционное введение было посвящено задачам научных сборников: «“Вопросы биологии и патологии евреев” представляют особый общий научный интерес. Если требуется «экспериментальный» национально-этнический (народный) организм для изучения самых разнообразных вопросов биологии и патологии вообще, то вряд ли можно подыскать более удачный организм, чем еврейский…» Во введении отмечено: «…биологически еврейский народный организм выявляет крайности своей биологической конституции: с одной стороны, явления физической деградации, по мнению некоторых, граничащих с вырождением, с другой стороны, явления необычайной физической устойчивости, закаленности, биологической иммунности. Устанавливается определенное несоответствие, дисгармония между соматической и нервно-психической сферами. Уязвимость нервно-психической конституции и высокая одаренность уживаются в еврейском организме». Подобные исследования имеют «громадный научно-общественный интерес и значение в национальном смысле…» Кроме того, «проблема социально-биологической реконструкции еврейской массы Советской России является жизненно-актуальной и требует научных наблюдений, изысканий, монографических работ». Поэтому «настоятельно выступает мысль об организации специального научного общества по изучению биологии и патологии». Общество работало при поддержке Озет, Орт (О-ва ремесленно-земледельческого труда среди евреев), Джойнт, Фербанд Озе. Содержание сборников «Вопросы биологии и патологии евреев» мы приводим ниже. Наиболее интересные доклады, вышедшие из комиссии, появлялись в «Русском евгеническом журнале». Здесь печатается одна из таких статей.

В 1923–1924 гг. было создано большое (44 человек) Саратовское отделение РЕО с проф. М. П. Кутаниным во главе [132] ; члены Саратовского отделения печатали доклады и в «Журнале» Кольцова, и в «Архиве» Сегалина, и в различных медицинских журналах.

20 февраля 1924 г. состоялось организационное собрание Ленинградского отделения РЕО в Доме ученых; присутствовало 25 человек и 30 приглашенных. 30 апреля Ленинградский губисполком утвердил устав отделения, и 13 мая 1924 г. состоялось его первое заседание под председательством проф. Ю. А. Филипченко [133] . Доклады, зачитанные в заседаниях отделения, печатались в «Известиях Бюро по евгенике» или «Русском евгеническом журнале», отчеты о заседаниях – в «Журнале».

У евгеники Филипченко и Кольцова были характерные отличия. Идеал Кольцова – Homo creator , человек творческий, неважно, из какого он социального слоя. Филипченко занимал вопрос лишь «о русской интеллигенции и об ее более одаренных представителях», и он видел в евгенике способ самоидентификации русской интеллигенции в новых, неведомых и враждебных условиях жизни в большевистском государстве. Кольцов подчеркивал различие между геном и признаком, искал способов использовать влияния среды, уменьшающие или снимающие внешний эффект патологических мутаций, и в этой связи говорил о «евфенике». Филипченко не считал евфенику заслуживающей внимания: «…выдающиеся ученые рождаются, а не творятся».

Невропатолог и евгенист, основатель неврогенетики Сергей Николаевич Давиденков (1880–1961), автор монографий «Наследственные болезни нервной системы» (Харьков, 1925; Москва, 1932), «Проблема полиморфизма наследственных болезней нервной системы. Клинико-генеалогическое исследование» (Ленинград, 1934), итоговой в ряде отношений монографии «Эволюционно-генетические проблемы в невропатологии» (Ленинград, 1947) и др., занимался клиническим полиморфизмом наследственных болезней и генетической гетерогенностью нозологических единиц. 8 января 1922 г. Н. К. Кольцов, по договоренности с С. Н. Давиденковым, направил наркому здравоохранения Н. А. Семашко докладную записку об организации Невро-генетического бюро с проектом резолюции: «1. При Институте Экспериментальной Биологии НКЗ учреждается Центральное Невро-генетическое Бюро, ставящее своею целью собирание и изучение материалов по наследственным аномалиям нервной системы человека и животных. Бюро работает в помещениях и на средства Института. Во главе Бюро стоит заведующий, в сверхштатной должности. Научная деятельность Бюро координируется коллегией из 4-х лиц, представителей общей медицины, генетики и невропатологии. 2. Заведывание Невро-генетического Бюро предположено предоставить проф. С. Н. Давиденкову. Научную коллегию при Бюро предположено организовать в составе: Проф. Н. К. Кольцова, проф. В. В. Бунака, проф. Г. И. Россолимо и проф. С. Н. Давиденкова».

Н. А. Семашко в тот же день прочел записку, подчеркнул красным карандашом фрагмент, который привлек его внимание (среди многочисленных болезней нервной системы имеется «не менее 1/4 тяжелых органических страданий, обусловленных не действием внешней среды, а определенными и притом наследственными болезненными задатками, приводящими всегда к тяжелой инвалидности, а часто и к преждевременной смерти»), и наложил резолюцию: «Переговорить с проф. Давиденковым» [134] . В тот момент проект не был реализован, однако в декабре 1927 г. Московское общество невропатологов и психиатров им. А. Я. Кожевникова постановило учредить «Генетическое бюро» при обществе. Заведующим был избран С. Н. Давиденков. Бюро работало на базе психиатрической клиники I МГУ [135] .

Один из множества нереализованных проектов говорит о широкой популярности медико-евгенических идей. В феврале 1931 г. группа работниц фабрики «Искусственное волокно» составила проект организации ДЗР – Дадим Здорового Ребенка. Они тогда же обратились к врачам и научным работникам с просьбой помочь сформулировать их предложения. «На наш запрос никто не откликнулся», – писали они в манифесте, посланном Н. К. Кольцову 24 июля 1932 г.

«Идея ДЗР родилась в рабочей массе и была в рабочей массе проверена…» Авторы манифеста не биологи и не врачи: «…Когда у нас родилась идея создания ДЗР, мы даже не знали слова “евгеника”». Они сетуют: «…У нас, в настоящее время, вместо того, чтобы разрабатывать принципы советской евгеники на службу рабочему классу, открещиваются от евгеники вообще. И вместе с практикой буржуазной евгеники (восхваление голубой крови, белой кости), вместе с критикой левых загибов (проект массового искусственного оплодотворения женщин в СССР), огульно охаяны и сами евгенические принципы улучшения человеческого рода путем сознательного полового подбора». Они достойно аргументируют свою позицию: «В настоящее время у нас вычеркнуты или почти сведены на нет факторы наследственности, что является также неверным, ибо человек подвластен не только среде, но и в большей степени наследственности, и одними улучшениями социальных условий ликвидировать наследственные болезни нельзя».

Деятельность организации ДЗР должна делиться, по задачам, на периоды: 1-й – пропагандистский, 2-й – организационный. Последний период имеет характерную для времени перспективу «конечный, целевой – практическое осуществление лозунга “Дадим Здорового Ребенка”, с проекцией на “Дадим Талантливого Ребенка”, с проекцией на “Дадим Гения”» [136] .

Они оговариваются: «Об этом периоде мы говорить пока не можем…» Но проект ДЗР был не преждевременным, напротив, он опоздал: к 1931 году евгеническое движение в СССР закончилось.

Вторая эмблема евгеники построена на символике французской революции

Преступность евреев {12} [137]  Из Научного кабинета по изучению личности преступника и преступности С.С. Вермель

Преступность евреев издавна занимала разных исследователей. И понятно почему. Еврейское население, вкрапленное более или менее значительными массами в толщу других народов, представляло, казалось, самый подходящий материал для выяснения роли расового фактора в этиологии преступности. Кроме того, ни для кого не секрет, что среди нееврейских народов вкоренилось убеждение, что еврейская раса в моральном отношении стоит ниже других народов, и определением коэффициента преступности евреев думали подтвердить или опровергнуть это положение. Известно, что этот всеобщий взгляд на еврейский народ часто служил оправданием и прикрытием для всевозможных репрессивных мер, предпринимавшихся разными правительствами против евреев. Так, у нас в России, в 80-х годах прошлого столетия была назначена специальная комиссия, так наз. Паленская комиссия, которая для выяснения морального облика евреев занялась, между прочим, определением преступности их. Обработка статистических данных за четырехлетие 1880–1883 гг. показала, что среднее ежегодное число осужденных евреев для всей России (3172) составляло около 4 % всего числа осужденных, и для черты оседлости (2879) – 13,2 %. Это число почти вполне соответствовало численности евреев в государстве.

Предубежденная, а потому недовольная таким объективным показанием цифр комиссия высказала предположение, что такая сравнительно низкая преступность евреев зависит от искусства евреев скрываться от суда и следствия, укрывать своих преступников и т. п., что в действительности число преступлений должно быть гораздо выше, причем комиссия не заметила, что ее статистика методологически не выдерживает никакой научной критики и что вообще статистика преступности не может ничего дать для выяснения морального облика данного коллектива, так как число «пойманных воров» нисколько не соответствует действительному их числу. Какова же в действительности преступность евреев? По единогласному мнению всех невропатологов и психиатров, нервные и душевные болезни среди евреев встречаются чаще, чем у других народов. Далее, евреи составляют почти исключительно городское население. По своим занятиям они, главным образом, ремесленники, торговцы и лица так наз. либеральных профессий… По своему ужасному экономическому положению, как подтверждают все серьезные исследователи, еврейская масса – в России (времен царизма и «черты оседлости»), Галиции, С.-Американских Соединенных Штатах (Нью-Йорк, Чикаго), Лондоне – превосходит все, что известно относительно пролетариата других народов. Кто не знает так наз. «потогонной системы» еврейских рабочих в Лондоне и Америке, кто не знает ужасающей нищеты больших городов бывшей черты оседлости! Достаточно указать на один факт, что бывали годы, когда в Одессе благотворительной помощью к празднику Пасхи пользовались до 60 % всего населения этого города. Означенные три фактора – психопатия, урбанизм и пауперизм – a priori должны породить большую преступность еврейского населения. Относительно самоубийств статистика подтверждает это априорное предположение, так как число самоубийств среди евреев в некоторых местах действительно как будто немного больше. Верно ли это и для преступности и как найти ответ на этот вопрос? Статистические данные, приводимые в литературе, страдают такими методологическими дефектами, что с объективно-научной точки зрения ими пользоваться не следует. В самом деле, когда сравнивают число преступников на 100 000 русских и 100 000 евреев, то сравнивают несравнимые величины. Среди 100 000 русских – 80 000 жителей деревни, земледельцев, среди 100 000 евреев – почти все горожане, а нам известно, что городское население дает больший коэффициент преступности, чем сельское. Сравнивать надо, значит, городское население русское с городским населением еврейским. И этого еще мало. Мы знаем, что каждый класс, каждая профессия имеет свою преступность. И если мы хотим определить и выявить расовый фактор в чистом виде, мы должны сравнивать русское торговое население с еврейским торговым населением; русских ремесленников с еврейскими ремесленниками, и притом сравнивать те и другие группы при равных условиях, ну, хоть в территориальном смысле. Нельзя сравнивать ремесленников или торговцев евреев, живущих в Бердичеве или Витебске, с ремесленниками или торговцами русскими из Пензы или Калуги. Только при этих условиях, составляющих элементарные требования статистической науки, можно было бы найти ответ на поставленный выше вопрос. Но таких данных пока не имеется. Имеются в небольшом количестве статистические данные, только отчасти приближающиеся к этому требованию. Так, для Германии собраны данные о преступности евреев в сравнении с процентом их участия в той или другой социальной группе:

Для Голландии. Начальник отдела криминальной статистики де-Росс в своей работе констатирует, что во всей Голландии было осуждено на 100 000 за разные преступления:

Зато в Амстердаме, где имеется большое число рабочих и шлифовальщиков драгоценных камней, осуждены:

Мы видим, таким образом, что так наз. «специфические» для евреев преступления, с уравниванием социальной структуры еврейского населения, становятся все незаметнее и выравниваются с преступностью прочего населения. Но количественно все-таки они меньше, чем у христиан.

Относительно Голландии мы имеем новые данные:

Ж. Сурмондт (G. Г. Suermondt) в своей работе о преступности евреев в Голландии за пятилетие 1911–1915 гг. нашел, что на 10 000 осужденных оказалось 28 у католиков, 22 – у протестантов и 20 – для евреев. По роду преступлений он вычислил, что на 100 000 евреев, с одной стороны, и 100 000 неевреев – с другой, число осужденных представляется в следующем виде:

То же самое наблюдается в Лондоне. Прежде всего замечается непрерывное уменьшение преступности евреев из года в год:

Если считать еврейское население Лондона в 140 000, то получим 338,7 на 100 000 евреев. Это для Англии очень низкий процент. Если обратиться к России и произвести статистические вычисления по вышеуказанным принципам, т. е. сравнить преступность городского населения еврейского и нееврейского в одной и той же губернии, то увидим, что, например:

...

В Виленской губ. за 1885 г. евреи составляли 66,2 % всего городского населения, а осужденных было 52,1 %, т. е. на 10 000 евреев – 14, а неевреев 26,9.

В Ковенской губ. за 1885 г. евреи составляли 80,4 %, а осужденных было 50,1 %, т. е. на 10 000 евреев – 8,9, неевреев – 36,5.

В Гродненской губ. – 80,5 %, осужденных 66,6 %, т. е. на 10 000 евреев – 10,6, не-евреев – 22,5.

Все это показывает, что при более или менее точной обработке статистического материала, в общем, преступность евреев повсеместно меньше, чем христиан: что касается характера ее, то, как удачно выразился Рунин, «христиане совершают преступление посредством кулака (физическими средствами), евреи – посредством ума».

Где же причина этого явления? Чем объяснить такой непредвиденный результат, такое противоречие между ожидаемой a priori преступностью (Soll-Criminalität немцев) и действительной (Ist-Criminalität)? Есть, конечно, факторы в еврейской жизни, которые действуют в противоположном вышеуказанном (психопатии, урбанизм и пауперизм) направлении. Так, напр., слабое развитие алкоголизма среди евреев, несомненно, играет чрезвычайно важную роль в смысле уменьшения преступности. Но эти обстоятельства, вместе взятые, не в состоянии были бы нейтрализовать таких грозных и решающих факторов, как психопатии, урбанизм и пауперизм.

Проф. Франц Лист, устанавливая факт, что: 1) общая преступность евреев существенно благоприятнее, чем у христиан; 2) что она исключительно благоприятна в отношении одних деликтов и исключительно неблагоприятна при других, – приходит к заключению, что это есть результат профессионального фактора, особенностей еврейских занятий, что это не расовая особенность, а особенность социального положения расы.

По методу, примененному впервые Р. Вассерманом (Rudolf Wasserman), предполагаемая преступность (Soll-Criminalität) евреев относится к действительной (Ist-Criminalität) как 1: x ; «специфическая» преступность евреев x получится при делении действительной преступности на предполагаемую.

Если бы преступность евреев была только профессиональной, тогда она ничем не отличалась бы от прочей, т. е. равнялась бы 1. А между тем мы видим в действительности совсем иное: в одних случаях она меньше, в других – больше. И тут-то, по нашему мнению, выступает, между прочим, расовый фактор, или, лучше, национальное влияние. Слово «нация» не следует никоим образом понимать в чисто биологическом смысле. Мы знаем, что чистых рас нет, и даже наиболее изолировавшаяся и насильственно изолированная от других народов еврейская нация, – и та имеет в своих жилах немало чужеродной крови. Термин «нация» мы теперь понимаем, как сложный культурно-психологический комплекс, в который кроме чисто биологических элементов входят прошлое народа, его исторические переживания, его религия, быт, нравы, воззрения и вообще все то, что называется культурой и что трансформирует примитивного человека в данный духовно-культурный тип.

С этой точки зрения еврейский народ представляется в высшей степени своеобразным и во многом отличным от других народов Европы. Прежде всего он имеет культуру, насчитывающую уже около 4 тысяч лет, и когда многие народы современной Европы, среди которых он теперь живет, находились еще на весьма низкой ступени развития, он уже создавал такие мировые духовные ценности, как Библия, Пророки, Псалмы, создавал христианство, завоевавшее потом весь мир. Потеряв свою политическую независимость и рассеявшись по всему свету, он в течение почти двух тысяч лет жил и живет в положении необходимой самообороны, борясь за свое существование и выдерживая постоянный натиск окружавших его народов. Ясно, что за это время, когда он повсюду жил в ничтожном меньшинстве и вечном страхе за свою жизнь, воинственные инстинкты древнего человека, его агрессивность постепенно бледнели, угасали и в известной степени атрофировались. Быть может, тут играло роль еще и то, что после падения Иерусалима вся наиболее воинственная часть народа была перебита и уничтожена. Правда, это, быть может, и развило в еврействе то, что обычно называют трусостью и что, с другой стороны, можно считать потерей дикого задора, драчливости, кровожадности хищника. Не забудем, что евреи в течение веков почти не принимали участия в войнах, которые наполняют всю историю Европы последних двух тысяч лет. Преступление против личности есть проявление агрессивных инстинктов человека, инстинктов нападения, и вполне естественно, что евреи, в течение тысячелетий ведущие мирную, культурную жизнь и совершенно не проявлявшие никакой агрессивности, в значительной степени заглушили в себе те инстинкты, которые в конечном счете служат последним толчком в механизме преступления. Если за все десятилетие 1892–1901 гг. в Германии не было осуждено ни одного еврея за поджог, предумышленное убийство, детоубийство, отравление, то это достаточно говорит за исчезновение кровожадных инстинктов у евреев. Косвенным доказательством этого предположения может служить следующее обстоятельство. Говорят, – достоверных фактов пока еще не имеется – что в последнее время замечается усиление еврейской преступности, что среди бандитов, налетчиков – много евреев и что они проявляют особую жестокость. Если это так, то это должно признать влиянием истории последних тридцати лет. С 90-х годов прошлого столетия среди еврейского населения ведется сильная пропаганда борьбы и активности. Естественно, что эта масса, бесправная и преследуемая, наиболее угнетенная и больше всех заинтересованная в свержении режима, от которого она больше всех страдала, что эта масса, нервная и истеричная, а потому и легко внушаемая, страстно поддалась этому призыву и трансформировала свою обычную «трусость» и пассивность в «храбрость», воинственность и агрессивность. А примеры храбрости евреев в истории последнего времени общеизвестны. Министр Плеве, лучше всех знавший еврейское рабочее движение, как-то сказал: «Говорят, что евреи трусливы; мне кажется, что нет народа более храброго, чем они». И это не фраза. Евреи за это время обнаружили необыкновенную храбрость. Вспомним разные покушения, совершенные евреями в последние десятилетия, разные смелые побеги из тюрем и проч., и проч. Я знаю случай, когда в квартиру моих пациентов-евреев ворвались вечером двое бандитов с револьверами в руках и хотели было приступить к грабежу. В комнате, кроме хозяйки дома, в это время сидел один ее знакомый, молодой низкорослый и тщедушный еврей, по фамилии Гольдштейн. Он схватил одного из бандитов на руку, вырвал у него револьвер и тут же одним выстрелом уложил его на месте. Этот случай был описан в газетах. Я не помню, чтобы подобные случаи имели место среди более храбрых неевреев. Все это, на мой взгляд, вспышка заглохшего было у евреев инстинкта воинственности и нападения. Возможно и вероятно, что это обстоятельство имело влияние и на усиление еврейской преступности, если только действительно такое усиление имеет место.

Данные наших обследований в «Научном кабинете для изучения преступности» говорят следующее:

На 1357 человек неевреев оказалось евреев 87, т. е. 5,4 %.

Эти цифры ничего определенного не дают. Большинство – мелкие преступники, обвиняемые в краже и мошенничестве. Интересно, что почти все – прибывшие из провинции, главным образом из Украины, которая пережила ужасающие еврейские погромы и страшный голод. Неграмотных и малограмотных среди них довольно много. Выводов никаких из этих цифр сделать нельзя, разве только тот, что в данном случае преступность евреев, в общем, не больше нееврейской, что по характеру своему она ничем не отличается от того, что нам уже известно о еврейской преступности вообще.

Литература: G. Г. Suermondt. Revue de droit pénal et de criminologie, 1924, № 1.

Еврейская энциклопедия. T. XII, с. 902–910, откуда мы заимствовали приведенные данные; там имеется еще много доказательных цифр такого же характера, но мы их не приводим ввиду их однородности.

Franz v. Lizst. Das Problem der Kriminalität der Juden. Giessen, 1907.

Rudolf Wassermann. Beruf Konfession und Verbrechen. München, 1907.

M. H. Гернет. Моральная статистика. M., 1922, с. 148.

Вопросы биологии и патологии евреев Редакционная коллегия: д-р В. И. Биншток, д-р А. М. Брамсон, проф. М. М. Гран, проф. Г. И. Дембо. Сб. 1–3 (3-й сб. в 2-х вып.), 1926–1930

СОДЕРЖАНИЕ

Сб. I. Л., «Практическая медицина», 1926, 1000 экз., 207 с.

О задачах научных сборников «Вопросы биологии и патологии евреев» – 3-6

I. В. И. Биншток. К вопросу об одаренности евреев – 7-29

II. В. И. Биншток и С. А. Новосельский. Евреи в Ленинграде 1900–1924 гг. – 30–63

III. Х. Б. Брауде. Материалы по естественному движению еврейского населения в Москве за 48 лет (1870–1917) – 64–68

IV. М. М. Патлажан. Материалы к изучению санитарного состояния еврейского населения г. Одесса – 69–80

V. В. И. Биншток. Евреи в Гомельской губ. – 81–86

VI. В. И. Биншток. Евреи в Амстердаме – 87–94

VII. М. М. Гран. Ближайшие задачи научно-исследовательских работ в связи с переходом евреев к земледелию – 95–101

VIII. М. М. Гран и Г. С. Матульский. Опыт санитарной характеристики еврейской деревни – 102–140

IX. С. Н. Жавелин и Ф. И. Александрова. К вопросу о заболеваемости еврейской рабочей молодежи туберкулезом – 141–161

X. Л. П. Шмульян. Слепота среди евреев Одещины – 162–166

XI. М. М. Патлажан. Материалы по туберкулезу у евреев инвалидов г. Одессы – 167–171

XII. М. М. Патлажан. Физическое состояние подростков рабочих г. Одессы в 1923 г. – 172–193

XIII. Рефераты напечатанных статей на немецком языке – 194–203.

Сб. II. Л., Изд. «Еврейского историко-этнографического о-ва», 1928, 2000 экз., 279 с.

От редакции – 3–4

I. М. М. Гран. К вопросу о методологии биологического изучения расы и нации – 5–10

II. В. Рубашкин. «Группы крови» в антропологии – 11–23

III. Л. А. Баринштейн. Некоторые данные о кровяных группах у славян и евреев – 24–26

IV. М. С. Лейчик. Кровяные группы евреев переселенцев Одещины – 27–38

V. Л. Л. Рохлин и Р. Д. Рохлина. Семейно-амавротическая идиотия – болезнь Tay-Sachs\'a – 39–51

VI. З. С. Левин. Экссудативный диатез у белорусских и еврейских детей в Минске – 52–57

VII. Б. Биншток-Гринберг. К вопросу о физическом развитии еврейских детей – 58–60

VIII. М. М. Патлажан. Заболеваемость детей грудного и дошкольного возраста застрахованного населения г. Одесса – 61–68

IX. М. Ш. Штекелис. Материалы к изучению туберкулезной проблемы у евреев – 69–92

X. М. Э. Беркович. К вопросу о распространении венерических болезней среди городской еврейской молодежи – 93–97

XI. Г. О. Гольдблат и И. Л. Генкин. К вопросу об относительно большой обращаемости евреев за врачебной помощью – 98–101

XII. М. М. Гран. «Родословные» в приложении к изучению биологии и патологии евреев – 102–117

XIII. Л. Г. Зингер . Численность и распределение еврейского населения по всему миру – 118–124

XIV. Л. Г. Зингер . Движение еврейского населения СССР – 125–139

XV. Я. Лещинский. Движение еврейского населения в России за 1897–1916 гг. – 140–175

XVI. В. И. Биншток и С. А. Новосельский. Евреи в Ленинграде – 176–188

XVII. С. А. Вайсенберг. Движение еврейского населения Зиновьевска (Елизаветграда) за 1901–1925 гг. – 189–204

XVIII. Г. Д. Финкельштейн . Естественное движение еврейского населения г. Одесса – 205–216

XIX. Ц. О. Шабад. Смертность и рождаемость евреев в Вильне за пятилетие (1921–1925) – 217–227

XX. А. Габрилович. Биология у древних евреев – 228–236

XXI. Я. Б. Эйгер. Т.И. Кацнельсон, как историк древнееврейской медицины – 237–240

XXII. Обзоры и рефераты текущей литературы – 241–258

XXIII. Рефераты напечатанных статей на немецком языке – 259–277

Сб. III., вып. 1. Л., 1930. Изд. «Еврейского историко-этнографического о-ва», тир. 1200, 180 с.

I. В. М. Коган-Ясный . Патология эндокринной системы у евреев – 3–19

II. В. Я. Рубашкин и Л. И. Лейзерман . Группы крови и болезни – 20–28

III. С. С. Заболотный. Группы крови у караимов и крымчаков – 29–37

IV. Е. М. Семенская . Кровяные группы среди грузинских евреев – 38–46

V. С. А. Ройзман . О состоянии электролитов в сыворотке крови туберкулезных детей –47–51

VI. Гершон Левин . К вопросу о роли расовых факторов в повышенной сопротивляемости евреев к туберкулезу – 52–59

VII. Г. Зеликман . Туберкулез среди школьников разных национальностей – 60–74

VIII. А. Г. Айзикс . Санитарно-бытовое обследование еврейского местечка – 75–98

IX. Г. Д. Финкельштейн . Браки евреев в Одессе – 99–108

X. И. Яхинсон . Задачи научно-педагогической работы в еврейской среде – 107–111

XI. А. Г. Юз . Сравнительное исследование интеллекта и психики еврейских и нееврейских школьников Лондона – 112–117

XII. А. О. Гершензон. К вопросу о физическом состоянии новорожденных еврейских детей в Одессе – 118-124

XIII. С. Пелер. Предельные размеры и смертность еврейских новорожденных в Палестине – 125-133

XIV. С. Н. Слуцкий. Евреи в БССР – 134-152

XV. Л. Г. Зингер. Еврейское население г. Москвы – 153-164

XVI. Некрологи – 165-167

XVII. Обзоры и рефераты – 168-179

Сб. III, вып. 2, Л., 1930. Изд. «Еврейского историко-этнографического о-ва», 1200 экз., 223 с.

I. С. Р. Дихтяр. Деклассированное еврейство г. Минска – 3-59

II. Н. П. Кеворков и М. К. Мартюкова. Материалы к вопросу о расовом биохимическом индексе бухарских (туземных) евреев – 60-61

III. М. С. Софиев. Материалы по обследованию туземных (бухарских) евреев г. Старая Бухара – 62-71

IV. И. Д. Кессер. Подворное обследование Керминитского еврейского квартала (махалля) – 72-75

V. Я. Н. Петропавловский. Материалы к росто-весовой таблице для евреев и неевреев – 76-84

VI. А. М. Габинский. Материалы к сравнительной характеристике физического развития еврейского населения Украины – 85-107

VII. Д. В. Кантор К вопросу о значении национального момента в этиологии близорукости – 108-116

VIII. И. Я. Морейнис. Трахома в еврейских колониях Зиновьевского округа – 117-122

IX. И. Я. Гамарник. К вопросу о семейных невродистрофиях у евреев – 123-126

X. З. С. Левин. Семейная амавротическая идиотия среди евреев Белоруссии – 127-147

XI. М. М. Патлажан. Сравнительная болезненность типо-литографов г. Одесса в национальном разрезе – 148-156

XII. Л. С. Каминский . Естественное движение еврейского населения в СССР в 1926 г. – 157-173

XIII. А. С. Нордштейн. Еврейское население г. Ростова-на-Дону – 174-180

XIV. Г. Д. Финкельштейн. Смертность в Одессе – 181-196

XV. И. М. Гордон. Очерк санитарной культуры у древних евреев – 197-204

XVI. Обзоры и рефераты – 205-221

Глава V ГЕНЕАЛОГИИ И ПАТОГРАФИИ

Генеалогический анализ, наследие геральдических генеалогий, имеет целью выяснить характер наследования определенных болезней, физических и психических свойств, включая специальные таланты. Клинико-генеалогические исследования – непременная часть практики невропатолога и психиатра. Это видно, напр., по подзаголовку монографии С. Н. Давиденкова «Проблемы полиморфизма наследственных болезней нервной системы. Клинико-генеалогический анализ» (Ленинград, 1934) [138] или монографии А. Галачьяна «Наследственные закономерности при шизофрении. Клинико-генетическое исследование» (М., 1937). Генеалогический анализ – важная тема книги проф. А. А. Кронтовского «Наследственность и конституция» (Киев, 1925), других книг и множества статей.

Общий интерес представляют родословные выдающихся людей, таких культурных героев, как Александр Сергеевич Пушкин и Лев Николаевич Толстой. Однако когда родословная сопровождается патографиями, то ценность ее существенно повышается.

Общее определение патографии – медицинская биография, или биография на фоне истории болезни данного лица [139] . Несомненно, писателям и их персонажам посвящено основное внимание патографов [140] , и в более узком значении патография – раздел психиатрии, изучающий изображения психических расстройств в художественном творчестве, а также влияние различных заболеваний на само творчество деятелей культуры [141] . Патография как жанр существует в русской психиатрической литературе лет 100 или более. Чтобы составлять патографии литераторов, полководцев, изобретателей или художников, нужно одновременно быть психиатром, литературоведом, историком или специалистов в той области, в которой прославился персонаж, а также и самому нужно быть литератором. По иронии судьбы, один из первых, если не первый русский патограф В. Ф. Чиж [142] литературным даром не обладал.

Среди русских патографических работ назову следующие: Д. А. Аменицкий. «Эпилепсия в творческом освещении Ф. М. Достоевского» (Сб. Памяти П. Б. Ганнушкина, M.-Л., 1934); П. М. Зиновьев. «О задачах патографической работы» (Журнал им. С. С. Корсакова, 1927) и «Душевные болезни в картинах и образах» (М., 1927); П. И. Карпов. «Творчество душевнобольных и его влияние на развитие науки, искусства и техники (M.-Л., 1926) и «Творчество заключенных» (М., 1929); С. А. Суханов. «Патологические характеры» (СПб., 1912); H. Н. Баженов. «Психиатрические беседы на литературные и общественные темы» (М., 1903) и мн. др., а также «Хроника рода Достоевского, 1503–1933» (М., 1933) М. В. Волоцкого, включающая 370 персонажей. Разумеется, сюда относится «Генетический анализ психических особенностей человека» Н. К. Кольцова (1924, см. гл. II).

К этой теме определенное отношение имеет учение о конституциях, но я не буду ее касаться. Лишь бегло замечу, что все русские (как и европейские) исследователи в этой области были под впечатлением замечательной книги Эрнста Кречмера «Строение тела и характер». В ней он выделил пикнический, астенический и атлетический типы. Книге и классификации типов Кречмера предшествовала (менее популярная) книга французского антрополога Клода Сиго с его респираторным, дигестивным, мышечным и церебральным типами. В США царила более поздняя типология У. Шелдона: эндо-, мезо– и эктодермальный типы.

Книга Кречмера вышла в Берлине в 1921 г. и выдержала 24 прижизненных издания, в русском переводе – в Москве со 2-го издания в 1924 и 1930 гг., в Киеве в 1924 г. с третьего. В качестве приложения к переводу книги Ф. Вейндрейха «Раса и строение тела» (Л., 1929) дан обзор Б. Н. Вишневского «Русские работы по поводу конституции человека».

В 1970-е и 1980-е годы В.П. Эфроимсон разрабатывал круг вопросов, обозначенных в очерке «Эволюция альтруизма», по преимуществу проблему генетики гениальности, лишь вскользь намеченную в 1971 г. Я наблюдал поистине титаническую работу Владимира Павловича, составившего (путем просмотра всех книг Ленинской б-ки на это тему по крайней мере на шести языках) колоссальное количество патографий выдающихся людей – при явном недостатке, порой отсутствии, материалов для таких изысканий.

Эфроимсон сосредоточил усилия на поисках вероятных биохимических механизмов повышенной умственной активности. Он включил в книгу «Генетика гениальности» [143] патографии нескольких сотен талантов и гениев с определенными особенностями (гиперурикемия, гипоманиакальность, синдромы Марфана и Морриса). То есть он дал попытку анализа генетического и биохимического уровней регуляции, обеспечивающих выдающиеся способности. Эфроимсон указывал и особенно подчеркивал роль регуляторов иного свойства, социальной преемственности, и особенно социальной востребованности гениев и высших талантов. Он, однако, сознавал, что механизмы повышенной активности суть лишь факторы реализации тех или иных уже наличных способностей, которые не вносят ясности в происхождение данных способностей.

Мы помещаем здесь ряд родословных из «Русского евгенического журнала», включая краткую родословную Гальтона – Дарвина, Пушкина, Толстого, Карла Бэра, С. Ю. Витте, Бакуниных и др. С тех пор как они были опубликованы в 1920-е годы, ряд родословных несомненно пополнился дополнительными данными. Но нам интересно именно то, что было сделано в рамках Русского евгенического общества и его «Журнала». Конечно, статья Кольцова «Родословные наших выдвиженцев» (1926, см. гл. II) также относится к данной теме.

Мы печатаем патографию Велимира Хлебникова, составленную В. Я. Анфимовым по впечатлениям от общения в 1919 году, когда поэт сам пришел в его клинику, в надежде укрыться от мобилизации в Гражданскую войну (прототип ухода Мастера в романе М. А. Булгакова), и «Опыт характерологического анализа рода», методологическую заключительную главу XII «Хроники рода Достоевского» М. В. Волоцкого.

Патографиям был посвящен «Клинический архив и т. д.» Г. В. Сегалина. Сегалин страстно желал разрешить загадку дисгармонии между уязвимостью нервно-психической конституции и высокой одаренностью евреев. Когда кто-либо возвышается, то весь народ идет книзу, – это один подход к задаче. Другой подход, вышедший из моды и утерявший эвристический потенциал, но по какой-то прихоти привлекший Сегалина, зависит от понимания таланта как отклонения от нормы и рассуждения, что всякий выдающийся человек ненормален, то есть психически болен.

Мы ограничиваемся содержанием 5 томов 1925–1930 гг., потому что А. П. Кормушкин в Петербурге перепечатывает избранные публикации «Клинического архива», а также потому, что уровень статей весьма разнороден и та или иная статья не даст уравновешенного представления о характере журнала. Тем временем именно содержание остается не вполне доступным даже профессионалам.

Генеалогия Ч. Дарвина и Ф. Гальтона{13} [144] Н. К. Кольцов

Два имени тесно связаны с евгенической идеей, и трудно назвать третье, равного с ними достоинства и равного значения в короткой истории евгеники. Это, во-первых, величайший биолог XIX века Чарльз Дарвин, без которого самая идея облагорожения человеческой расы не могла бы возникнуть; во-вторых, Фрэнсис Гальтон, впервые придавший понятию евгеники определенную форму и по справедливости считающийся отцом нашей молодой науки [145] . В своих четырех главных книгах: «Наследственный гений», «Английские ученые», «Исследования о способностях человека» и «Природная наследственность» Ф. Гальтон настойчиво проводит ту мысль, что «тот же самый закон, который управляет наследственностью роста и цвета глаз, в равной степени применим и к артистическим и умственным способностям». И он еще яснее формулирует эту идею, когда, говоря о своих исследованиях по генеалогии членов Royal Society, приходит к такому выводу:

«Результаты моих изысканий доказывают существование в стране незначительного числа более или менее изолированных наследственных центров, вокруг которых концентрируется значительная часть всех наиболее способных элементов нации, которые все более и более рассеиваются по мере удаления от этих наследственных центров» [146] .

Гальтон резко подчеркивает, что главным источником таланта является «nature», т. е. природа, наследственная основа умственных и душевных способностей; противоположное условие – «nurture», т. е. воспитание, – является лишь дополнительным фактором.

«В состязании за превосходство между природой и воспитанием первая обнаруживает бoльшую силу. Бесполезно настаивать на том, что ни та, ни другая в одиночку недействительны; наивысшие естественные задатки при недостаточном питании могут погибнуть; но и самая лучшая обстановка не может подавить дурных природных физических свойств, слабого мозга, грубых наклонностей. Различия в воспитании накладывают определенную печать на природные качества солдата, священника или ученого, но одного воспитания недостаточно для того, чтобы переломить более глубокие черты индивидуального характера» [147] .

В настоящее время эти взгляды пользуются широким распространением и кажутся почти старой, давно установленной истиной. Но не таково было отношение к ним, когда они впервые были высказаны. И Пирсон, в виде эпиграфа к своей большой монографии о Гальтоне, ставит следующие слова Ч. Дарвина:

«Я склонен согласиться с мнением Фрэнсиса Гальтона, что воспитание и окружающая обстановка производят лишь слабое влияние на способности человека, большинство которых в действительности являются врожденными».

Приведенная выше мысль Ф. Гальтона, что таланты в каждой стране появляются родственными гнездами, находит эффектное подтверждение в его собственной генеалогии. Ф. Гальтон был двоюродным братом Ч. Дарвина, и оба были внуками известного ученого медика и поэта Эразма Дарвина. На обложке «Русского евгенического журнала» изображена эта поучительная генеалогия. Отец Ч. Дарвина Роберт Уоринг Дарвин был сыном Эразма Дарвина от его первого брака с Мэри Говард; мать Фрэнсиса Гальтона была дочерью Елизаветы Кольер, второй жены Эразма Дарвина. Таким образом, Ч. Дарвин и Ф. Гальтон были кузенами, или – как выражаются более точно англичане – полукузенами.

Семья Эразма Дарвина жила в полном довольстве, не нуждаясь; детям давалось хорошее образование. Возникает вопрос: не этим ли внешним условиям «nurture» и непосредственному влиянию Эразма Дарвина и его традиций надо приписать главную причину того, что два его внука стали великими натуралистами?

Вот что Ф. Гальтон пишет о своей школе: «Литературная пища, которой снабжала меня школа, была для меня совершенно непереварима; это был для меня период застоя, который я долго оплакивал, так как мне жадно хотелось учиться и я мог бы многому научиться, если бы нашелся подходящий руководитель».

Не менее определенно высказывается и Ч. Дарвин: «Школа, как средство воспитания, была для меня просто пустым местом».

Столь же резки и отзывы обоих кузенов об университетском курсе и Кембридже, который им также ничего не дал, кроме товарищей и связей.

Оба внука родились уже после смерти своего знаменитого деда, и потому он и не мог иметь на них непосредственного влияния. Чарльз Дарвин читал «Зоономию» деда, и в первый раз, по его собственному свидетельству, книга произвела на него большое впечатление; но когда он «снова прочел ее через 10–15 лет, то был сильно разочарован». Ф. Гальтон свидетельствует, что он никогда не мог прочесть этой книги, так как для него «была невыносима напыщенная и осмеянная поэзия этой книги, а спекулятивный характер ее физиологии отталкивал». Ф. Гальтон пишет далее в письме к деКандолю: «Мой ум томился под бременем старой телеологии, хотя и возмущался против нее, но я не видел выхода, пока меня не освободило появление в свет «Происхождения видов» Дарвина».

В атмосфере этой старой телеологии росли и воспитывались Ч. Дарвин и Ф. Гальтон. И если позднее они ушли от нее и сделались борцами за новое мировоззрение, то семейные традиции и воспитание – «nurture» – были здесь решительно не причем.

Признавая слабость влияния на развитие внуков традиций Эразма Дарвина, верный биограф Гальтона Пирсон придает тем большее значение наследственным способностям деда. Анализируя жизнь и труды Эразма Дарвина, Пирсон видит в нем «очень интересный характер, почти гениального человека»; он находит в нем «что-то пророческое», признавая, однако, что талант его не мог развиться во всей полноте, так как он жил в глухой провинции, отрезанный от общения с людьми науки и отдавая все свое время практической медицине: Эразм Дарвин был наиболее популярным медиком в своем округе. Кроме того, Эразм Дарвин обладал недюжинными механическими способностями, изобрел ветряной двигатель для растирания красок; интересовался астрономией, в частности вопросом о кометах; пытался открыть прививку против кори и, кажется, вызвал такою прививкой смерть своей дочери в 1764 году и тяжелую болезнь сына – Роберта Уоринга. «Сообразно нашим современным взглядам на наследственность, – пишет Пирсон, – мы думаем, что Чарльз Дарвин и Фрэнсис Гальтон почерпали свои способности из того же резервуара, как Эразм Дарвин, но дед был только каналом, по которому текли эти наследственные способности, а не источником их».

Поток высоких наследственных способностей Эразма Дарвина paзлился в его потомстве рукавами разной ширины. От первого брака с Мэри Говард у него были четыре сына и дочь, из которых только три сына дожили до зрелого возраста. Старший сын Чарльз Дарвин, тёзка своего великого племянника, умер на 20-м году жизни, и лишь после его смерти был выпущен в свет его труд о гное и слизи; но так как эта работа была редактирована его отцом Эразмом Дарвином, то по ней трудно судить о способностях Чарльза. Второй сын д-ра Эразма Дарвина, носивший его имя – Эразм Дарвин-младший, интересовался статистикой, однако трудов не оставил. Третий сын, подобно отцу, известный врач Роберт Уоринг Дарвин, был отцом великого Чарльза. Он не оставил миру продуктов своего личного творчества, но сын высказывает очень высокое мнение о его личных качествах.

От второго брака Э. Дарвина с Елизаветой Кольер, вдовою Сакверель-Поля, родилось семь детей, большинство из которых не проявило индивидуальных творческих способностей и, по-видимому, не дали миру значительного потомства. Из них выделяются двое: Виолетта Дарвин, мать Фрэнсиса Гальтона, и сэр Фрэнсис Сакверель Дарвин, врач, натуралист, археолог, писатель и выдающийся страстный путешественник – несомненная творческая сила первого ранга. Он странствовал по берегам Средиземного моря, был в Африке и Азии, бесстрашно боролся с эпидемией чумы в Смирне, по возвращении на родину превратил свое поместье в зоологический парк, заселенный дикими животными.

Переходя ко второму поколению потомства Эразма Дарвина, мы останавливаемся только на двух ветвях. От брака Роберта Уоринга Дарвина с Сусанной Веджвуд родилось шесть детей, – пятый по счету был великий Чарльз; остальные пятеро, четыре сестры и одни сын, не могут быть причислены к творцам среди человечества и не дали пока замечательного потомства. От брака Виолетты Дарвин с Самуэлем Терциусом Гальтоном родилось девять детей, из которых только три сына. О творческих способностях восьми старших нельзя сказать ничего определенного, но девятый был Фрэнсис Гальтон.

Третье поколение потомства Эразма Дарвина представляет, по-видимому, интерес только в семье Чарльза Дарвина. От брака его с кузиной Эммой Веджвуд родилось десять детей, из которых трое сыновей должны быть отнесены к выдающимся: сэр Джордж Д. – знаменитый астроном: Дж. Фрэнсис Д. – ботаник, работавший вместе с отцом, а после его смерти выпустивший пять томов его переписки; и Леонард Д., евгенист, бессменный председатель Английского евгенического общества, выпустивший недавно большую книгу, посвященную современному положению дарвинизма.

Наконец, в четвертом поколении мы также видим в семье Джоржа Д. выдающегося молодого математика-физика.

Рассматривая таб. I, на которой в сокращенном виде представлено потомство Эразма Дарвина (опущены третье и четвертое поколения, от некоторых, не представляющих интереса, членов второго поколения), мы видим в этой семье необычайное обилие выдающихся личностей, не менее семи «творцов» жизни высокого ранга, и между ними двух, к которым может быть приложена квалификация мировых гениев. Если бы мы остановились более подробно на характеристике каждого отдельного члена семьи, в особенности женщин, мы отметили бы еще ряд лиц, возвышающихся над средним уровнем. Но все же перед нами типичная картина менделевской расщепляемости признаков: творцы в каждом поколении представляют лишь небольшую часть всех членов семьи. Ни один брак в этой родословной, как и следовало ожидать, не представляет сочетания равноценных по отношению к таланту и гомозиготных личностей. И, несмотря на это, из 48 помещенных в таблицу членов семьи, из которых 10 не дожили до взрослого возраста, не менее семи, т. е. более 1/7 взрослых творческих талантов. Отсюда приходится вывести, что или наследственный творческий талант определяется лишь небольшим количеством наследственных задатков – генов, что очень мало вероятно; или же что мы имеем в этой родословной исключительное сочетание необычайно одаренных наследственно производителей. Последнее заключение оправдывается, когда мы переходим к изучению происхождения пяти наследственных потоков, слившихся в двух первых поколениях: Эразма Дарвина, Мэри Говард, Елизаветы Кольер, Сусанны Веджвуд и Самуэля Гальтона. I. Род Дарвинов удалось проследить вверх лишь до середины XVI столетия, когда они значились по церковным записям мелкими землевладельцами (yeoman class). Таким образом. Дарвины вышли из крестьянства. Толчком к возвышению рода послужил, может быть (если здесь не имела места мутация), брак Вильяма Дарвина (1620–1675) и Анны Ирль, отец которой, местный общественный деятель, имеет среди своих потомков выдающегося английского романиста Бульвер-Литтона. Возможно, что и мать Эразма Д., Елизавета Гилл, внесла в род ценную кровь: кажется, она была образованной женщиной, говорила по-латыни, что для того времени может свидетельствовать о наследственных задатках. Из ее сыновей не только Эразм, но и старший Роберт Уоринг Д. были уже выдающимися людьми. Последний опубликовал серьезный биологический труд под заглавием: «Principia botanica or Introduction to the sexual Botany of Linnaeus», выдержавший несколько изданий.

II. Мэри Говард, первая жена Эразма Д., внесла в род также ценные наследственные задатки. Ее бабка была Пенелопа Фолей, принадлежавшая к семье крупных железопромышленников, выдвинувшихся благодаря своей личной энергии и создавших большое состояние. Томас Фолей (1617–1677) учредил госпиталь, в котором доныне висит его портрет. Бабка Пенелопы Фолей была дочерью лорда Пажет [148] , и через нее Пирсону удалось распространить дерево предков Чарльза Дарвина далеко в глубь средних веков, более чем на пятьдесят поколений. Наверху этого дерева мы видим Карла Великого и всех каролингов. Русский читатель, просматривая это дерево, отметит, что в числе предков Ч. Дарвина значится и жена Генриха I Французского Анна Ярославовна, значит, можно сказать, что в Ч. Дарвине удержалась, может быть, и частица русского происхождения. Конечно, ничтожно мала вероятность того, что из 24 хромосом, полученных Филиппом I от Анны, хотя бы одна попала целиком в яйцевую клетку, из которой развился Ч. Дарвин. Но если мы допустим, что у человека широко распространено явление перекреста хромосом по Моргану, то вероятность прямой связи между Чарльзом Дарвином и Ярославом Мудрым отнюдь не исключена. Но все же, вероятно, внешнее сходство между последними портретами Дарвина и русским типом старика, в частности Льва Толстого, не более как случайность (таблица 2).

Обширное родословное дерево Ч. Дарвина (через Пенелопу Фолей) среди многих сотен имен включает все крупные династии средних веков – всех французских королей, начиная с Пипина, норманских герцогов, англосаксонских королей, Саксонский дом и т. д. Здесь и Фридрих Барбаросса, и Вильгельм Завоеватель, и др. Автор этой родословной таблицы, Пирсон, просит читателя «не смотреть на эту таблицу, как на забавный tour de force». Он думает, что, напротив, она иллюстрирует принцип, неоднократно высказанный самим Гальтоном: «Те, кто делал историю Европы, принадлежат к немногим наследственным линиям, и эти линии тесно связаны между собою кровным родством. Выдающиеся лидеры человечества: судьи, спикеры палаты общин, коммерческие деятели, воины, дипломаты, промышленники, – все они связаны кровно с современными вождями человечества, творцами идей, которые руководят прогрессом человечества, с людьми, как Дарвин и Гальтон».

III. Мать Ч. Дарвина – Сусанна Веджвуд была дочерью Джоссиа Веджвуда, крупного фабриканта гончарных изделий. Родословная этой семьи быстро затеривается среди мелкого крестьянства, из которого она выдвинулась благодаря личной энергии мутационным порядком. Джоссиа Веджвуд своими изобретениями создал крупную отрасль английской промышленности, занимающую первое место в мире. В науке он известен изобретением пирометра (1782 г.), в течение своей жизни он нажил крупное состояние и основал кругом своего завода целый город – Этрурию.

Сам Чарльз Дарвин был женат на своей кузине по матери Эмме Веджвуд, и, может быть, этому вторичному притоку ценной крови с теми же самыми генами обязано появление ряда выдающихся талантов в его семье, что далеко не всегда имеет место в семьях гениальных людей.

IV. Вторая жена Эразма Дарвина Елизавета Кольер была, по-видимому, незаконной дочерью герцога Портморского Чарльза Коллиара («Beau Collyear») и гувернантки его детей, относительно которой известно только ее имя Кольер. Если сам «красавец» Коллиар был только любитель лошадей, то род его дал многих выдающих представителей, воинов, отважных рыцарей, искателей приключений и ученых. Наследственные качества воинов и рыцарей сказались в Фрэнсисе Сакверель Дарвине и Фрэнсисе Гальтоне врожденной любовью к путешествиям.

Прапрадед красавца Коллиара сэр Генри Севиль (1549–1622) был наиболее ученым англичанином своего времени, основателем севильской кафедры геометрии и астрономии в Оксфорде, а другой прапрадед сэр Вильям Седлей основал в Оксфорде кафедру естественной философии.

Что касается матери Елизаветы Кольер, то Пирсону не удалось проследить вполне точно ее генеалогию. По-видимому, она происходит из фермерской семьи и, возможно, сродни Иеремии Кольеру, который известен своим отказом от присяги (the famous non juror) и которого Маколей называет «великим мастером сарказма и риторики».

Наличность в родословной Дарвина неузаконенного деторождения показывает, с какими трудностями приходится всегда считаться при изучении наследственности человека, и, конечно, не менее часто законное рождение не соответствует естественному и только запутывает генеалогическую, в биологическом смысле, картину.

V. Генеалогия отца Ф. Гальтона Самуэля Тертиуса Гальтона разработана Пирсоном особенно подробно и может служить образцом биологической генеалогии. Все 16 прапрапрадедов его установлены: Гальтоны, Батт, Буттон, Барклай, Фрим и пр. Из них 11 (а может быть, 13) принадлежали к квакерам («Society of Friends»), к которым принадлежал и отец Ф. Гальтона. Нас не интересует здесь вопрос, в какой мере образ жизни и традиции квакеров отразились на воспитании Фрэнсиса Г. Но не подлежит сомнению, что секта квакеров сложилась из людей определенного умственного склада, в некоторых чертах напоминающего историю наших русских раскольников. Эту секту создавали не средние люди, которые всегда охотно идут за большинством по линии наименьшего сопротивления, но люди сильные духом, обладающие упорством и готовностью за свои убеждения, за свое дело пожертвовать своим спокойствием и своим благосостоянием, а порою и жизнью. Многие из предков Гальтона подвергались подобно нашим раскольникам тяжким гонениям за свою веру. Эта сила характера у некоторых сочеталась с значительной физической силой и выносливостью (капитан Роберт Барклай прошел 1000 миль в 1000 часов), и оба качества – и моральную и физическую стойкость – Пирсон находит и в Ф. Гальтоне.

Большинство родословных линий Самуэля Терциуса Гальтона удается проследить лишь только до пятого поколения. Почти все они вышли из крестьянства; черты характера, выразившиеся в том, что они примкнули к гонимой религиозной секте, сказались, как и у наших раскольников, деятельным участием в расцвете промышленной жизни страны. Почти во всех этих квакерских родословных мы находим крупных промышленников, торговцев и банковских деятелей, которые собирали большие состояния, теряли их и с упорством снова принимались за работу. Несколько членов семьи были миллионерами. Некоторые проявили себя, как ученые, напр., Самуэль Гальтон, дед Фрэнсиса Г.

В Обществе квакеров браки между членами были широко распространены, а потому естественно, что типичные для них особенности и черты характера часто усиливались, и по отношению ко многим признакам получалась гомозиготность. Нельзя не присоединиться к мнению Пирсона, что Фрэнсис Гальтон своими способностями был обязан не только генам с материнской стороны, связывавшим его с Ч. Дарвином, но и генам отцовским, и последним, может быть, даже в большей степени. Кроме уже упомянутой твердости характера и выносливости он получил с этой стороны и религиозный дух; не будучи приверженцем существующих религий, он основал собственную, евгеническую, которую открыто называл религией и которую он проповедует с ревностью пророка.

Мать С. Т. Гальтона была из квакерского рода Барклай, имела прапрабабкой Катерину Гордон, высокоаристократического происхождения, так что ее происхождение вплетается в генеалогию средневековых династий и дворянских семей, к которой принадлежат также предки Елизаветы Кольер и Мэри Говард.

Пирсон, заключая свои генеалогические исследования, останавливается подробно на сравнении физических и психических способностей Ч. Дарвина и Ф. Гальтона и разбирает, какие именно качества обязаны своим происхождением отдельным родовым линиям. Но до настоящего времени генотипный состав отдельных психических способностей человека остается еще не разъясненным, и мы еще ничего не знаем о том, как эти гены ведут себя при скрещиваньи. Поэтому я не буду останавливаться на любопытных соображениях Пирсона о том, какие особенности в характере Ф. Гальтона ведут свое происхождение от аристократической крови Катерины Барклай-Гордон, какие от непреклонных и трудолюбивых квакеров и чем он обязан роду наблюдательных философов и медиков Дарвинов. Генеалогия Ч. Дарвина во многом похожа на генеалогию Ф. Гальтона: кроме общего предка Эразма Д. мы находим здесь и аристократическую родословную Мэри Говард, переплетающуюся с родословными Е. Кольер и К. Гордон, и энергичных промышленников в лице Фолей и Веджвуда; только религиозный дух, унаследованный Ф. Гальтоном от квакеров, не отмечен особо ни у самoгo Ч. Дарвина, ни у его предков. Но я остановлюсь на общем вопросе о том, откуда возникают в человечестве гении и большие таланты.

Порою нам может показаться, что гении возникают внезапно, мутационным порядком. Из наших русских гениев Ломоносов представляет как будто бы яркий пример такой мутации. Но мы знаем очень мало об его предках; может быть, и из его предков были выдающиеся творцы и таланты, но в закинутой на далекий север деревне они разменяли свои таланты и творческую энергию на мелочи. Ведь и сам М. В. Ломоносов, если бы случайно не попал в Петербург, остался бы, вероятно, в неизвестности. То же следует сказать и о крестьянских предках во всех пяти линиях, ведущих к Ч. Дарвину и Ф. Гальтону: может быть, творческий гений появился здесь мутационно в одном из последних поколений, а может быть, он уже и в средние века имелся кое-где налицо, но не мог проявиться вследствие неподходящих условий. Ведь если бы сам Ч. Дарвин или Ф. Гальтон родились во времена Карла Великого в семьях не высшего сословия, они вряд ли смогли бы проявить свои врожденные задатки в полной мере: были бы в лучшем случае духовными лицами, жрецами. Ч. Дарвин сам одно время думал сделаться священником, но из него вышел бы, вероятно, плохой священник, тогда как Ф. Гальтон имел все задатки к тому, чтобы при соответствующих условиях сделаться главой новой секты или даже религии и погибнуть за свое дело.

Изменение экономических и политических условий при переходе к Новым векам производит расслоение в низшем сословии: наиболее одаренные элементы с врожденным творческим талантом имеют возможность выдвинуться. И мы видим, что в трех родословных нашей семьи эти элементы выдвигаются на поле промышленной или торговой деятельности, а предки Э. Дарвина становятся врачами и учеными.

Но для того, чтобы создался гений, недостаточно одного или немногих наследственных задатков творчества. Необходимо сочетание большого числа их и притом необходимо, по-видимому, чтобы эти задатки или по крайней мере часть их, были влиты со стороны обоих родителей. Поэтому большое значение для семьи Дарвина – Гальтона имеет то обстоятельство, что через роды Говардов, Кольер и Барклай сюда вливаются потоки тех наследственных задатков, которые подбирались в течение ряда веков среди высшей аристократии и династий. Наследственные задатки величайших представителей средневековой аристократии были, конечно, во многих отношениях односторонними, и, конечно, ни Карл Великий, ни Ярослав Мудрый, ни другие творцы старых времен не могли бы стать Дарвинами, если бы появились в наше время и получили бы соответствующее воспитание. Им не хватало бы очень многого из тех наследственных способностей, которые в кровь Ч. Дарвина внесли его крестьянские и буржуазные предки.

Часто ставят вопрос, почему от гениев мы обычно не видим гениального потомства? Прежде всего потому, что они по отношению ко многим из своих доминантных свойств – гетерозиготны, а потому только части своих детей могут передать необходимые комбинации этих свойств. Во-вторых, передаваемые ими рецессивные признаки подавляются генами, полученными от другого родителя, если он не гениален в том же смысле. Великая удача семьи Дарвина – Гальтона в том, что здесь соединяются во всех ближайших браках родословные высокоодаренные. Но и здесь семья самого Ч. Дарвина выделяется резко, и не потому, что сам он величайший гений, а потому, что и жена его, его кузина, вносит в своих детей ряд тех же задатков, которые они получили от отца. Если от двух кузенов с наследственными задатками глухонемоты, хотя бы сами они и хорошо слышали, часто рождаются глухонемые, то от двух кузенов с наследственной гениальностью рождаются таланты, хотя бы оба родителя или один из них не проявляли своей гениальности.

Еще один существенный факт подчеркивает родословная Дарвина – Гальтона. Даже в лучших условиях брака вероятность появления гения и таланта невысока, и она реализуется по большей части лишь при большом числе детей. Чарльз Дарвин был пятым ребенком своего отца, Френсис Дарвин – девятым. Если бы их родители проявляли столь распространенные в современной интеллигенции неомальтузианские наклонности ограничения потомства, то человечество лишилось бы двух своих великих людей.

Ч. Дарвин выполнил свой долг перед человечеством и не только развил свой личный талант, но и оставил десять детей, потомство которых, можно надеяться, послужит еще для улучшения человеческой породы. Брак Ф. Гальтона остался бездетным; по Пирсону, бесплодие мужских потомков было врожденным свойством многих представителей рода Гальтонов. И это бесплодие ощущалось, вероятно, как великое личное несчастие творцом евгенической религии.

Род графов Толстых{14} [149] Н. П. Чулков

Немногие русские дворянские роды могут похвалиться таким обилием принадлежащих к ним деятелей науки, искусства, литературы и политики, как род Толстых. Он дал нам колосса не только русской, но и всемирной литературы – Льва Николаевича, талантливого поэта – Алексея Константиновича, скульптора и медальера – Федора Петровича, художницу – Екатерину Федоровну (Юнге), писательницу – Марию Федоровну (Каменскую), археологов и историков – Михаила Владимировича, Дмитрия Николаевича, Дмитрия Андреевича, Юрия Васильевича и Ивана Ивановича, поэтессу – Сарру Федоровну, музыкального критика и композитора Феофила Матвеевича, автора мемуаров «Исповедь священника» – сначала православного, потом католического священника Николая Алексеевича, министров – Дмитрия Андреевича (сначала народного просвещения, потом внутренних дел, он же обер-прокурор Синода), Ивана Матвеевича (почт и телеграфов), Ивана Ивановича (народного просвещения) [150] и Александра Петровича (обер-прокурора Синода), знаменитого сподвижника Петра I, дипломата – Петра Андреевича, военных деятелей – Петра Александровича и Александра Ивановича (Остерман-Толстой). Фамилию Толстого носит и современный известный писатель гр. Алексей Николаевич. По женской линии от Толстых происходят: поэт Ф. И. Тютчев, декабристы Голицын (герой романа Мережковского) и Ивашёв, князья Одоевские – Александр Иванович, поэт и декабрист, и Владимир Федорович, философ и писатель-энциклопедист. П. Я. Чаадаев, автор известных «Философических писем», и поэтесса А. П. Барыкова. В дальнейшем изложении я, однако, не буду касаться всех перечисленных Толстых, а ограничусь одной только ветвью – потомством первого графа Толстого, сподвижника Петра I, Петра Андреевича.

Один из факторов, создающих особенности данного рода, это – его племенное происхождение. По семейному преданию, Толстые происходят от некоего знатного мужа Индриса, выехавшего в середине XIV века в Россию из Цесарской земли, т. е. из Германии. Таким образом, по этому преданию выходит, что предок Толстых был немец. Впрочем, имя его показывает скорее литовское, чем немецкое происхожденье. Но кто бы он ни был, въезд его, если только таковой действительно был, произошел так давно, что Толстых XVII в. нужно признать чистокровными русскими.

Родоначальник той ветви Толстых, характеристика которой является предметом настоящей статьи, Петр Андреевич, был одним из замечательнейших деятелей времени Петра I, и поэтому личность его интересовала историков; его биографией занимались проф. Н. А. Попов и Н. П. Павлов-Сильванский [151] . Дальний родственник первой жены царя Алексея Михайловича, М. И. Милославской, он при воцарении Петра был сторонником царевны Софьи и одним из организаторов первого стрелецкого бунта, но затем перешел на сторону Петра. Уже немолодым, за 50 лет, Т. ездил в Италию обучаться морскому делу, а затем был в течение многих лет послом в Константинополе и долго сидел в заключении в Семибашенном замке. Он оказал громадную услугу Петру, доставив из-за границы бежавшего туда царевича Алексея, и был потом в числе судей и палачей последнего. По семейному преданию, царевич, умирая, проклял Т. и все его потомство до 25-го колена. Затем Т. стоит во главе Тайной канцелярии, т. е. заведует политическим сыском, при Екатерине I он – влиятельный член Верховного Тайного Совета, но за противодействие планам Меншикова возвести на престол сына погубленного Т. царевича Алексея лишен титула, чинов и имений и вместе со старшим сыном сослан в Соловецкий монастырь, где и умер в 1729 г. в возрасте 84 лет. По мнению Павлова-Сильванского, Т. был «олицетворением тонкого ума и коварства, своего рода театральный злодей Петровского царствования». Петру приписывается несколько изречений касательно П. А. Т. Так, он будто бы, хлопая Т. по голове, сказал: «Голова, голова, кабы не так умна ты была, давно бы я тебя отрубить велел». Слова эти, по всей вероятности, апокрифичны, но вот более достоверное мнение царя о своем сподвижнике: «Он очень способный человек, но ведя с ним дело, надо из предосторожности держать за пазухою камень, чтобы выбить ему зубы, если он вздумает укусить». Т. для достижения своей цели не стеснялся никакими средствами, но успехами своей служебной деятельности он главным образом обязан своему уму и работоспособности. Один из культурнейших русских людей своего времени, Т. отличался большой любознательностью и наблюдательностью, как показывает веденный им за границей подробнейший дневник, который занимает одно из первых мест среди подобного рода памятников Петровского времени. В этом дневнике он обнаружил также большой интерес к вопросам религии и обрядовое благочестие. В бытность послом в Константинополе Т. составил обстоятельное описание Турции.

П. А. Толстой владел многочисленными имениями, которых лишился при опале. Только незначительная часть их была возвращена его потомкам. Не обладая с тех пор очень крупными состояниями, Толстые принадлежали к среднему помещичьему классу. Многие из представителей рода были близки ко двору.

От брака со Степанидой Тимофеевной Дубровской П. А. имел сыновей Ивана (f 1728) и Петра (†1728), от которых пошли две ветви графов Толстых, причем старшая более многочисленна и талантлива, чем младшая. Иван Петрович от брака с П. М. Ртищевой (по другим сведениям – с княжной Троекуровой) имел 5 сыновей и 5 дочерей. Все сыновья имели потомство, но для нас представляет интерес только потомство второго сына – Андрея и четвертого – Федора, потому что о потомстве остальных сыновей мы имеем мало данных для характеристики. Из дочерей Ивана Петровича Прасковья – жена кн. Ив. Вас. Одоевского, прабабка вышеупомянутых князей А. И. и В. Ф. Одоевских, а Мария (1720–1793) – жена Петра Вас. Чаадаева, бабка П. Я. Чаадаева.

Об Андрее Ивановиче (1721–1803) известно только, что он, по-видимому, отличался большой сентиментальностью: Л. Н. Толстой рассказывает, что А. И. плакал однажды, когда его жена уехала из дому, забыв проститься с ним. Судя по надгробной надписи, он был человек религиозный: «От чрева матери к Тебе привержен был, о Боже мой, Тебе, сколько мог, служил». А. И., умерший в возрасте 82 лет, имел от брака с кн. Ал. Ив. Щетининой в течение 25 лет 23 детей, из коих зрелого возраста достигли 6 сыновей и 5 дочерей. Старший сын, Петр Андреевич (1746–1822), генерал кригс-комиссар, отличался по семейному преданию высокой нравственностью и непоколебимой честностью, казавшейся современникам преувеличенной. Подобно своему отцу, он женился очень молодым на Елиз. Егор. Барбот-де-Марни (1750–1809), родом немке, но, как показывает фамилия, – французского происхождения, и имел от нее 13 детей, из которых зрелого возраста достигли 5 сыновей и 2 дочери. Е. Е. была, по словам ее внучки, замечательная женщина: светлый ум и доброта соединялись в ней с серьезным образованием и талантливостью, выражавшейся в том, что она была замечательная рукодельница – плела шляпы, вышивала шелком на тонком батисте пейзажи, как бы рисованные тушью или акварелью, делала игрушки. Потомство П. А. и Е. Е. обладало художественными талантами, по всей вероятности унаследованными от матери. «Бабушка, – говорит одна из внучек Е. Е. (М. Ф. Каменская), – была художница в душе, и ее только влиянию надо приписать то диво, что в те времена в графской семье мог развиться такой художник, как мой отец (т. е. Федор Петрович)». Старшая дочь Вера (1776–1798), по мужу Шишкова, прекрасно рисовала, обладала литературным талантом, как показывают ее письма, играла на фортепиано, пела, сочиняла романсы; вторая дочь Надежда (1784–1867) была, подобно матери, большой рукодельницей. Старший сын Александр (1777–1819), в молодости гвардейский офицер, был известен своими шалостями, которые он позволял себе даже с Павлом I; второй сын, Владимир (†1824) – по показанию племянницы, «немножко рифмоплет», «великий дамский угодник, как все Толстые». Третий сын Константин (1780–1870) известен как отец поэта Алексея Константиновича (1817–1875). Человек слабохарактерный, мягкосердечный, религиозный, он 36 лет женился на 20-летней Анне Алексеевне Перовской (1796–1857) и вскоре по рождении сына был покинут женой; умер в глубокой старости.

Что касается самого поэта, то он мог бы, по мнению некоторых его биографов, служить примером шаткости выводов, основанных на генеалогических официальных данных. Дело в том, что существует мнение, поддерживаемое В. В. Розановым, П. И. Гнедичем, С. А. Венгеровым и др., что А. К. произошел от связи его матери с родным ее братом А. А. Перовским, известным в литературе под псевдонимом Антона Погорельского. Однако последний по времени биограф А. К. Толстого, А. А. Кондратьев [152] , пришел к выводу, что «легенда о романтическом происхождении поэта в лучшем случае представляет плод недоразумения», и приводит доказательства того, что и сам А. К. считал себя Толстым, а не Перовским. Между прочим, Кондратьев указывает на то, что А. К. унаследовал нос Толстых. Выводы Кондратьева поддерживает двоюродный племянник Толстого М. А. Жемчужников в своей статье «Легенда о происхождении А. К. Толстого». «Он унаследовал – говорит Жемчужников, – от матери прекрасные глаза, но большой нос с утолщением к концу был совершенно «толстовский», нос его великого родственника Льва Николаевича. Вообще в его сильной, но грубоватой фигуре было много общего с Львом Николаевичем. Если бы Алексея Толстого одеть в рабочую блузу, как мы привыкли представлять себе Л. Н., – это семейное сходство представилось бы еще рельефнее». По матери А. К. был отчасти малорусского происхождения: Перовские – незаконные дети министра народного просвещения при Александре I гр. А. К. Разумовского, сына гетмана. В семье Перовских было несколько членов с художественными талантами: как указано выше, писателем был дядя А. К. Алексей Алексеевич Перовский; в следующем поколении талантливостью отличались семья Жемчужниковых, сыновья сестры Анны Алексеевны, Алексей Михайлович, известный поэт, Владимир Михайлович, вместе с родным братом Алексеем и двоюродным А. Толстым создавший произведения Кузьмы Пруткова, и Лев Михайлович, художник. А. К. Т. отличался в молодости богатырским здоровьем и необыкновенной силой, но к 50 годам здоровье его расстроилось, и он умер от грудной жабы. Как человек, А. К. отличался благородством и душевной чистотой; его личность была в высшей степени изящная, но лишенная силы.

Четвертый сын Петра Андреевича, Федор (1783–1873), – даровитый, просвещенный и многосторонний художник, вице-президент Академии художеств, прекрасный живописец, скульптор, гравер и медальер, хороший математик и механик, писавший о самых разнообразных предметах, начиная от учебников гальванопластики до трактатов о нравственности в войске, выдумывавший рецепты для составления всевозможных вещей, напр. серных спичек. Ф. И. Буслаев называл его «русским Леонардо». Ф. П. имел также способности к гимнастике, верховой езде и балетным танцам и, по мнению его учителя Дидло, мог бы быть замечательным балетным артистом. Он отличался светлым умом, духовной и физической красотой (прямой нос, правильный профиль, но, по словам дочери, «выдающаяся, как почти у всех Толстых, нижняя челюсть») и был вполне уравновешенной натурой. Ф. П. писал мемуары, часть которых была напечатана в «Русской старине» 1873 г., и вел путевые записки, составившие 12 томов. В первом браке он был женат на Анне Фед. Дудиной (1792–1835), из небогатой купеческой семьи; она была немного художница: рисовала пером копии гравюр так искусно, что ее работу можно было принять за гравюру. Вторично Ф. П. женился 55 лет на Анаст. Ив. Ивановой (1817–1889), дочери армейского капитана; младшая дочь от 2-го брака родилась, когда отцу было 66 лет. Умер Ф. П. 90 лет. Дочь его от 1-го брака Мария Федоровна (1817–1898), жена писателя Павла Павловича Каменского, была автором драмы, романа и воспоминаний (напечатано в «Историческом вестнике» 1894 г.). Дочь Каменских Анна Павловна (1839–1893), в замужестве Барыкова, писала стихи, посвященные почти исключительно социальным темам, борьбе с буржуазным строем жизни [153] . Дочь Ф. П. от второго брака, Екатерина Федоровна (1843–1913), жена профессора-окулиста Э. А. Юнге, была художница и также написала свои воспоминания, напечатанные сначала в «Вестнике Европы» и затем вышедшие отдельно [154] . По словам издателя ее воспоминаний А. П. Новицкого, она имела сильно выраженный толстовский тип, но не унаследовала отцовской уравновешенности: в ее душе была раздвоенность, которая роднила ее с Достоевским.

Второй сын Андрея Ивановича, Иван Андреевич, ничем не замечателен. Из детей его сын Федор Иванович (1782–1846), известный под прозванием «американец», которое он получил после того, как в 1803 г., участвуя в качество волонтера в кругосветном плавании адмирала Крузенштерна, за постоянные проказы, нарушение дисциплины и беспокойный характер был высажен на берег в русско-американских владениях, а оттуда пробрался на Алеутские острова. Ф. И., отчаянный головорез и храбрец, до страсти любил дуэли, на которых, несмотря на пылкость характера, отличался замечательным хладнокровием, которое никогда не покидало его и в сражениях, и за картами. Он был yмен и обладал даром слова. Общество смотрело на него как на человека даровитого, но сомнительной нравственности. Грибоедов изобразил его в «Горе от ума» в таких словах:

Ночной разбойник, дуэлист.

В Кямчятку сослан был, вернулся алеутом.

И крепко на руку не чист, и т. д.

С годами Т. резко изменился, сделавшись уравновешенным и набожным. Он писал автобиографию, до нас не дошедшую. Ф. И. женат был на цыганке [155] . Из двух дочерей старшая Сарра (1821–1838), умершая в юности, была одарена поэтическим, музыкальным и художественным талантами, которые были, по свидетельству современников, необыкновенными (Катков считал ее даже гениальной), но была болезненна и психически ненормальна. Писала она на английском и немецком языках. Сестра «американца», Вера Ивановна Хлюстина, умерла 96 лет.

Из потомков третьего сына Андрея Ивановича, Василия Андреевича (1753–1824), известен его внук Николай Сергеевич (1812–1875), нижегородский земский деятель, сделавшийся писателем на пятом десятке жизни. Это был ретроградный писатель, писавший против освобождения крестьян и уничтожения телесных наказаний. Кроме того, он писал юмористические рассказы и свои воспоминания. В частной жизни Н. С. был человек с большими странностями и чудачествами [156] .

Переходим теперь к самой знаменитой семье Толстых, давшей нам «великого писателя земли русской» – семье четвертого сына Андрея Ивановича, Ильи Андреевича (1757–1820), изображенного в «Войне и мире» в лице гр. Ильи Андреевича Ростова. По словам его знаменитого внука, он был «человек ограниченный, очень мягкий, веселый и не только щедрый, но бестолково мотоватый, а главное доверчивый». После неудачного губернаторства в Казани, вызвавшего сенаторскую ревизию, И. А., как предполагают, кончил жизнь самоубийством. Жена его, Пелагея Николаевна (1762–1838), рожд. кн. Горчакова, была женщина недалекая, малообразованная и избалованная. И. А. и П. Н. имели двух сыновей и двух дочерей. Старшая дочь, гр. Александра Ильинична Остен-Сакен (†1841), была очень религиозна, постоянно читала жития святых и беседовала со странниками, юродивыми и монахами, жизнь вела простую, строго придерживалась правил христианства, избегала пользоваться чьими бы то ни было услугами, но сама старалась всем услужить. Вторая дочь, Пелагея Ильинична Юшкова (†1875), не обладала большим умом и также отличалась религиозностью, перешедшей у нее в ханжество: одно время она жила в монастыре. Сын Ильи Андреевича, Николай Ильич (1794–1837), отец Льва Николаевича, был живой, бойкий, часто насмешливый, но очень добрый, даже слабый человек; умер скоропостижно 43 лет. Н. И. был женат на княжне Марии Николаевне Волконской (1790–1830), некрасивой, застенчивой, но обладавшей высокими духовными качествами. Нисколько не дорожа чьим бы то ни было мнением, она сама никого никогда не осуждала. По природе вспыльчивая, М. Н. умела себя сдерживать. Она обладала даром интересно рассказывать детские сказки. М. Н. умерла от родов пятым ребенком – девочкой. Через мать свою, кн. Ек. Дм. Волконскую, рожд. кн. Трубецкую, она сама происходила от Толстых: ее бабка, кн. Варв. Ив. Трубецкая, – была дочь кн. Праск. Ив. Одоевской, рожд. гр. Толстой. Отец М. H., кн. Ник. Серг. Волконский, был нежный отец, хороший хозяин, человек умный и гордый, одаренный тонким эстетическим вкусом, любитель музыки. Декабрист С. Г. Волконский приходился ему двоюродным племянником и, следовательно, был троюродным дядей Льва Николаевича. Через мать Л. Н. был в родстве с другим гением русской литературы – Пушкиным: прапрапрадед Л. H., кн. Юр. Юр. Трубецкой, был женат на О. И. Головиной, сестра которой Евдокия Ивановна была за А. П. Пушкиным, прапрадедом поэта. Родство Толстого и Пушкина представляется в следующей таблице:

...

9 Г. А. Власьев. Род дворян Глебовых. М., 1911, с. 18. В таблице, приложенной к труду Б. Л. Модзалевского Род гр. Л. Н. Толстого, напечатано ошибочно Богданова, на основании родословной Головиных у Долгорукова (Росс. родосл. книга, III, 108).

Таким образом, Пушкин приходился четверородным дядей Льву Николаевичу.

И по отцу и по матери Л. Н. происходил от родовитейших русских фамилий. В этом отношении ветвь Толстых, к которой принадлежал Л. H., отличается от ветви Федора Петровича, самой демократичной по своим брачным связям.

Личность Л. Н. в отношении его наследственности, конечно, требует особого исследования, поэтому подробно этого вопроса я касаться не буду. Напомню только, что сам Л. Н. очень интересовался своими предками, и его записи о них, правда, не по его собственной инициативе, вошли в известный биографический труд Бирюкова [157] . Семейные воспоминания послужили, между прочим, материалом для «Войны и мира». Напомню еще, что Л. Н. вел дневник, что преобладающими интересами в его жизни были интересы религиозные, что у него было 13 человек детей, причем младший сын родился, когда ему было 60 лет, и что умер он 82 лет. Обратимся к братьям и сестре Льва Николаевича. Старшего брата, Николая Николаевича (1823–1860), Фет называл замечательным человеком, а Евг. Гаршин говорит о нем со слов И. С. Тургенева: «То смирение перед жизнью, которое Л. Толстой развивал теоретически, брат его применил непосредственно к своему существованию. Он жил всегда в самой невозможной квартире, чуть не в лачуге, где-нибудь в отдаленном квартале Москвы, и охотно делился всем с последним бедняком. Это был восхитительный собеседник и рассказчик, но писать было для него почти физически невозможно» [158] . Действительно, Н. Н. писал очень мало, и до нас дошли только его «Записки охотника», напечатанные в «Современнике». Он унаследовал многие нравственные черты матери: равнодушие к мнению людей, отсутствие тщеславия, нежелание судить других. Служа на Кавказе, Н. Н. пристрастился, к сожалению, к вину и умер от чахотки 37 лет. Другой брат, Дмитрий Николаевич (1827–1856) учился хорошо, очень легко писал стихи; от матери унаследовал вспыльчивость, но без ее уменья сдерживать себя, и равнодушие к чужому мнению. Будучи студентом, он чуждался света, проявлял большую религиозность и склонность к обществу людей обездоленных. Средний брат, Сергей Николаевич (1826–1904), имел те же черты лица, что и Л. Н.: тот же овал лица, тот же нос, те же выразительные глаза, те же густые нависшие брови, но в общем был тоньше и породистее, и в то время как Л. Н. был некрасив, С. Н. можно было назвать красавцем. По словам Ильи Толстого, его дядя Сергей по многим чертам характера напоминал старика Болконского из «Войны и мира», т. е., по всей вероятности, своего деда Волконского. В нем проявилась одна общая черта с братом Львом – сдержанность в выражении сердечной нежности, скрываемой под личиной равнодушия. В противоположность братьям Сергей Николаевич отличался безверием. По мнению Фета, основной тип братьев Николая, Сергея и Льва Т. тождественный: всем троим свойственно страстное увлечение. Единственная сестра их Мария Николаевна (1830–1912), бывшая замужем за своим троюродным братом гр. Валериан. Петр. Толстым, племянником «американца», была очень религиозна н кончила свои дни в монастыре 82 лет. Из детей Л. Н. отметим его сыновей Сергея Львовича, писателя и композитора, Илью Львовича, напечатавшего «Мои воспоминания», и Льва Львовича, писателя, автора ряда рассказов с автобиографическими чертами («Детство Яши Полянова» и др.) и гимназических воспоминаний (напечатаны в «Русских ведомостях» 1895 г.), и дочь Татьяну Львовну Сухотину, выступавшую в печати со своими воспоминаниями о разных событиях яснополянской жизни. Илья Львович физически представляет соединение толстовских черт с исленевскими (Исленевы-предки жены Л. Н., Софии Андреевны, рожд. Берс).

Пятый сын Андрея Ивановича, Федор Андреевич (1758–1849), известен своим громадным собранием славянорусских рукописей и старопечатных книг, которое могло бы дать нам право предположить в собирателе любовь к науке. Однако, по словам его племянника Федора Петровича, им руководило больше тщеславие, чем любовь к книге. По служебному положению он был сенатор, а по женитьбе на С. А. Дурасовой (†1821), одной из наследниц горнозаводчиков Твердышевых и Мясниковых, обладал огромным состоянием; умер на 92-м году. Его единственная дочь Аграфена Федоровна (1800–1879), жена грозного московского генерал-губернатора гр. А. А. Закревского, прославившаяся своим легкомысленным поведением, воспетая знаменитыми поэтами, была очень неуравновешенной натурой: веселость быстро сменялась у нее истерическими рыданиями. «Как Магдалина, плачешь ты, и, как русалка, ты хохочешь», писал о ней Баратынский. В другом месте он же сказал о ней:

Как много ты в немного дней прожить, прочувствовать успела!

В мятежном пламени страстей, как страстно ты перегорела!

А Пушкин так охарактеризовал ее:

С своей пылающей душой, с своими бурными страстями,

О, жены Севера, меж вас она является порой

И мимо всех условий света стремится до утраты сил, —

Как беззаконная комета в кругу расчисленных светил.

«Не глупая от природы – говорит ее биограф [159] , – подчинявшая своей слабой воле людей выдающегося ума и твердого характера, Закревская имела крупные недостатки, искупавшиеся высокими качествами сердца». Ее единственная дочь Лидия Арсеньева, в 1-м браке гр. Нессельроде, а во 2-м кн. Друцкая-Сокольнинская, унаследовала характер матери.

Последний сын Андрея Ивановича, Андрей Андреевич (†1844 г., 73 лет), имел сына и трех дочерей, из которых приобрела известность Александра Андреевна (†1904 г., 86 лет) благодаря своей дружбе с знаменитым своим племянником Л. Н. Толстым. Она занимала высокое положение при дворе – была камер-фрейлиной и воспитательницей дочери Александра II – и отличалась высокими душевными качествами и глубокой религиозностью в духе православной церкви, что сделалось впоследствии причиной некоторого охлаждения между нею и Л. Н. Воспоминания А. А. о Л. Н. и переписка с ним напечатаны в «Толстовском Музее», т. I.

Третья ветвь, как я сказал, не представляет для нас интереса. О родоначальнике четвертой ветви, Федоре Ивановиче, депутате Екатерининской комиссии уложения, известно только, что он был большой хлебосол и пользовался особенным уважением в своем кругу. Его старший сын Степан (1756–1809), сначала человек небогатый, по получении приданого за своей женой, кн. А. Н. Щербатовой (1756–1820), сумел хозяйственными оборотами значительно увеличить свое состояние. Жена его не имела ни ума, ни образования, была слабохарактерна, склонна к гневу, богомольна и суеверна (последние два свойства унаследовала от матери). Они имели много детей, из которых достигли совершеннолетия девять сыновей и три дочери. Семья была не дружна. Старший сын Владимир (1778–1825), красивый, умный, с отличными способностями, в особенности лингвистическими (но не к математике), большой любознательностью и эстетическим вкусом, погубил себя разгульной жизнью и страстью к вину. Женился по любви на своей троюродной сестре П. М. Сумароковой (†1825 г., 65 лет), то брак был несчастлив. В течение 5 лет у нее было пять беременностей, и только пятая окончилась благополучно рождением сына Михаила (после него было еще двое детей). Михаил Владимирович (†1896 г., 84 лет), доктор медицины, своей специальностью занимался недолго: человек глубоко религиозный, он был автором нескольких церковно-археологических исследований, популярных очерков по церковной старине и воспоминаний, напечатанных в «Русском архиве» 1881 г. («Мои воспоминания») и «Душеполезном чтении» 1892 и 1893 гг. («Хранилище моей памяти»). М. В. женился 38 лет на кн. Е. П. Волконской (1823–1881) и имел пять сыновей и двух дочерей, из коих зрелого возраста достигли три сына и дочь. Вскоре после свадьбы его жена заболела нервными болями лица, долго не поддававшимися лечению и исчезнувшими внезапно после одного очень продолжительного припадка. Родившийся вскоре после этого ребенок прожил только три дня. Младший из сыновей, одаренный прекрасными способностями, умер 9 лет от дифтерита, сопровождавшегося эпилептическими припадками.

Второй сын Степана Федоровича, Степан, отличавшийся бешеным характером, будучи офицером, дал своему начальнику пощечину в ответ на замечание и для избавления от наказания был объявлен сумасшедшим, впоследствии же под влиянием этого события действительно сошел с ума и прожил в умопомешательстве около 50 лет. Третий сын, Федор, был очень сварливого характера. Четвертый, Михаил, был очень красив собой, как и шестой сын, Александр, обладавший, кроме того, ласковым характером. Из шести детей Александра Степановича средний сын, Дмитрий, был слабоумен от рождения, а старшая дочь, Варвара Алекс. Потемкит (1815–1881), – по свидетельству двоюродного брата, М. В. Толстого, – «первая в Москве красавица». Седьмой сын Степана Федоровича, Андрей (†1830 г., 37 лет), отличался склонностью к шалостям и проказам. От брака со своей троюродной племянницей Прасковьей Дмитриевной Павловой (†1849), происходившей также от Толстых, он имел сына Дмитрия (1823–1889), известного государственного деятеля, синодального обер-прокурора, министра народного просвещения при Александре II и внутренних дел при Александре III, президента Академии Наук, историка, автора «Истории финансовых учреждений России» (1848), «Le Catholicisme romain en Russie» и ряда статей no истории просвещения в России. Дочь Дмитрия Андреевича, гр. София Дм. Толь (р. 1854) – автор quasi-исторических трудов: «Масонское дерево. Исторический очерк о заговоре декабристов», СПб., 1910 и «Ночные братья. Опыт исторического исследования о масонстве в Германии», СПб., 1912. Праск. Дм. Толстая была во 2-м браке за А. Я. Венкстерн; сын ее от этого брака Алексей Алексеевич Венкстерн (1855–1909) – шекспирист, а дочь Александра Алексеевна – беллетристка, писавшая под псевдонимом Стерн (†1920 г.).

Девятый сын Степана Федоровича, Петр (1798–1862), был ленив, беспечен и суеверен. Наружность его описывается так: невысокого роста, худощавый брюнет с продолговатым лицом, длинным носом и черными глазами под густыми толстовскими бровями. Он страдал нервными подергиваниями лица, рук, и ног. В семье это был деспот, державший в повиновении детей и жену, Елизавету Васильевну, рожд. Ильину (†1885), женщину капризную, эгоистичную, деспотичную с другими, но трепетавшую перед мужем. В отличие от большинства Толстых семья была не религиозная. Старший из их четырех сыновей, Василий, под гнетом отца запил, второй, Николай (1819–1887), – слабоумный вообще, сошел затем с ума и прожил 40 лет в лечебнице для умалишенных, третий – Александр (1821–1867), по отзыву племянницы, – «чудной души человек, строгой жизни, безупречный: умер от постепенного поражения спинного мозга». Единственная дочь Прасковья Петровна (1822–1867), по словам дочери отличавшаяся умом, красотой и способностями, обладавшая чудным голосом, пережила в юности несчастную любовь к известному драматургу Сухово-Кобылину, неудачно вышла замуж за кн. Г. Н. Вяземского и вскоре сошла с ума (дочь подробно описывает ее болезнь). Ее дочь Мария Григорьевна Назимова – автор «Из семейной хроники Толстых» («Историч. вестн.», 1902 г.). У Александра Петровича сын Николай (1849–1900), женатый на Александре Леонтьевне Тургеневой (родственнице декабриста), писательнице, матери современного писателя Алексея Николаевича Толстого. – Из дочерей Степана Федоровича старшая, гр. Елизавета Салтыкова, была умна, прекрасного характера и могла бы быть красива, если бы не толстый нос, младшая, Мария (1792–1874), по мужу Толстая, отличалась долголетием, а средняя, Аграфена (1788–1845), умная, хитрая, всецело подчинившая мать, которую ссорила с остальными детьми, страдала нервным расстройством.

Младший брат Степана Федоровича, Николай (1754–1820), человек очень религиозный, веселый и добросердечный, но крайне вспыльчивый, имел способности к рисованию и недурно играл на скрипке. От брака с кн. Н. А. Львовой, вполне проникнутой христианским духом, он имел восемь детей, из которых приобрел известность сын Дмитрий Николаевич Толстой-Знаменский († 1884 г., 78 лет), губернатор в нескольких губерниях и директор департамента исполнительной полиции, председатель Моск. общества истории и древностей российских, человек с глубоким умом и глубоко религиозный, занимавшийся археологией, богословием, историей и лингвистикой: им написаны воспоминания о детстве и о службе в Прибалтийском крае.

Младшая линия графов Толстых не столь многочисленна, как старшая, и беднее замечательными представителями. Родоначальник, Петр Петрович, от брака с дочерью гетмана Скоропадского имел двух сыновей, но потомство второго скоро угасло. Старший его сын, Александр († 1792 г., 73 лет), имел трех сыновей: Дмитрия († 1832 г., 81 года), Николая (1765–1816), человека довольно ограниченного, грубого и дерзкого, но тем не менее достигшего видного положения при дворе (обер-гофмаршал) и милостей Александра I, и Петра († 1844 г., 75 лет), занимавшего высокое положение в армии (главнокомандующий) и бывшего послом в Париже при Наполеоне I. Жена Петра Алекс., Мария Алексеевна (1772–1826), рожд. кн. Голицына, была, говорят, прототипом кн. Марии Алексеевны из «Горя от ума». У них было девять человек детей, из коих трое прожили более 80 лет (дочь, С. И. Апраксина, даже 86 лет), а двое сыновей-более 70 лет. Из них заслуживает внимания второй сын, Александр († 1873 г., 72 лет). На него оказал огромное влияние известный по биографии Гоголя ржевский протоиерей Матвей Константиновский, после знакомства с которым вся жизнь Толстого была посвящена внутреннему усовершенствованию и точному исполнению предписаний церкви. Он был женат на кн. А. Г. Грузинской, родственной с ним по духу, с которой жил по-братски. Супруги Толстые были самые близкие Гоголю люди в последние годы его жизни: он умер в их доме [160] . С 1856 по 1862 г. А. И. Толстой был обер-прокурором Синода.

Рассмотрев характеристические черты отдельных представителей рода Толстых, попытаемся сделать некоторые общие выводы.

Родоначальник графской ветви Толстых, Петр Андреевич, отличался, как мы видели, религиозностью или интересом к церковным вопросам. То же свойство замечается и во многих его потомках. Религиозность принимает у них различные оттенки – от безусловной верности правилам православной церкви до искания новых религиозных путей, как у Льва Николаевича. Некоторые представители рода уходили в монастырь, другие и в миру вели монашеский образ жизни.

Петр Андреевич вел дневник во время своего заграничного путешествия. И у его потомков мы видим любовь к ведению дневников, писанию мемуаров. Ни одна семья не оставила такого обилия литературных памятников этого типа, как Толстые. От XVIII века, правда, до нас ничего не дошло, но зато вот что дали Толстые XIX и XX вв.: записки оставили Федор Петрович и его дочери М. Ф. Каменская и Е. Ф. Юнге, автобиографии писали Алексей Константинович и «американец», Лев Николаевич всю жизнь вел дневники, из детей его отдали дань родовому свойству Илья Львович, Лев Львович и Татьяна Львовна; двоюродная тетка Л. Н., Александра Андреевна, написала свои воспоминания о нем, воспоминания писали Дмитрий Николаевич Толстой-Знаменский, Михаил Владимирович и Николай Сергеевич, а М. Г. Назимова, мать которой была Толстая, – автор «Семейной хроники Толстых».

Сильно развита у Толстых склонность к литературным и историческим занятиям. Литературные труды часто принимают исторический уклон (Лев Николаевич, Алексей Константинович), а изучение истории имеет церковный характер (Михаил Владимирович, Дмитрий Андреевич).

М. Г. Назимова в своей «Семейной хронике» говорит: «В семействе графов Толстых все женщины отличались красотой, высоким ростом и стройностью, все прекрасно одарены, даже талантливы. Мужчины, за малыми исключениями, ростом невысоки и некрасивы, многие одарены до гениальности, затем делятся на мало одаренных и на психических больных. В каждой семье каждого поколения есть психический больной, и это грустное явление повторяется веками». Лиц, страдающих душевными болезнями, мы встречаем, главным образом, в той ветви, к которой принадлежала сама М. Г. Назимова, и среди членов этой ветви, вероятно, и возникла легенда о проклятии царевича Алексея Петровича, которое выразилось в том, что в каждом поколении были психически ненормальные субъекты. Но и некоторые члены других ветвей рода отличались если не ненормальностью, то большими странностями.

Есть ли особый физический толстовский тип? По-видимому, некоторые физические особенности повторяются у разных представителей рода: так мы встречаем указания на выдающуюся нижнюю челюсть, как на характерную особенность Толстых, на «толстовский» нос, «толстовские» нависшие густые брови.

Толстые отличались долголетием. Родоначальник прожил 83 года. Оба сына его, правда, прожили недолго, но в дальнейших поколениях мы встречаем много примеров долгой жизни. Из известных нам 245 представителей шести первых поколений прожили более 70 лет 39 человек, т. е. 15,9 %. Этот процент в действительности, вероятно, гораздо больше, потому что нам известна продолжительность жизни только 94 лиц.

Наконец, обращает на себя внимание еще одна черта – плодовитость многих Толстых. Она выступает еще рельефнее, если мы сравним этот род с родами других сподвижников Петра I: в то время как роды графов Шереметевых и Головиных очень малочисленны, а графов Головкиных, Ягужинских, Мусиных-Пушкиных, баронов Шафировых совсем угасли, род графов Толстых имел до нашего времени до 400 представителей обоего пола. У сына родоначальника Ивана Петровича было 10 человек детей, у сына последнего Андрея Ивановича, по преданию, 23 от одной жены, у Петра Андреевича – 13, у Степана Федоровича – 12, Льва Николаевича – 13. Надо при этом принять во внимание, что дети, умершие в младенчестве, в большинстве случаев остаются неизвестными, и поэтому трудно учесть точно число детей у каждого из представителей рода [161] .

...

Поправка. В статье «Род графов Толстых», напечатанной в выпуске 3–4 первого тома «Русского евгенического журнала», указаны дети гр. Прасковьи Дмитриевны Толстой от второго брака с А. Я. Венкстерн – сын Алексей и дочь Александра (писательница Стерн). Указание это сделано на основании родословной Венкстернов, напечатанной в «Родословной книге дворянства Московской губернии», том I, с. 245–246. В действительности же Алексей Алексеевич и Александра Алексеевна Венкстерн – дети Алексея Яковлевича от второго брака с П. Н. Гарднер. Следует еще исправить опечатку в имени жены первого графа Толстого, которую звали Соломонидой, а не Степанидой.

( Русский евгенический журнал. Т. V, вып. 1 (1927), с. 20.)

О потомстве барона Петра Павловича Шафирова{15} Ю. Л. Нелидов

Заканчивая статью свою о роде графов Толстых, помещенную в № 3–4 тома Русского евгенического журнала, и отмечая особую плодовитость гр. П. А. Толстого, Н. П. Чулков, между прочим, упоминает, что род другого сподвижника Петра I, вице-канцлера барона П. П. Шафирова, совсем угас. Это указание автора справедливо только в строго генеалогическом смысле: род баронов Шафировых действительно угас в мужском колене, но зато по женским линиям он сильно разросся, и потомство дочерей вице-канцлера превышает 1000 человек, подробные статистические данные о которых мною приведены в прилагаемой таблице.

Шафировское потомство представляет интересный предмет для изучения с евгенической точки зрения, выявляя некоторые общие тенденции, которые легко могут быть прослежены до их источника. В приводимой мною родословной таблице я указываю на особо выдающиеся личности. Я умышленно опускаю целый ряд лиц, сделавших только блестящую служебную карьеру, ибо в данном случае требовалось бы тщательное историческое исследование для точного определения, в какой мере эта удачная карьера обусловливалась действительно природными дарованиями, а не являлась следствием счастливо сложившихся внешних обстоятельств.

Отец Шафирова был еврей, родом из Смоленска: после присоединения Смоленского края по Андрусовскому договору он переехал в Москву, где был крещен; из-за своего знания нескольких иностранных языков он взят был переводчиком в Посольский приказ; кроме службы, он занимался также и торговыми делами. Сам Петр Павлович Шафиров получил тщательное домашнее образование, он смолоду знал несколько иностранных языков и так же, как и отец, начал службу переводчиком в Посольском приказе. Петр I быстро оценил дарование молодого приказного, приблизил его к себе и со временем сделал его одним из ближайших своих сотрудников по иностранным делам, назначив его вице-канцлером. Шафиров был, несомненно, человек обширного ума, обладающий выдающимися дипломатическими способностями; способности эти всего нагляднее выявились в целом ряде переговоров, в которых он выказал изумительную гибкость ума, находчивость и умение пользоваться слабыми сторонами противника, но он всегда был послушным талантливым исполнителем чужой воли. Образцово поставленное им почтовое ведомство, целый ряд крупных коммерческих и промышленных предприятий, в которых он принимал непосредственное участие, указывают на недюжинные административные, финансовые дарования и предприимчивость. Дипломатическая переписка вице-канцлера, его переводы и иные труды свидетельствуют о литературном таланте, его оригинальные произведения носят публицистический характер и дают нам возможность судить о дедуктивной способности ума и строго логическом мышлении автора. Шафиров в полной мере воспринял дух реформ Петра и являлся деятельным проводником западноевропейских веяний; его домашняя обстановка, обширная и разнообразная библиотека служат показателями наличия культурных запросов. Наряду с этими положительными качествами, современники рисуют его интриганом, надменным, самоуверенным и подчас малоразборчивым в средствах действий. Вот представление о нравственном облике пробанда, которое мы можем себе составить на основании сохранившихся о нем многочисленных исторических материалов.

Перейдем теперь к потомству его. При самом беглом взгляде внимание сразу же приковывает к себе личность графа С. Ю. Витте. Этот незаурядный государственный деятель, конечно, выдвинулся только благодаря своим блестящим способностям. Доминанты как раз вполне совпадают, быть может, в несколько интерпозированном порядке, с доминантами пращура: это выдающийся администратор, предприимчивый финансист, несомненный дипломатический талант его выявляется так же, как и у Шафирова, в области ведения переговоров. Ни тот, ни другой не поражают, как Бисмарк, широтою концепции, – они легко ориентируются в обстановке данного момента, выказывают необычайную ловкость и находчивость и умело прибегают подчас к одному и тому же приему: использованию корыстных наклонностей противника. Есть полное основание предполагать, что гр. С. Ю. Витте не избег и некоторых отрицательных свойств своего знаменитого предка. Подобного комплекса мы уже больше в потомстве не встречаем: есть талантливые администраторы, заслуженные дипломаты, хорошие финансисты, отличные сельские хозяева и промышленники, зачастую выше среднего уровня, но столь ярких фигур уже нет.

Литературными дарованиями обладал целый ряд лиц, начиная с известного поэта-критика-публициста кн. П. А. Вяземского, этого высококультурного друга Пушкина, несомненно оказавшего на него большое влияние. Далее идут романистка Елена Андреевна Ган, писавшая под псевдонимом Зинаида Р., ее две дочери: Вера Петровна Желиховская, писательница детских рассказов, и Елена Петровна Блавацкая, известная теософка, автор целого ряда писаний на оккультные темы; военный писатель-публицист Ростислав Андреевич Фадеев (брат Е. А. Ган); Екатерина Александровна Сушкова, по мужу Хвостова, оставившая ценные мемуары; салонный водевилист и поэт гр. Феликс-Максимилиан Фредро, публицист-писатель Юрий Федорович Самарин; публицист-писатель кн. Владимир Петрович Мещерский – издатель «Гражданина», крайне эксцентричный гр. Федор Львович Соллогуб, – богато одаренная личность, давший, к сожалению, лишь несколько театральных постановок и юмористических стихотворений; писатель-археолог Юрий Васильевич Арсеньев; архивный деятель, писатель-генеалог Василий Сергеевич Арсеньев; профессор-писатель по философии кн. Сергей Николаевич Трубецкой; профессор-публицист-философ Евгений Николаевич Трубецкой; дипломат-публицист Григорий Николаевич Трубецкой; историк быта Павел Сергеевич Шереметев и, наконец, современный беллетрист-драматург Алексей Николаевич Толстой. В этом перечне мы легко усматриваем сильное качественное преобладание публицистики; красота описаний и звучность слога далеко уступают логичности мышления и дедуктивным способностям, как, напр., у братьев Трубецких. Литература, как видим, хорошо представлена во всех своих разнообразных отраслях, зато другие области искусства совершенно отсутствуют: мы не встречаем ни одного мало-мальски крупного композитора [162] , ни одного живописца, скульптора или художника-архитектора. Представители чистой науки также отсутствуют.

Широкие культурные запросы мы находим у целых семей, являвшихся в свое время такими духовными очагами, вокруг которых группировались представители искусства и науки. Укажем на семью графов Виельгорских с гр. Михаилом Юрьевичем Виельгорским во главе, – этим меценатом, другом и покровителем целой плеяды молодых писателей (Гоголя и др.), музыкантов, художников и ученых, дом которого, в свое время, был средоточием всего образованного и талантливого. Далее идет семья графов Строгоновых, давшая ряд знатоков и любителей искусства и археологии, собравших значительные художественные сокровища; из них гр. Александр Сергеевич был (как и отец его) незаурядным нумизматом, и гр. Григорий Сергеевич – глубоким знатоком Византии и итальянского средневековья. Закончим семьей Самариных, нравственное и культурное влияние которой во второй половине XIX в. распространялось далеко за пределы широкого семейного круга.

В политических своих воззрениях все потомство это было в полной мере законопослушно: государственные и общественные деятели и публицисты были в подавляющем большинстве строго консервативно – национального и церковного направления. Редкие исключения не шли далее ограниченной монархии, как, напр., гр. Павел Александрович Строгонов, личный друг и сотрудник Александра I в начале его царствования. Мы не видим ни одного потомка Шафирова ни между активными деятелями дворцовых переворотов XVIII в., ни среди участников в убийстве Павла I или заговора декабристов, равно как и в дальнейшем революционном движении. При этом надо иметь в виду, что потомство это влилось во многие семьи соучастников этих событий, напр. Трубецких, Волконских, Оболенских, Голицыных, но в революционных выступлениях принимали участие представители тех ветвей, которых как раз миновала шафировская кровь. Причастность Ф. Ф. Юсупова к убийству Григория Распутина отнюдь не может почитаться за революционное выступление.

Потомство это было не только покорно, но и крайне миролюбиво; мы имеем перед собой громадное преобладание гражданских чинов, и это в эпоху, когда почти все дворянство подвизалось на военной службе. Проявления личной храбрости мы также встречаем, напр., боевые заслуги вышеупомянутого гр. П. А. Строгонова в кампанию 1813–1814 г. были вполне почтены, и единственный сын его убит был в сражении при Красном; кавказская боевая деятельность Р. А. Фадеева также заслуживает внимания, но зато нет ни одного хоть сколько-нибудь заметного стратега или тактика. Единственный человек, выдвинувшийся не на гражданском поприще, адмирал С. С. Лесовский, ни в одной кампании не участвовал и назначен был управляющим морским министерством в силу своих крупных административных дарований.

Довольно своеобразно представлена область религиозно-мистических исканий, – та область, о которой, за отсутствием материалов, мы не можем судить у родоначальника. Наряду с некоторыми лицами, принявшими монашество, католическим аббатом гр. Болеславом Фредро [163] и строго церковным укладом семьи Самариных, мы имели бурное отклонение от церковных канонов в лице основательницы Теософского о-ва Е. П. Блавацкой, пытавшейся создать новую религию на основах индийской мистики [164] .

В заключение считаю нужным обратить внимание на крайне неравномерное распределение потомства Шафирова по нисходящим ветвям. В то время как от 4-й дочери (5-й или 6-й по старшинству ребенок) [165] происходят 502 ч., от младшей дочери и сына (4-й по старшинству) всего по 46 и 40. Такая же неравномерность наблюдается и в качестве: две ветви не дают никого выдающегося. Самые же яркие во всех отношениях личности: гр. С. Ю. Витте, кн. П. А. Вяземский и Е. П. Блавацкая – происходят от второй дочери, княгини Марфы Петровны Долгоруковой, которая, судя по сохранившейся переписке ее с сестрами, была из всех детей вице-канцлера наиболее энергичная, умная и развитая [166] .

Генеалогия декабристов Муравьёвых{16} [167] Н. П. Чулков

Муравьевы принадлежат к числу выдающихся русских дворянских родов. Многие представители этого рода оставили заметный след в истории России. Но в то время как другие дворянские роды – Толстые, Пушкины, Тургеневы, Тютчевы – дали нам первоклассных писателей, Муравьевы прославились главные образом на политическом поприще. Были среди них и писатели, но сочинения их в настоящее время потеряли всякое значение, кроме исторического, а сами они интересны как наиболее образованные и просвещенные люди своего времени. Из семьи Муравьевых вышли девять декабристов, а из шести основателей первого русского тайного общества четверо носили фамилию Муравьевых. Позднее трое Муравьевых были министрами. По женской линии происходит от Муравьевых один из мировых вождей революции – Бакунин.

Муравьевы принадлежат к среднему дворянству и до XVIII в. не дали ни одного чем-либо замечательного представителя. Они ведут свое происхождение от рязанского сына боярского Василия Алаповского, жившего в половине XV века. Старший сын его Есип – родоначальник Пущиных, а от второго его сына Ивана, по прозванию Муравей, пошли Муравьевы. Интересно, что Пущины занимают следующее место за Муравьевыми по числу членов рода, замешанных в деле декабристов. Иван Муравей был в числе тех детей боярских Центральной России, которые в конце XV века были поселены в Новгородской области на землях, конфискованных у новгородцев. Муравьевы владели там поместьями и вотчинами и служили по Новгороду в самом низшем разряде служилых людей Московского государства – городовыми дворянами и детьми боярскими, и только один представитель рода был испомещен [168] Иоанном Грозным в Московском уезде в числе избранной тысячи провинциальных дворян, а в XVII веке трое достигли более высокого служебного положения: двое были дворянами московскими и один стольником. О Муравьевых этого периода мы ничего не знаем, кроме их службы и земельных владений. В XVIII веке Муравьевы, как и все вообще дворяне, должны были служить в военной службе, причем они преимущественно служат инженерами, в артиллерии, во флоте, т. е. в таких родах службы, которые требуют большей интеллигентности и большего образования. Этим Муравьевы выделяются среди множества дворянских родов одинакового с ними социального положения. Род Муравьевых разделился на несколько ветвей. Та из них, к которой принадлежат декабристы, происходит от правнука Ивана Муравья – Федора Максимовича (I, 1) [169] , новгородского городового дворянина, убитого в начале XVII в. во время осады Новгорода шведами. От двух его сыновей – Феоктиста (II, 1) и Пимена (II, 2) – происходят две ветви, изображенные на прилагаемой таблице 1. В общем, от Федора Максимовича произошло по мужской и женской линиям около 600 человек, о которых имеются какие-либо сведения. Это, конечно, незначительная часть его действительных потомков (в особенности по женской линии), из коих о многих не сохранилось никаких сведений. На таблице представлены только наиболее видные представители рода.

Старшая ветвь, происходящая от Феоктиста Федоровича, малочисленнее, чем младшая. В XVIII в. самым выдающимся ее представителем был Николай Ерофеевич (ум. 1770 г.), инженер и математик (V, 1). По окончании Сухопутного шляхетского корпуса он был произведен в инженер-поручики и как лучший ученик был оставлен при корпусе для преподавания фортификации. По словам Н. И. Новикова в его «Опыте исторического словаря», Муравьев в молодости писал «весьма изрядные стихотворения, а особливо песни, которые весьма много похваляются»; он же – автор первого русского учебника алгебры («Начальные основания математики», СПб., 1752, ч. I; вторая часть должна была заключать геометрию, во не вышла в свет). В 1764 г. H. Е. был назначен главным директором при строении государственных дорог, а в 1766 г. как опытный геодезист участвовал в составлении инструкции о генеральном межевании. Службу он кончил в звании сенатора и должности рижского генерал-губернатора. По преданию, отличался необыкновенным бескорыстием. Единственный сын Николая Ерофеевича – Николай Николаевич (1768–1840) – также принадлежит к числу выдающихся русских людей (VI, 1). Воспитанник Страсбургского университета, где он изучал математику и военное дело, H. Н. служил в армии, в военное время проявил отвагу и решительность, впоследствии основал в Москве известное училище колонновожатых (офицеров генерального штаба), в котором получили образование многие декабристы. Он занимался также усердно сельским хозяйством и был одним из основателей Московского общества сельского хозяйства и руководителем занятий на учрежденной им образцовой ферме на Бутырках; им составлены примечания к переводу сочинения Теэра «Основания рационального сельского хозяйства». От брака с Александрой Михайловной Мордвиновой (1779–1809, табл. 2, с. 7, II, 1), H. Н. имел пять сыновей, из которых каждый был в каком-нибудь отношении замечателен.

Старший сын (VII, 1; табл. 2-ая, III, 1) – Александр Николаевич (1792–1863) – мистик-масон, один из учредителей тайных обществ – Союза Спасения и Союза Благоденствия, впоследствии отставший от общества и не принимавший участия в его деятельности, приведшей к декабрьскому восстанию. Во время следствия он выказывал сильнейшее раскаяние, почему был наказан только ссылкой в Сибирь, где был принят на службу и занимал различные административные посты. По возвращении в Европейскую Россию А. Н. продолжал службу, которую закончил в звании сенатора в Москве. Будучи в конце 1850-х гг. нижегородским губернатором, он явился настойчивым и упорным борцом с нижегородскими дворянами-крепостниками во время подготовки крестьянской реформы и поборником освободительных идей. Эта деятельность изображена В. Г. Короленко в одной из его статей. Наряду с положительными свойствами А. Н. Муравьев отличался скрытностью, лукавством и притворством. Вообще же это была, как определял еще П. И. Бартенев, натура сложная и любопытная.

Следующий за ним брат (VII, 2; табл. 2-я, III, 2) – Николай Николаевич (1794–1867) – боевой генерал, участник большинства войн первой половины XIX в., затем наместник и главнокомандующий на Кавказе, завершивший свое боевое поприще взятием Карса, почему и известен под названием Карсского в отличие от других Муравьевых. Один из образованнейших генералов русской армии, отличавшийся недюжинными военными дарованиями и многосторонними познаниями, он прекрасно знал несколько иностранных языков, в том числе еврейский, арабский и персидский. Ему принадлежит труд «Путешествие в Туркмению и Хиву в 1819 и 1820 гг.» (М., 1822) с атласом, где дано много новых географических сведений; он оставил также после себя интересные мемуары. В настоящем тайном обществе H. Н. не участвовал, однако в юности, учась в отцовском училище колонновожатых, он основал тайное общество, в которое вошли и будущие декабристы – Артамон и Матвей Муравьевы; члены этого детского тайного общества мечтали эмигрировать на Сахалин и основать там свободную республику. H. Н. Муравьев, строгий к самому себе, был очень строг и по отношению к подчиненным. Его твердый, прямолинейный и резкий характер создал ему много врагов. В частной жизни он был человек воздержный и строгих нравственных правил.

Третий брат (VII, 3; табл. 2-я, III, 3) – Михаил Николаевич (1796–1866) – знаменитый Муравьев-Виленский, получавший прозвание «вешателя». Он получил образование в Московском университете и, еще будучи студентом, 14 лет от роду, основал в Москве Математическое общество. Вместе со старшим братом Александром М. Н. принимал участие в кружке молодых людей, основавших первые тайные общества, принадлежал к правому крылу деятелей этих обществ, но после семеновской истории 1820 г. отдалился от товарищей. Во время следствия над декабристами он был арестован, но успел оправдаться и впоследствии по службе сделал блестящую карьеру, совершенно изменив увлечениям молодости. Будучи губернатором в западных губерниях, М. Н. вел борьбу с польским населением, а в Курской губернии оставил по себе плохую память суровым взысканием недоимок с крестьян. В конце 1850-х гг. он был министром государственных имуществ, во время крестьянской реформы был одним из вожаков партии крепостников, а в 1863 г. был назначен генерал-губернатором северозападных губерний с обширными полномочиями, которыми широко пользовался с целью подавления польского восстания и при исполнении данной ему задачи прибегал к самым жестоким мерам [170] . Эта деятельность Муравьева вызвала восторги одних и ненависть и возмущение других. Незадолго до смерти он председательствовал в верховной комиссии по делу Каракозова. Отличительными чертами характера М. Н. Муравьева были огромное властолюбие, деспотичность, грубость и жестокость, соединенные с замечательным трудолюбием. Н. В. Шелгунов, служивший под начальством Муравьева, а по политическим убеждениям его противник, говорит в своих воспоминаниях, что М. Н. «держал себя совсем просто, никакой внешней важности не напускал, но говорил всегда умно и содержательно – …русским складом, коротко и метко». Вообще, по мнению Шелгунова, Муравьев не был ни администратором, ни реформатором, а только разрушителем, «натурой революционной». П. П. Семенов-Тян-Шанский также отмечает его непреклонную энергию и разрушительную силу. Наружность М. Н. была очень некрасивой: он имел курносое лицо с широкими скулами, но зато его большие серые глаза были умны и полны проницательности. Может быть, свою наружность он унаследовал от предков своих по матери – Мордвиновых, – мордовского происхождения.

Четвертый брат (VII, 4; табл. 2-я, III, 4) – Андрей Николаевич (1806–1874) – в юности писал плохие стихи, а в зрелом возрасте – книги духовного содержания, оставил также неоконченные воспоминания. Он имел большое значение в церковных кругах, его считали другом московского митрополита Филарета. Подобно своим братьям, А. Н. отличался лингвистическими способностями и свободно владел семью языками. Он был очень высокого роста, приятной наружности и, несмотря на свою набожность, веселого нрава. Последний брат (VII, 5; табл. 2-я, III, 5) – Сергей Николаевич (18091874) – не прославился ни на каком поприще; он имел склонность к кабинетным научным занятиям, в частности к философии.

Потомство оставили все сыновья Николая Николаевича, кроме Андрея, но род Муравьевых продолжался только от Михаила Николаевича (графская линия) и от Сергея Николаевича. Внук Михаила Николаевича, одноименный ему (1845–1900), был министром иностранных дел при Николае II (IX, 1), а другой внук – Владимир Леонидович (IX, 2), муж знаменитой драматической артистки Веры Федоровны Комиссаржевской, был художник. Дети декабриста Александра Николаевича потомства не оставили, а Николай Николаевич Муравьев-Карский имел многочисленное потомство через своих дочерей (Бакунины, Тургеневы, Чертковы, Пашковы и др.).

Перейдем теперь ко второй ветви Муравьевых, идущей от Пимена Федоровича (II, 2). У него сын Захар (III, 2), отец четырех сыновей: Артамона (ум. 1745 г.), Филиппа, Воина (IV, 3) и Фаддея. У старшего из них, Артамона Захаровича (IV, 2), были также четыре сына: Никита (V, 2), Матвей-старший (V, 3), Матвей-младший (V, 4) и Федор (V, 5), все оставившие потомство. Старший из них, Никита Артамонович (1721–1799), человек умный и просвещенный, занимал разные посты по администрации и под конец жизни был сенатором. У него был сын Михаил (VI, 2), один из самых видных представителей рода, и дочь Феодосия (VI, 3), бывшая замужем за Сергеем Михайловичем Луниным.

Михаил Никитич (1757–1807) – один из замечательных деятелей и образованнейших русских людей на рубеже XVIII–XIX столетий. Питомец Московского университета, он получил хорошее классическое образование, кроме древних языков прекрасно также знал четыре западноевропейских языка с их литературой и всю жизнь не переставал приобретать новые познания путем разнообразного чтения. В то же время М. Н. отличался высокими нравственными качествами. По выражению Карамзина, «страсть его к учению равнялась в нем со страстью к добродетели». Личный его характер был мягкий и доброжелательный ко всем людям, философские убеждения отличались оптимизмом. Как писатель он принадлежал к сентиментальному направлению и не был новатором, но, отличаясь широтой взглядов, сочувственно встречал все новое в литературе. М. Н. занимал должности товарища министра народного просвещения и попечителя Московского университета и много потрудился для насаждения просвещения в России. При нем университет был преобразован, и вакантные кафедры замещены иностранными учеными. По его почину основаны были при университете научные общества (Испытателей природы, истории и древностей российских и др.) и стали издаваться периодические научные журналы. Поэт Батюшков, родственник Муравьева по его матери, характеризует его как человека «великого ума, редких познаний и самой лучшей души».

Михаил Никитич был женат на Екатерине Федоровне Колокольцовой, женщине большого ума, благородного характера и горячего сердца, вполне сочувствовавшей взглядам и стремлениям мужа. От этого брака родились два сына – Никита (VII, 7) и Александр (VII, 8), оба декабриста. Старший из них – Никита Михайлович (1796–1843) – один из виднейших декабристов. Среди петербургских членов тайного общества он играл почти такую же выдающуюся роль, как Пестель на юге. Кандидат математических наук Московского университета, он с молодых лет чувствовал влечение к научным занятиям и вращался в кругу литераторов и ученых. Но, будучи по своим склонностям кабинетным мыслителем, Н. М. с юности был проникнут оппозиционным духом, увлекшим его в тайные общества, где ему пришлось играть роль, противную его природе. Двадцати лет он – уже в числе основателей тайного общества, а затем становится главным теоретиком Северного общества. Республиканец в юности, позднее он – сторонник конституционной монархии, что и отразилось на составленной им конституции. В своей деятельности Н. М. проявил умеренность и осторожность. По отзыву известного Н. И. Греча (по политическим убеждениям противник Муравьева), он был человек благородный, добрый, несколько серьезный и дикий, мечтатель, фанатик либерализма. Ни один из декабристов не дал ясной характеристики Н. М., что объясняется, вероятно, его замкнутым характером. Он был женат на гр. Александре Григорьевне Чернышевой, сестре декабриста. Из шести его детей зрелого возраста достигли только две дочери; из них замужем была одна (VIII, 3) – София (1829–1892), от брака с Михаилом Илларионовичем Бибиковым (1818–1881), племянником декабристов Муравьевых-Апостолов, оставившая многочисленное потомство.

Второй сын Михаила Никитича – Александр (1802–1853), кавалергардский офицер – не успел проявить себя ничем до декабрьского восстания. Замечательна его любовь к старшему брату. Еще из крепости он писал Николаю I, прося обратить гнев на него одного и помиловать брата, любимейшего сына матери, а по истечении срока каторги просил оставить его с братом до окончания срока каторги последнего и, таким образом, добровольно удлинил время своего наказания, лишь бы не расставаться с любимым братом. А. М. по натуре своей был мягкий человек и отличался добрым характером; он обладал художественным дарованием. А. М. составил для своей жены, Ж. А. Бракман, записки о заговоре декабристов. Из шести его детей двое умерли в детстве. Его старшая дочь Екатерина (VIII, 4), по мужу Бухган-Тельфер, переводила стихотворения Пушкина на английский язык.

По указанию некоторых современников, знаменитый русский гравер Николай Иванович Уткин (1780–1863) был сын Михаила Никитича Муравьева от дворовой девушки (VII, 6).

Сестра Михаила Никитича, Феодосия Никитична Лунина, имела двух сыновей и дочь. Ее старший сын (VII, 9) Михаил Сергеевич (1783–1845) принадлежит к числу замечательнейших членов тайного общества как по своей деятельности, так и по своей личности. Современники оставили о нем самые лучшие отзывы. По мнению Герцена, Лунин – «один из тончайших умов». Иностранец Оже дает такую его характеристику: «Способности его были блестящи и разнообразны: он был поэт и музыкант и в то же время реформатор, политико-эконом, государственный человек, изучавший социальные вопросы… Таков был этот необыкновенный человек». Обладая выдающимся музыкальным талантом, но почти не учившись музыке, он играл на рояле с замечательной силой и беглостью. По отзыву декабриста Свистунова, Лунин – загадочный характер, весь сложенный из противоположностей. Это был человек, одаренный блестящими способностями, выдающимся талантом памфлетиста, редкими качествами ума и сердца, душевной добротой, пленительным весельем и остроумием, беззаветной храбростью и отчаянной решимостью (в юности бретер, постоянно искавший случая подраться на дуэли) и в то же время мистик (он был католик) и мечтатель, постоянно искавший чего-либо нового. Сделавшись членом тайного общества, Лунин один из первых предложил цареубийство; интересно, что еще раньше, как рассказывают, он намеревался убить Наполеона, чтобы избавить человечество от тирана. Последние годы перед восстанием Лунин не принимал участия в тайном обществе, находясь на службе в Варшаве. Во время следствия он держал себя умно и благородно и, в противоположность многим своим сотоварищам, был скуп на сообщение имен и фактов. Также и поведением своим в ссылке он отличался от других декабристов. Один из современных биографов Лунина так характеризует его сибирскую деятельность: «Словом и примером, с постоянной смелостью и беспощадной резкостью, Лунин все годы своей сибирской ссылки служил делу тайного общества и с удивительным самоотвержением вел борьбу за свободу русского народа. Свои письма к сестре Лунин превратил в политические памфлеты – острое орудие, терзавшее и злившее противника». За свои письма к сестре и сочинения Лунин был лишен права писать и сослан в Акатуй, где и умер скоропостижно. Лунин был высокого роста, стройный, хотя и худощавый, его лицо продолговатое с глазами неопределенного цвета; его мягкий взгляд имел какую-то притягательную силу. Он не был женат и потомства не оставил. Его сестра Екатерина Сергеевна, по мужу Уварова, бывшая по отзыву упомянутого выше Оже «лучше, чем красавица, умная, изящная, вся в брата» и чрезвычайно любившая последнего, старалась всячески облегчить его участь. Она оставила потомство. Ее внук М. С. Уваров был врачом в Москве.

Следующий за Никитой Артамоновичем сын Артамона Захаровича – Матвей Артамонович-старший был также инженером. Он был женат на внучке малороссийского гетмана Даниила Апостола, последней представительнице рода, почему ее сын получил к своей фамилии прибавку Апостол. Этот сын (VI, 4) – Иван Матвеевич Муравьев-Апостол (1762–1851) – принадлежит также к числу выдающихся деятелей своего времени и напоминает несколько своего двоюродного брата Михаила Никитича. Столь же разносторонне образованный, как и последний, писатель и государственный деятель, отличный музыкант и певец, И. М. отличался, однако, более пытливым и сильным умом. Он прекрасно знал классические языки и пять новых языков, занимался литературой, переводил Шеридана, Горация, Аристофана; в молодости – дипломат, посланник в Гамбурге и Мадриде, в старости – сенатор и член главного правления училищ. И. М. отличался независимым образом мыслей и единственный из сенаторов имел смелость выступать против Аракчеева. Декабристы намечали его в члены временного правительства в случае успеха их предприятия. По личным склонностям он был эпикуреец. И. М. был женат дважды, Первая его жена – Анна Семеновна Черноевич (ум. 1810 г.) – была женщиной образованной и с литературным дарованием. Сербка по отцу, по матери, рожденной Кашкиной, она была русская [171] . От брака с ней И. М. имел трех сыновей (все они-декабристы) и четырех дочерей. Самый выдающийся из сыновей – средний (VII, 11), Сергей Иванович (1796–1826). Один из основателей тайных обществ, он был душой Южного общества и до конца работал в нем. Как личность С. И. производил обаятельное впечатление на всех соприкасавшихся с ним. Его любили и уважали офицеры и солдаты как в Семеновском, так и в Черниговском полках, где он служил. Нижние чины были готовы для него на все, что и доказали своим участием в восстании Черниговского полка. Отзывы товарищей изображают С. И. в самом привлекательном виде. Член Общества соединенных славян Андреевич называл его другом человечества, который для общего блага не щадил не только своего имущества, но и своей жизни. Декабрист М. А. Фонвизин так характеризует С. И.: «Возвышенный и чистый характер С. Муравьева, светлый и образованный ум, глубокая религиозность, нежное расположение к людям, – все эти прекрасные свойства приобрели ему всеобщее уважение и любовь всех знавших его». Даже священник Мысловский, приставленный к декабристам в Петропавловской крепости, говорил, что при входе в каземат С. И. им овладевало такое чувство благоговения, как при вшествии в алтарь. С. И. одарен был пламенным, решительным и твердым характером и всецело был предан поставленной себе цели. Политические стремления его носили вполне революционный характер. И в то же время это был добрый и кроткий мечтатель с чувствительной и нежной натурой и поэтическими наклонностями (он писал стихи); однажды он упал без чувств, присутствуя при телесном наказании солдата. Перед казнью С. И. выказал замечательные спокойствие и твердость. Старший брат его (VII, 10) – Матвей Иванович (1793–1886), – хотя и был одним из основателей Союза Спасения и членом всех последующих тайных обществ и вместе с братом принимал непосредственное участие в восстании, в противоположность С. И., не был натурой революционной. Он, по определению С. Я. Штрайха, был представитель среднего типа декабристов: богато одаренный, но робкий и скромный, лишенный революционного порыва и даже, напротив, убежденный противник революционных мер. По природе своей М. И. был человек мягкий, добрый, готовый каждому помочь, любивший общество и музыку, тяготевший к мирной деревенской жизни. Характер его был нерешительный: так, влюбившись, он боялся сделать предложение. И во время следствия М. И. не был похож на брата: он находился в таком угнетенном состоянии, что хотел уморить себя голодом; ему чудились и днем и ночью какие-то голоса. М. И. прожил 93 года и до конца сохранил душевную и телесную свежесть и замечательную память. Младший его брат (VII, 12) – Ипполит (1806–1826) – был слишком юн, чтобы успеть проявить себя. Выпущенный в офицеры 19 лет, он приехал к братьям в момент начала восстания. Несмотря на все убеждения старшего брата уехать, он присоединился к восставшим и, когда их постигла неудача, застрелился на поле сражения.

От второго брака с П. В. Грушецкой И. М. Муравьев-Апостол имел двух дочерей и одного сына Василия, о котором известно только, что он в юности отличался дурными наклонностями и плохим характером, что не помешало ему, однако, отдать брату Матвею, возвратившемуся из ссылки, его долю отцовского наследства. Сыновья Ивана Матвеевича не имели детей, но зато многочисленное потомство оставили дочери, в особенности вторая дочь от первого брака (VII, 13), Екатерина (1795–1849), бывшая замужем за Илларионом Михайловичем Бибиковым. Один из сыновей от этого брака, Михаил (1818–1881), был женат на дочери Никиты Михайловича Муравьева, и, таким образом, их потомство является продолжателем двух муравьевских ветвей.

Третий сын Артамона Захаровича, Матвей Артамонович-младший, имел трех сыновей: Захара (VI, 7), Петра (VI, 5) и Ивана (VI, 6) – артиллерийских офицеров. Захар Матвеевич (1759–1832) отличался добрым характером и некоторой склонностью ко лжи. От брака с немкой Елизаветой Карловной Поссе он имел двух сыновей – Артамона (VII, 14) и Александра и дочь Екатерину (VII, 15). Артамон Захарович (1794–1845) – декабрист. По свидетельству декабриста Е. П. Оболенского, он был невелик ростом, но довольно тучен, с глазами живыми и выразительными, с саркастической улыбкой, указывавшей направление его ума. Доктор Н. А. Белоголовый, знавший Муравьева, когда тот был уже в зрелом возрасте, изображает его в своих воспоминаниях человеком чрезвычайно тучным, необыкновенно веселым и добродушным, с раскатистым, заразительным хохотом. Вообще он обладал добрым и благородным характером, но был несколько тщеславен; решительный на словах, на деле, однако, был слабохарактерен. С юных лет в нем заметно романтическое искание подвига, которое он не может осуществить. Будучи в Муравьевском училище колонновожатых, А. З. принимал участие в детском тайном обществе Н. Н. Муравьева-сына, а приняв участие в настоящем тайном обществе, несколько раз предлагал себя в цареубийцы и даже один раз, по-видимому, пытался самостоятельно привести в исполнение цареубийство; когда же оказалось необходимым при восстании Черниговского полка начать действия, он под влиянием жены отказался наотрез от выступления. Отмечают в нем еще унаследованную от отца страсть рассказывать небылицы. До ссылки А. З. служил кавалерийским офицером, но, по-видимому, истинным призванием его была профессия врача. Будучи во время наполеоновских войн во Франции, он изучал там медицину, а впоследствии свои познания применял в Сибири в качестве фельдшера. Был также хорошим токарем. Двое из сыновей Артамона Захаровича умерли в детстве, а третий оставил потомство. Сестра его Екатерина Захаровна (1795–1849) была в молодости очень красива, но в зрелом возрасте, подобно брату, располнела, обладала добрым характером, но ума была ограниченного. Она была замужем за известным министром финансов при Николае I графом Б. Ф. Канкрином, и все последующие Канкрины происходят от нее. Из ее детей заслуживает внимания дочь Елизавета Егоровна (умерла в 1883 г.), по мужу графиня Ламберт (VIII, 5). По отзыву романиста К. Ф. Головина, она была одной из самых выдающихся женщин петербургского общества 1860-х годов. Е. Е. Ламберт обладала замечательным умом, тонким и изящным вкусом, любовью к искусству и пониманием его, горячим и отзывчивым сердцем. И. С. Тургенев был с ней очень дружен в течение многих лет, посвящал ее в свои творческие замыслы и искал у нее советов относительно своих литературных произведений. Большие надежды подавал ее рано умерший единственный сын Яков Ламберт (1844–1861), отличавшийся замечательными способностями, остроумием и добрым характером (IX, 3).

У младшего из сыновей Артамона Захаровича, Федора, было три сына и две дочери. Из них интересное для нас потомство оставили сын Александр (VI, 9) и дочь Анна (VI, 10). Александр Федорович, бригадир артиллерии, был женат на Варваре Михайловне Мордвиновой (1762–1842, табл. 2-я, II, 2) [172] , сестре жены Н. Н. Муравьева.

У них была единственная дочь (VII, 16; табл. 2-я, III, 6), Варвара (1791–1864), приходившаяся по матери двоюродной сестрой братьям Александру, Николаю, Михаилу, Андрею и Сергею Муравьевым. В молодости она была блестящей молодой девушкой, светской львицей. Она вышла замуж за Александра Михайловича Бакунина, человека умного и европейски образованного. Он принадлежит к роду, имевшему довольно много замечательных представителей. От этого брака произошло многочисленное потомство – 5 дочерей и б сыновей, в том числе Михаил Александрович Бакунин (VIII, 8. табл. 2-я, IV, 1), самый замечательный представитель как рода Бакуниных, так и всего потомства Муравьевых, знаменитый «апостол разрушения» и основоположник анархизма, деятель во всемирном масштабе, по определению В. Полонского – «самый крупный, самый яркий и выдающийся представитель ушедшей в прошлое мелкобуржуазной революции допролетарского периода». В нынешнем году как раз исполнилось полстолетия со дня его смерти. Несмотря на то что о Бакунине существует громадная литература, мы не имеем до сих пор полной биографии его на русском языке, что, впрочем, и неудивительно, так как прошло всего 20 лет, как стало возможным свободно печатать о нем. Три его русских биографа (Корнилов, Стеклов и Полонский) еще не закончили своих трудов (Корнилов умер), поэтому еще не вполне выяснены все этапы его умственной эволюции, приведшей его от германской философии Фихте и Гегеля к анархизму. Многие пункты в его биографии еще являются предметом спора между его последователями-анархистами (напр., его немецким биографом Максом Неттлау) и его же биографами-марксистами. Но если взгляды и убеждения Бакунина постепенно изменялись, характер его более или менее оставался тот же. «Характер Бакунина, – говорит Стеклов, – был соткан из противоречий. Поклонник неограниченной свободы, анархист с момента окончательного сформирования его политических взглядов, он в то же время отличался необычайной властностью и диктаторскими стремлениями. Проповедник высоконравственных начал и пламенный борец за человеческое достоинство, он не всегда проявлял особую разборчивость в средствах и в борьбе с противником прибегал к таким приемам, против которых резко протестовал, когда они применялись по отношению к нему самому». Белинский, характеризуя Бакунина в письме к нему самому, отмечает его «благородную, львиную природу, дух могучий и глубокий, необыкновенное движение духа, превосходные дарования, бесконечные чувства, огромный ум» и в то же время чудовищное самолюбие, высокое мнение о себе, желание покорять, властвовать, охоту говорить друзьям правду и отвращение слушать ее от других. Основной чертой характера Бакунина Белинский считал беспрерывные кипение и брожение его духа. Полонский отмечает в молодом Бакунине две характерные черты: жажду знания и неугомонный зуд проповедничества. Он был романтик: его постоянно толкали вперед неудовлетворенная жажда деятельности, вера в свое необыкновенное призвание, готовность пожертвовать собой для какой-то великой цели. Способный ограничить свои потребности до минимума, «великий бездомник, великий бродяга», по выражению Герцена, Бакунин все свои силы отдавал на пропаганду своих идей. Его необыкновенный диалектический талант, страстность, убежденность, энтузиазм производили необыкновенное впечатление на всех соприкасавшихся с ним людей. Однако его властность в конце концов отталкивала от него многих друзей. Постоянно увлекающийся, Бакунин не был способен к усидчивой и упорной работе и поэтому не создал крупной литературной работы, хотя его письменное наследие очень велико. При громадном уме Бакунин в практической жизни и в зрелом возрасте оставался взрослым ребенком. Он был женат, но любовь, по-видимому, не играла в его жизни никакой роли. Детей у него не было, но он дал свое имя детям своей жены, родившимся от одного итальянца.

Сестры Бакунина были симпатичные и тонко развитые девушки, подобно брату отличавшиеся чрезвычайной экзальтированностью. Не будучи красивыми, они тем не менее производили обаятельное впечатление и играли роль в жизни многих выдающихся деятелей культуры и литературы. Старшая сестра (VIII, 6), Любовь (1811–1838), кроткое и хрупкое существо, возбуждала к себе внимание и восхищение самых разнообразных людей. Она была невестой известного Н. В. Станкевича, но брак их расстроился; жених по болезни уехал за границу, а невеста вскоре умерла от чахотки. Вторая сестра (VIII, 7), Варвара (1812–1866), бывшая неудачно замужем за Н. Н. Дьяковым, посвятила себя уходу за больным бывшим женихом старшей сестры – Станкевичем, который и умер на ее руках. Третья (VIII, 9), Татьяна (1815–1872), известна своим романом с И. С. Тургеневым (это был «роман философской любви», по выражению Н. Л. Бродского), а младшей сестрой (VIII, 10), Александрой (1816–1882), в замужестве Вульф, увлекались В. Г. Белинский и писатель В. П. Боткин.

Братья Бакунина – передовые деятели 1860-х гг., хотя далекие от крайних воззрений старшего брата. Из них Николай (1818–1901) деятель крестьянской реформы, за оппозиционное направление сидевший в Петропавловской крепости (VIII, 11); Павел (1820–1900) – земский деятель и писатель, философ-гегельянец, автор книги «Основы веры и знания» (СПб., 1886) (VIII, 13), Александр (1821–1908) – также выдающийся земский деятель, участник движения за объединение Италии, короткое время профессор Одесского лицея, по определению П. Б. Струве – «человек с сильным, быть может, даже страстным темпераментом (им владели чувства почти неукротимые), до конца своей долгой жизни сохранивший физическую крепость и душевную бодрость, мыслитель, выработавший свою оригинальную философскую систему (VIII, 14); Алексей (1823–1882) – деятель крестьянской реформы, пострадавший одновременно с братом Николаем. музыкант-импровизатор, ботаник, автор обширного труда «Тверская флора» (VIII, 15). Все братья, кроме Павла, имели потомство. Сын третьего из братьев Бакуниных, Ильи Александровича (VIII, 12), – Алексей Ильич, известный московский врач, бывший член Государственной Думы (IX, 4).

Дочь Федора Артамоновича, Анна Федоровна ( VI, 10), была замужем за Иваном Петровичем Вульфом и имела многочисленное потомство, многие представители которого получили известность благодаря своим отношениям к А. С. Пушкину. Их сын (VII, 17) – Николай Иванович (1771–1813) – был женат на Прасковье Александровне Вындомской (1781–1859), соседке Пушкина по имению Тригорскому, двоюродной сестре А. С. Муравьевой-Апостол по матери своей, рожденной Кашкиной. Их дочери (VIII, 17 и 18) Анна (1799–1857) и Евпраксия (1809–1883) считаются некоторыми пушкинистами, впрочем без достаточного основания, прототипами Ольги и Татьяны из «Евгения Онегина», а сын (VIII, 16) Алексей (1805–1881), в юности дерптский студент, высказывал мнение, что Пушкин с него написал Ленского. В зрелом возрасте А. Н. Вульф, однако, далеко не был похож на Ленского. Это был человек, отличавшийся рассудочностью, практицизмом, эгоистичностью и неограниченной чувственностью [173] . Он оставил дневник, в котором подробно перечисляет свои победы над женщинами [174] . Е. Н. Вульф была замужем за бароном Б. А. Вревским и имела потомство. Ее сын Александр Борисович (1834–1910) – туркестанский генерал-губернатор в конце XIX веке. Видное место в биографии Пушкина занимает и двоюродная сестра Вульфов, дочь Екатерины Ивановны Вульф (VII, 18) (женщина кроткая, болезненная) от брака с Петром Марковичем Полторацким – Анна Петровна (1800–1879), в первом браке Керн, во втором – Маркова-Виноградская (VIII, 19). Пушкин одно время был страстно влюблен в нее и посвятил ей одно из лучших своих стихотворений «Я помню чудное мгновенье». Красивая, с живым и наблюдательным умом, приятным характером и добрым сердцем, чрезвычайно любвеобильная, Анна Петровна пользовалась всеобщими симпатиями и многим кружила головы. Первый муж был старше ее на 35 лет, второй (ее троюродный брат) – моложе на 20 лет. Она оставила интересные записки о своей жизни и знакомстве с Пушкиным. Ее дочь от первого брака (IX, 5), Екатерина Ермолаевна Керн (1818–1904), была в свою очередь предметом увлечения знаменитого композитора М. И. Глинки, но брак их не состоялся, и она впоследствии вышла за М. О. Шокальского. Их сын Юлий Михайлович (X, 1) – известный географ. От второго брака Анна Петровна имела сына Александра (IX, 6), «талантливого неудачника», по выражению ее биографа Б. Л. Модзалевского. Его дочь Аглая Александровна (X, 3) – актриса (по сцене Дараган, по мужу Кулжинская).

Другая дочь Анны Федоровны Вульф, Наталья Ивановна (VII, 19), была замужем за Васильем Ивановичем Вельяшевым. Их внучка Екатерина Николаевна Вельяшева (IX 7), жена академика И. И. Янжула, – писательница, автор статей по народному образованию. Третья дочь Анны Федоровны, Анна Ивановна (1784–1873), замужем за Павлом Ивановича Панафидиным (VII, 20). Их внучка Любовь Федоровна Ржевская – педагог в Москве (IX, 8).

Из братьев Артамона Захаровича род продолжался от Воина Захаровича, имевшего от брака с Марфой Васильевной Култашевой девять сыновей, из которых зрелого возраста достигло семеро: 1) Мина (V, 6), капитан, р. 1691, 2) Прохор (V, 7), инженер-капитан, р. 1695, 3) Марк (V, 8), капитан морской артиллерии, р. 1704 г., 4) Степан (V, 9), флота капитан-лейтенант, 5) Семен-старший (V, 10), прапорщик (1709–1739),

6) Иван (V, 11), инженер-поручик, р. 1710 г. и 7) Семен-младший (V, 12), учитель морской школы воинских наук, р. 1711 г. Из них мы больше всего знаем о Степане Воиновиче. Весною 1734 г. он принял участие в северной экспедиции для исследования путей к устьям реки Оби, дошел до Югорского Шара и описал его, а затем достиг 73°, северной широты. По жалобам жителей Пустозерска и доносам подчиненных был предан в 1736 г. суду и разжалован в матросы, но по манифесту 1740 г. «по неумышленности вины» произведен в лейтенанты с увольнением от службы. Третий сын, Марк Воинович, имел сына Михаила (VI, 12), поручика артиллерии. У последнего – два сына, оба моряка. Старший из них, Матвей (1762–1823), стоял во главе военно-морского судебного ведомства; младший, Алексей (1769–1813), был убит своими крепостными (VII, 22). У Матвея Михайловича были четыре сына, из них Николай (1810–1879) увлекался спиритизмом и много писал и переводил с французского по этому предмету (VIII, 23). Дочь старшего его брата (VIII, 22), Петра Матвеевича (1805–1857), Клеопатра Петровна (IX, 9), в замужестве кн. Черкасская, имела дочь (X, 3) Марианну (по мужу Палечек), известную певицу Петербургской оперы (б. Мариинский театр).

Из остальных сыновей Воина Захаровича род пошел от Степана Воиновича, исследователя Ледовитого океана. Из двух его сыновей старший, Григорий, служил по межевой части, а младший, Назар (1757–1806), был архангельским губернатором (VI, 13). От брака с Марфой Казариновой он имел сына Николая (VII, 23). Николай Назарович (1775–1846) был статс-секретарем, сенатором и управляющим собственной канцелярией Николая I. Он деятельно занимался сельским хозяйством, вывел особые сорта ржи (получила название муравьевки), картофеля и капусты громадных размеров, устроил в своем имении сахарный завод и изобрел особый способ вываривать и рафинировать сахар. Кроме того, был плодовитый, но бездарный писатель, в период 1828–1851 гг. издавший 14 томов своих сочинений по философии, истории, археологии, правоведению, политической экономии, естествознанию, астрономии, физике, живописи и пр. и бывший высокого мнения о своих дарованиях. От двух браков – с Екатериной Николаевной Мордвиновой (табл. 2-я, III, 7) и Е. А. Моллер – Николай Назарович имел 17 человек детей, из которых известности достиг старший сын от первого брака (VIII, 24; табл. 2-я, IV, 2) – граф Николай Николаевич Муравьев-Амурский (1809–1881), получивший графский титул и прозвание Амурского за то, что в бытность его иркутским генерал-губернатором по его инициативе к России был присоединен Приамурский край. Отзывы о нем дошли до нас самые противоречивые: одни превозносят его (в числе его почитателей был и его родственник М. А. Бакунин), другие не признают за ним никаких заслуг. Его биограф-панегирист И. П. Барсуков так его характеризует: «Неутомимый труженик, одаренный умом государственным, необыкновенной энергией и предприимчивостью… он был чрезвычайно тверд в борьбе с обстоятельствами и невзгодами жизни, необыкновенно последователен и настойчив во всех своих действиях. Всегда и во всем оставаясь верен себе, Муравьев, несмотря на все препятствия, неуклонно шел к намеченной цели. Человек решительный, часто вспыльчивый, он в то же время был прямодушен, честен и справедлив, беспощадно преследовал ложь, лихоимство или нерадение к служебному делу, но зато и умел отмечать людей достойных… В своей домашней жизни Муравьев был прост и доступен для всех, с подчиненными был приветлив и своей добротой и сердечностью умел привязывать их к себе». И. А. Гончаров в своих воспоминаниях изображает Муравьева человеком небольшого роста, нервным, подвижным, энергичным, обладающим быстротой соображения, неугасающим огнем во всей его организации и сильной волей. По отзыву Г. И. Филипсона, «господствующими страстями Н. Н. Муравьева были честолюбие и самолюбие. Для их удовлетворения он был не всегда разборчив в средствах. Малого роста, юркий и живой, с чертами лица некрасивыми, но оригинальными, он имел большие умственные способности, хорошо владел пером и был хорошо светски образован. У него были какие-то кошачьи манеры. С своими подчиненными он был склонен к крайнему деспотизму и нередко ни во что ставил закон и справедливость». Проф. Буцинский считает Муравьева «человеком бесспорно даровитым, энергичным, способным к кипучей деятельности, но крайне тщеславным, самолюбивым и несправедливым, с беспредельными самомнением и самохвальством». Сестра Н. Н. Муравьева, Екатерина Николаевна (1814–1890), по мужу Моллер, оставила мемуары. Родные племянники Н. Н. Муравьева-Амурского: Николай Валерианович (1850–1908) – министр юстиции и посол в Риме при Николае II, был человек даровитый и прекрасный оратор (IX, 10); Валериан Валерианович, унаследовавший титул и прозвание дяди, – военный писатель (IX, 11); Михаил Валерианович – археолог и генеалог, исследователь истории Новгородского края и, в частности, рода Муравьевых (IX, 12). Сын Николая Валериановича, Валериан Николаевич (X, 4) – поэт и публицист, а сын Михаила Валериановича, Владимир Михайлович (X, 5), – лирический поэт.

Как видно из вышесказанного, Муравьевы трижды роднились с Мордвиновыми, благодаря чему мордвиновская кровь должна была оказать сильное влияние на многих из представителей рода Муравьевых и родов, от них происходящих [175] . Мордвиновы – мордовского происхождения. Их предок был взят в 1546 г. в аманаты и получил поместье на севере Новгородской области – в Копорье. Отец Александры и Варвары Мих. Муравьевых и дед Екатерины Николаевны Муравьевой, Михаил Иванович (1725–1782), – инженер-генерал (I, 1). Его троюродный брат Семен Иванович (1701–1777) – адмирал, автор ряда трудов по морскому делу и математике. Сын последнего, граф Николай Семенович (1754–1845), – известный государственный деятель, соединявший увлечение принципами английского либерализма и идеями Адама Смита и Бентама с русским крепостничеством, а сын Николая Семеновича, Александр (1800–1858), – талантливый художник-любитель.

Мы рассмотрели в общих чертах ту ветвь рода Муравьевых, из которой произошли декабристы, и ее разветвления по женским линиям. За отсутствием каких-либо данных мы не можем составить понятия о наследственных чертах Муравьевых за время до XVIII века, но то, что мы знаем о них за XVIII век (служба в инженерах, в артиллерии и флоте, преподавание в учебных заведениях), дает основание предполагать в них большую степень интеллигентности, чем какая была свойственна их социальной среде; из них же выходит один из первых авторов русских учебников по математике. Со второй половины XVIII века Муравьевы все более и более выдвигаются из прочих среднедворянских родов и дают ряд выдающихся деятелей на культурном и политическом поприщах. Есть между ними и несколько писателей, но выдающихся талантов не было. По-видимому, и художественными дарованиями Муравьевы не отличались: знаменитый гравер Уткин и живописец В. Л. Муравьев – кажется, единственные представители рода в области изобразительного искусства, если не считать декабриста А. М. Муравьева, обладавшего художественными способностями. Музыкальными способностями отличались И. М. Муравьев-Апостол, декабрист Лунин, Алексей А. Бакунин и М. Б. Черкасская, профессиональная певица. В научной области, если не считать людей XVIII века – Николая Ерофеевича и его сына Николая Николаевича, работали двое: дилетант-ботаник Алексей А. Бакунин и профессиональный ученый, географ Ю. М. Шокальский, а в области отвлеченного мышления – братья М., П. и А. Бакунины и С. Н. Муравьев. Отличительными чертами большинства известных Муравьевых являются ум и лингвистические способности. Что касается характера, то одни из них обладали мягким и добрым характером, другие сильной волей (Муравьевы-Карский, Виленский и Амурский); среди тех и других встречаем людей с революционным темпераментом. Девять декабристов (Муравьевы и Лунин) и братья Бакунины с великим анархистом во главе представляют различные степени революционности, начиная людьми просто оппозиционно настроенными, как земцы Бакунины, и кончая такими истинными революционерами, как С. Муравьев-Апостол и М. Бакунин. Еще интересная черта: женщины из потомства Муравьевых привлекают особенное внимание выдающихся людей – Пушкина, Глинки, Белинского, Тургенева, Станкевича, В. Боткина… В заключение следует отметить, что род Муравьевых не имеет тенденции к размножению и число его представителей в настоящее время невелико, в то время как число его потомков по женским линиям довольно значительно. К сожалению, скудные данные о Муравьевых, рассыпанные в биографических трудах и мемуарной литературе, и отсутствие в моем распоряжении сведений о современных представителях рода не дают возможности представить полную картину наследственных интеллектуальных и физических черт рода, которая могла бы удовлетворить евгеников. ЛИТЕРАТУРА Источниками для доклада послужили следующие труды; 1. Лобанов-Ростовский. Русская родословная книга, изд. 2, т. I. СПб., 1895, с. 404–420 (родословная Муравьевых, составленная М. В. Муравьевым). 2. Д. Кропотов. Жизнь графа М. Н. Муравьева. СПб., 1874. 3. И. Барсуков. Граф Н. Н. Муравьев-Амурский. М., 1891. 4. Гр. Н. Н. Муравьев-Амурский. Сочинение И. Барсукова. Рецензия проф. П. Буцинского. М., 1895. 5. С. Берсенев. Сергей Иванович Муравьев-Апостол. М., 1920. 6. Декабрист И. М. Муравьев-Апостол. Воспоминания и письма. П. 1922. 7. Декабрист A. M. Муравьев. Записки. П., 1922. 8. С. Я. Штрайх. Провокация среди декабристов. 1925. 9. В. Короленко. Легенда о царе и декабристе. Русское Богатство. 1911. № 2. 10. Декабрист М. С. Лунин. Сочинения и письма. Редакция и примечания С. Я. Штрайха. П., 1923. 11. С. Я. Гессен и М. С. Коган. Декабрист Лунин и его время. Л., 1926. 12. М. Муравьев. Декабрист Артамон Захарович Муравьев. (Истор. – революц. библиотека журнала «Каторга и Ссылка». 1926. – № 1.) 13. Декабристы. 86 портретов. Изд. М. М. Зензинова. М., 14. М. В. Довнар-3апольский. Мемуары декабристов. Киев. 1906. 15. Г. Чулков. Мятежники 1925 года. М., 1925. 16. А. А. Корнилов. Молодые годы Михаила Бакунина. М., 1915–1917. Его же. Годы странствий Михаила Бакунина. Л., 1925.18. Ю. Стеклов. М. А. Бакунин, его жизнь и деятельность, ч. I. М., 1920. 19. М. А. Бакунин. Исповедь. Вступит, статья Вяч. Полонского. 1921. 20. Нов. Энцикдопед. Словарь, изд. Брокгауз-Ефрон, т. 6. (Ст. А. А. Корнилова о Бакуниных.) 21. «Русская мысль». 1908. № 6. (некролог А. А. Бакунина.) 22. К. Головин. Мои воспоминания, т. 1. СПб., 1908. 23. Письма И. С. Тургенева к гр. Е. К. Ламберт. М., 1915. 24. Н. Л. Бродский «Премухинский роман» в жизни и творчестве Тургенева. (Центрархив. Документы по истории литературы и общественности, вып. 2. И. С. Тургенев.) М. П. 1923. 25. Дневник А. Н. Вульфа (Пушкин и его современники, вып. XXI–XXII. П., 1915.) 26. Б. Л. Модзалевский. Анна Петровна Керн. 1924. 27. Русские портреты XVIII и XIX столетий. СПб., 1905–1909, т. II, IV и V (Портреты и биографии Александры Михайловны, Екатерины Захаровны, Александра Николаевича, Михаила Никитича, Николая Ерофеевича и Николая Николаевича – отца Муравьевых и Анны Семеновны, Ивана Матвеевича, Матвея Ивановича и Сергея Ивановича Муравьевых-Апостолов.) 28. Общий Морской Список, т. I. (Биография Степ. Муравьева.) 29. Сочинения К. Н. Батюшкова. Т. I–III. СПб., 1885–1887 (в примечаниях даны биографические сведения о М. Н. Муравьеве и И. М. Муравьеве-Апостоле.) 30. Д. А. Ровинский. Н. И. Уткин, его жизнь и произведения. СПб., 1884.

Бакунины{17} П.Ф. Рокицкий

Знаменитый бунтарь Михаил Бакунин, в котором так красочно сочетались могучая физическая организация, буйный темперамент и революционная энергия, – не единственный интересный представитель своей семьи. Людей с очень разнообразным обликом мы находим в ряде поколений его родословной. На двух таблицах я пытаюсь воспроизвести: 1) родословную отца Михаила Бакунина – Александра Михайловича Бакунина и 2) так называемую «семью Бакуниных» с дальнейшими родственными разветвлениями, доведенными почти до настоящего времени. Материалами мне послужили: а) ряд родословных книг, б) монографии, посвященные Бакунину и Бакуниным, и в) устные данные, главным образом полученные от лично знавших многих представителей семьи Бакуниных в конце девятнадцатого и начале XX столетий.

Бакунины – выходцы из Венгрии, по-видимому, конца XV века. Несколько поколений, XVI–XVII вв., занимают незначительные военные и гражданские должности. За заслуги некоторые из них получают вотчины.

Первого Бакунина, поднявшегося на более высокую ступень, мы встречаем в XVIII веке, – Василий Михайлович Бакунин (№ 22 I таблицы), – дипломат, написавший «Описание калмыцких народов». Дипломатов мы встречаем и в следующем, седьмом, поколении: Петры Васильевичи (большой – № 27 и меньшой – № 25; последний – довольно видный екатерининский вельможа – состоял одним из президентов Академии Наук). В восьмом поколении Модест (№ 33) и Павел (№ 37) Петровичи также имели отношение к академии. Модест, кроме того, позже был главным директором школы земледелия и написал «К новому разделу и обработке полей». В другой линии этого же поколения Александр Михайлович Бакунин (№ 41) – отец анархиста и его братья и сестры. Сам Александр Михайлович, по-видимому, был незаурядным человеком, обладавшим также и художественным талантом. Он окончил Туринский университет со степенью доктора философии и хорошо писал стихи. Очень интересны две его сестры: Варвара Михайловна (№ 52) и особенно Прасковья Михайловна (№ 48). Прасковья Михайловна, по характеристике Майкова, красивая, добрая, умная, писала стихи, пела и играла на арфе, остроумно и живо говорила. Обеим был присущ мистицизм. Среди детей одного из братьев Александра Михайловича, Михаила (№ 50), генерал-губернатора Белоруссии, мы встречаем трех выдающихся женщин: Евдокия Михайловна (№ 64) – художница, получившая от Академии художеств золотую медаль, Прасковья Михайловна (№ 66) – писательница и Екатерина Михайловна (№ 67) – начальница Крестовоздвиженской общины, попечительница над больницами, была сестрой милосердия у Пирогова во время осады Севастополя. По-видимому, ее Михаил Бакунин в одном из своих писем называет «монашенкой».

Такова наиболее интересная родня Александра Михайловича Бакунина. Он был женат на Варваре Александровне Муравьевой (№ 42 на таблице I). Родословная Муравьевых разработана достаточно полно Н. П. Чулковым, поэтому я не буду касаться линии матери.

Многочисленная семья от этого брака, изображенная на таблице II, заключает целый ряд лиц, часто очень непохожих друг на друга, но в достаточной степени незаурядных.

Поколение первое на этой таблице: Александр Михайлович (№ 1) и Варв. Алекс. (№ 2) Бакунины, помещенные под № 41 и 42 на табл. I.

Первый, конечно, Михаил Александрович Бакунин (№ 6). Его натура чересчур сложна, чтобы можно было охарактеризовать ее несколькими словами. Бросаются в глаза его поразительный темперамент бойца, его мятежная энергия. «Великан с голубыми глазами, веселый и шумный, его голос гремел, глаза пылали» (Полонский). Из сестер следует отметить: Варвару Александровну (№ 4), очень даровитую, но с особой религиозностью, наклонностью к религиозному экстазу, и Татьяну Александровну (№ 8) – центральный член семьи, была дружна с Белинским, Тургеневым, Серовым. Братья: Николай (№ 11) участвовал в съезде мировых посредников, принявшем неугодные правительству постановления, за что сидел в крепости и в смирительном доме; Павел Александрович (№ 16) – выдающийся земский деятель, гегельянец, написавший два философских сочинения, до конца жизни верил в бессмертие души; Александр Александрович (№ 18) – непоседа, долго не находил подходящего дела, участвовал солдатом в Крымской войне, поехал в Италию учиться живописи (имел талант к рисованию), а вместо этого поступил в ополчение Гарибальди, позже был активным земцем; Алексей Александрович (№ 20) – после лишения права служить за участие в том же съезде мировых посредников всю жизнь занимался ботаникой, был музыкален.

В этой богатой семье сильное расщепление по ряду признаков: у одних большая активность и общественная жилка, у других – наклонность к философии, мистико-религиозные увлечения; буйный, непоседливый темперамент или способность к музыке и живописи.

Среди потомков (о детях Михаила Бакунина, если они и были, ничего не знаю и предоставляю этот вопрос специалистам по биографии Бакунина) – ряд общественных деятелей, большинство средней величины, но есть и недюжинные, как, например, Алексей Ильич Бакунин (№ 40): был членом II Государственной Думы, по профессии – врач, чрезвычайно активный и энергичный человек. Очень характерно, что в потомстве Александра Александровича Бакунина находим ряд самоубийц: сын от одного брака – Николай (№ 48) застрелился, от другого – Александр (№ 51) застрелился (это был очень сильный, умевший работать и очень отзывчивый человек), Николай (№ 52) повесился. Здесь же ряд музыкальных субъектов, как застрелившийся Александр, Елизавета Александровна (№ 63) (очень экспансивная). Внучка Александра Александровича Бакунина, Татьяна Михайловна (Плясова) (№ 79), – также музыкальна и имеет наклонность к живописи. Из II таблицы укажу еще на следующих: Александр Ильич Бакунин (№ 39) – земец; Николай Гаврилович Вульф (№ 27) – также земец; Михаил Александрович Бакунин (№ 54) – окончил архитектурную школу в Париже; Гавриил Николаевич Вульф (№ 60) – толстовец; Александра Михайловна Петрункевич (№ 64) – историчка; Анна Михайловна Петрункевич (№ 65) – певица и Пикок (№ 77) – артист.

Сопоставляя данные по обеим таблицам, мы можем отметить ряд общих психических черт. Оставляя в стороне общую одаренность, свойственную большинству, находим живость темперамента, у некоторых большую неустойчивость, неуравновешенность (самоубийства детей Александра Александровича); мистицизм и религиознофилософские увлечения (сестры Александра Михайловича Бакунина в I таблице и ряд представителей из семьи Бакуниных в табл. II; сюда же надо отнести в конечном счете и самого Михаила Бакунина – субстанционалистский тип мышления); художественные и музыкальные таланты. Очень гармонируют между собою образ Екатерины Михайловны Бакуниной, этой сестры милосердия всю жизнь, и Павла Александровича Бакунина с его необычайной душевной ясностью и чарующим впечатлением на окружающих.

Конечно, уточнить все эти особенности очень трудно; к сожалению, в области генетики психических свойств человека мы пока принуждены оперировать чисто субъективно определяемыми частями человеческой психики.

Родословные А. С. Пушкина, гр. Л. Н. Толстого, П. Я. Чаадаева, Ю. Ф. Самарина, А. И. Герцена, кн. П. А. Кропоткина, кн. С. Н. Трубецкого{18} В. Золотарев

Переплетающееся родство названных лиц вызвало у нас желание одновременно рассмотреть родословные всех семи представителей различных периодов и течений русского идеализма. Приступая к нашей работе, мы задавались целью не только отмечать случаи родства даровитых людей, но и уяснить себе, действительно ли имеющиеся у них общие предки могли дать им те или иные ценные задатки.

На страницах «Русского евгенического журнала», не раз печатавшего подобные работы, нет нужды отстаивать значение исторической генеалогии наряду с генеалогией анкетной. Та и другая имеют свои плюсы и минусы. Для настоящей статьи мы вынуждены в несколько раз сократить полный текст нашей работы, ограничиваясь в большинстве случаев тем впечатлением, которое создалось после произведенного обследования от данной фамилии в целом, лишь изредка характеризуя в двух словах отдельных ее представителей. Но и при такой краткости наша попытка уяснить основной «дух» каждой фамилии по историческим известиям и прозвищам, думается, имеет значение при выяснении вопроса о наследственности психологических особенностей и, в частности, таланта. Помимо этого практического интереса, биографии предков таких людей, как Толстой, интересны сами по себе. Относительно родословных таблиц скажем, что знаками вопроса отмечены предположительные связи генеалогических звеньев [176] . Можно легко увидеть, что, если отбросить их все, общая картина существенно не изменится, и о наследственности таланта в наших 7 случаях можно говорить с неменьшим правом.

Заканчивая наше краткое вступление, дадим еще табличку, которая, несмотря на свою условность, служит, как нам кажется, подтверждением того, что не все фамилии в целом одинаково одарены и, стало быть, имеется предпосылка для нашей работы. Здесь интересно сравнить данные о родне литераторов и супруги Пушкина – Гончаровой. Обращает внимание выдающееся количество поэтов в родне Пушкина. Исчерпывающими сведениями о родственниках всех 8 мы не обладаем, но так как неполнота данных сказывается одинаково во всех родственных группировках, то думаем, что относительные величины близки к действительности и годны для сравнения. В таблице учтены потомки прапращуров обследуемых. I. А. С. ПУШКИН (табл. I)

Биографии ближайших предков и родственников А. С. Пушкина настолько широко известны, что мы можем не касаться их. По линии матери поэта, этнографически уходящей с одной стороны в Абиссинию, с другой – в Италию, Германию и Скандинавию, интересна только фамилия Ганнибал, наделившая поэта пылкими чувствами и воображением с эротическим уклоном. Сверх того она могла дать ему литературные способности и ум выше посредственного, качества, которыми обладали «Арап Петра Великого» Абрам Г. и ряд его потомков – поэтов и ученых.

По линии отца мы тоже находим людей вспыльчивых, нервозных, вплоть до «душевной болезни» и с горячим воображением, благоприятствовавшим любовным историям различного содержания от драмы с убийствами до водевиля. Но литературные задатки были и в этой семье. Дед поэта, Лев Александрович Пушкин, от первого брака имел: трех сыновей, из которых ни один не известен склонностью к поэзии, от второго – дочерей и двух сыновей, из коих один, Василий, – поэт, другой, Сергей, – автор любовных стишков, – отец поэта. Такое распределение талантливого потомства Льва Александровича заставляет предполагать, что поэтическая наследственность шла если не исключительно, то главным образом по женской линии. В этом отношении род Чичериных, по имеющимся сведениям, не дает положительных данных. Кроме новой струи горячности и преданий о родстве с Италией, он вряд ли дал Пушкину что-нибудь. Другое впечатление производят великороссы Приклонские. Судя по прозвищам, спокойному прохождению службы, отсутствию вторичных браков, умеренному долголетию и довольно нормальной детности, это были ровные, мягкие, может быть, даже вялые, меланхоличные люди. В летописи русской культуры занесен только один из Приклонских – Михаил Васильевич (1728–1794) – автор нескольких научных статей, с 1778 по 1784 г. бывший директором Московского университета. Зато обращает на себя внимание их потомство по женской линии. Все браки урожд. Приклонских, потомство которых удалось нам более или менее полно проследить, давали поэтов. На вышеприведенной табличке мы видели, что у Пушкина среди его родственников-литераторов стихотворцы занимают 36 %. В потомстве прапращура Александра Сергеевича, Вас. Герас. Приклонского, мы наблюдаем это явление еще в более сильной степени. Здесь 52 % писателей владели стихом, среди лиц, заслуживающих почему-либо упоминания, 71 % занимались сочинительством, наконец, среди всех потомков процент литераторов будет равен 7,8 (27 из 346 человек); если брать только мужчин, он будет не ниже 10. Среди потомков Вас. Герас. наиболее известны: поэты: А. С. Пушкин, Д. В. Веневитинов, П. А. Козлов, семья Сумароковых-Княжниных, с А. П. Сумароковым во главе, и археолог гр. Ал. Ив. Мусин-Пушкин. Думается, что на основании всех этих данных можно говорить о наследственной передаче если не поэтического таланта, то, во всяком случае, соответствующего темперамента. О женах Приклонских заметим только, что Радиловы происходят от татарского мурзы Льва Тургенева, к потомству которого принадлежал писатель Ив. Серг. Тургенев.

Следующей идет фамилия Головиных, через которую проходит ближайшая линия родства Пушкина с Толстым. К сожалению, мы не можем ничего сказать об ее исконных качествах, унаследованных от родоначальника, крымского князька, грека родом, в 1891 г. явившегося в Россию и получившего здесь весьма нелестное прозвище «ховра» (Хаврония). В следующих поколениях произошло расщепление, и на служебном поприще выделилась только младшая ветвь рода, к которой принадлежали два наиболее известных члена фамилии: первый в России граф, игравший крупную роль при Петре I, – Федор Алексеевич и его двоюродный брат – Иван Михайлович (в родосл. № 65). Не имея соответствующих данных, трудно сказать, что в том и другом было родового головинского и что получено от матери и бабки. Иван Михайлович был любимым «денщиком» Петра I, учился за границей кораблестроению, «но ничему не выучился», как прибавляют позднейшие биографы. По дошедшим до нас рассказам, он рисуется человеком неглупым, находчивым, пожалуй, добродушным, но, что называется, мягкотелым и себе на уме, поэтому отличался он лишь на «всепьянейших соборах», где замещал Зотова в должности «князя-папы». Заманчиво было бы, но не представляется пока возможным утверждать, что он мог прибавить что-либо ценное к наследственному богатству обоих своих знаменитых потомков. Указанное выше расщепление могло произойти под влиянием знатной Рюриковны кж. Холмской. Ее малочисленный, быстро угасший род успел показать примеры воинской и нравственной доблести, а по женской линии она связана с очень интересной фамилией Всеволожских. Если вдуматься в отдельные эпизоды из истории этого рода, можно заметить, как на протяжении более чем 20 поколений общей чертой проходят живость, возбужденность ума, темперамента, воображения. В потомстве другой внучки боярина Ивана Дмитриевича – княжны Патрикеевой – эта черта переплелась с основными свойствами «Патрикеевичей» и несомненно способствовала обеим ветвям ее потомства – кн. Голицыным и Куракиным – приобрести значение культурных возбудителей в среде русской знати.

Нельзя счесть особенно талантливой и ту фамилию, имя которой носил поэт. Правда, старшая ветвь выдвинула несколько исторических имен, давших повод считать род Пушкиных «мятежным», но ни они сами, ни тем более предки поэта, занимавшие скромное служебное положение, не обнаружили признаков государственного ума и выдающихся способностей. Радша-Ростислав-Стефан выехал «из немец» (или из Трансильвании) в Новгород, в 1146 г. находился тиуном (судьей) в Киеве, где в этом году был разгромлен жителями его дом. Сын его, Якун, новгородский посадник, умер в монашестве; внук, Алекса, новгородский боярин, основатель Хутынского монастыря известен как св. чудотворец Варлаам Хутынский. Сын последнего, Гавриил, был боярином при Александре Невском (тоже предке Пушкина) и отличился в Невской битве. Потомство его разделилось на множество фамилий, благодаря обилию прозвищ (ок. 100). Сопоставляя эти меткие и краткие характеристики с историческими данными, мы приходим к заключению, что отличительной чертой Радшевичей является взбалмошность, переходящая от дикости («чорт», «волк», «шарап», т. е. разбой), через малоосмысленную «мятежность» («булгак», отец и сын Пушкины – участники цыклеровского заговора), хитрость, мошенничество, вредное или безвредное пустозвонство (клеветник Никита Пушкин (1753), прозвища [177] «шумиха», «мятел», «бутурля», «хазюк», «лихач», «ногаи», «гулида», «улан», «шавка», «нехорош»), в другую крайность – бестолковость, безвольность, ничтожность («смиреня», «кручина», «курица», «ворон», «корова», «слизень», «сопля», «истома»). Как проявилась эта черта у самого поэта, его прадеда, деда, дяди, отца, брата и племянника, дочери и внучки, известно из биографий.

Разницу можно правдоподобно объяснить влиянием материнских наследственных черт.

Одна из Пушкиных, Мария Алексеевна, по мужу Ганнибал, бабушка поэта по матери, была, по признанию некоторых биографов, женщиной умной, для своего времени образованной, умела занять внука рассказами и в письмах отличалась хорошим слогом. Эти положительные черты можно считать занесенными в род Пушкиных от Ржевских. В потомстве Ивана Ивановича Ржевского (№ 67), пушкинского прапращура, деловитого нежинского воеводы, это не единственное указание на способности и литературные задатки, однако потомки его отличаются не столько глубиной, сколько живостью ума, с увлечением воспринимавшего дух времени с его направлением мысли и культурных интересов; чаще всего они отдавали свои досуги литературе. Такие литераторы по склонности составляют 13 % (37 чел.) мужчин, – 10 % (45 чел.) обоего пола потомков Ивана Ивановича, среди них многие (43 %) занимались стихотворством. Особенно интересными и характерными кажутся нам несколько женских фигур, католичка, мать декабриста, М. А. Свистунова (1788–1866); умная, властная, глава талантливого семейства, кн. Н. П. Голицына, урожд. Чернышева (1741–1837), по преданию послужившая оригиналом для старой графини в «Пиковой даме»; писательница, мистик, женщина «передовых» политических взглядов, кн. З. А. Волконская (1792–1862) и др.

II. Л. Н. ТОЛСТОЙ (таб. II)

Родословная Толстого охватывает гораздо большее количество фамилий; из них можно выделить целую группу повышенных умственных способностей. Таковы: Толстые, Милославские, Салтыковы, Татищевы, Голицыны, Романовы, Шереметевы, Хворостинины, Горбатые-Шуйские, Холмские, Горчаковы, пожалуй, Тучковы и Ртищевы; Звенигородские, Всеволожские, Чаадаевы, семья Потемкиных. В иных случаях можно отметить практицизм, соединенный с бесцеремонным эгоизмом (первые четыре); в других – склонность к отвлеченному мышлению (Звенигородские, Потемкины) или повышение не столько силы, сколько возбудимости и восприимчивости ума (Всеволожские, Чаадаевы). Литературные способности можно признать за Толстыми, Горчаковыми, Голицыными. Мы затронем только те фамилии, влияние которых могло быть ближе и значительнее.

Толстые служили предметом отдельных исследований, и мы постараемся как можно меньше повторять известное читателям «Русского евгенического журнала» по статье Н. П. Чулкова. Явное и быстрое возвышение до того времени незаметного рода литовских выходцев началось с Василия Ивановича Т. прозванием «шарп» (обирало, обдирало), служившего воеводой и благополучно перебегавшего из лагеря в лагерь в Смутное время. Карьера его единственного сына Андрея, отличившегося при обороне Чернигова, помогла женитьбе на Милославской, пятиюродной сестре царицы.

По Соловьеву, «все свидетельства единогласно говорят о способностях Милославских», это – «люди даровитые, деятельные, умевшие приобретать влияние и пользоваться им, люди с легкою нравственностью и неразборчивостью средств». Таким образом, «шарпенки», как звал народ сыновей Андрея Васильевича, от обоих родителей наследовали одинаковые качества и проявили их поэтому с большей силой. Младший и наиболее способный и выдвинувшийся из трех братьев – Петр, родоначальник графской ветви рода, – считается «олицетворением тонкого ума и коварства». Ум и литературные способности, или по крайней мере интерес к искусству и литературным занятиям в частности и в особенности, остались в роду, главным образом в потомстве старшего из двух его сыновей, Ивана. 10 % графов Толстых являются литераторами, в потомстве Ивана их 12 %, а в младшей, очень малочисленной ветви всего 3 % (1 чел.). Браки графов Петра, Ивана и Андрея Толстых несколько даже приглушили фамильные черты, зато кж. Горчакова, по-видимому, не только вернула роду былую деловитость недюжинного ума и литературные наклонности, но внесла и нечто новое. Заметим, что на всем протяжении истории Толстых не было ни одного случая принятия иночества, а в XVIII–XIX вв. религиозность отдельных семей часто оказывается занесенной из других фамилий. Так было, мы думаем, и на этот раз.

Немногочисленную семью потомков кн. Фед. Вас. Горчакова (№ 26) нужно признать далеко не заурядной. Из 39 мужских ее представителей (кн. Г-ых) 4, т. е. 10 %, – литераторы. Живое воображение увлекало их к двум противоположным полюсам. С одной стороны, двоюродный брат гр. Пелагеи Николаевны – известный в свое время член Российской академии, поэт-сатирик и вольнодумец – кн. Дмитрий Петрович (в связи с этим интересно отметить насмешливый ум гр. Николая Ильича). С другой – сестра вольнодумца, кж. Анна, и двоюродная племянница его Федосья Ив. Шипова – инокини, вот почему мы и думаем, что дочери гр. Пел. Ник. унаследовали религиозность через мать от Горчаковых, которые в свою очередь могли получить ее от своей общей прародительницы кж. Татьяны Гр. Морткиной, во инокинях Афанасии. Трезвый ум и деловитость, которая тоже была свойственна гр. Николаю Ильичу Толстому в отличие от отца, проявлялись у Горчаковых различно, заимствуя иногда кое-что от неуравновешенности (брат гр. П. Н. кн. Василий Ник. сослан в Сибирь за подделку векселей), отметим, что из них вышли: военный министр в эпоху 1772–1815 гг. кн. Ал. Ив. государств. канцлер кн. Александр Михайлович и наконец, уже по женской линии, Петр Аркадьевич Столыпин, мать которого кж. Пр. Мих. была внучкой сатирика и четвероюродной сестрой гр. Л. Н. Т. (П. А. Ст. по отцу троюродный брат М. Ю. Лермонтова).

По линии отца любопытно еще родство с Федором Мих. Ртищевым, сделавшим попытку провести в жизнь усвоенную им философию; однако мы ограничимся этим указанием, отчасти потому, что, вопреки категорическим заявлениям Кашкина, считаем сомнительным вопрос, был ли гр. Ив. П. Т. женат на Ртищевой или на кж. Троекуровой.

Переходя к предкам Льва Николаевича по матери, остановимся несколько на той фамилии, под которой дважды замыкается родственное кольцо самого Толстого и которая роднит его с Пушкиным, Самариным и Трубецким, на фамилии князей Одоевских. Основная их черта, выступающая довольно ясно, – мягкость характера.

В духовном облике матери писателя и его брата Николая мягкость проявлялась как «чрезвычайная скромность» и «полное отсутствие осуждения других». Брак кн. Ивана Васильевича, слабохарактерного человека и страстного любителя музыки, с гр. Пр. Ив. Толстой снабдил Одоевских литературной жилкой, достигшей наибольшей силы у двух правнуков князя Ивана: Ал-дра Ив. «дважды» Одоевского (по отцу и по матери) – элегического поэта и декабриста – и Владимира Феодоровича – писателя, философа, общественного деятеля, знатока музыки, умершего в 1869 г. от воспаления мозга, последним в роде своем.

Упомянем, что через Одоевских Толстого связывают отдаленные нити родства с любопытной русской фигурой начала XVII века, князем Ив. Андр. Хворостининым, религиозным вольнодумцем, автором сатиристических сочинений в прозе и «виршах», и с «своеобразным мыслителем» XIX в. Конст. Ник. Леонтьевым, прапрабабушка которого была сестрой историка Вас. Никит. Татищева [178] .

Потомки талантливого литовского узурпатора, князья Патрикеевы, впоследствии Голицыны, известны большим честолюбием и административными способностями, а затем у них довольно резко начинают сказываться впечатлительность, живость, порывистость, происхождение которой мы склонны объяснять родством с Всеволожскими. Эта черта у тех и других находила себе выход в религиозных исканиях, политической борьбе, поэтическом и музыкальном творчестве, любовных похождениях и кутежах и доводила Голицыных до изгнания, ссылки, самоубийства и умопомешательства. Из специальных способностей – литературные выявились у 11 % кн. Голицыных; княжны, по общему правилу, не столько сами проявляли таланты, сколько передавали их своим потомкам, насчитывающим несколько довольно крупных имен. Одна из Голицыных в XVII в. вышла за кн. Трубецкого, и от нее происходят все последующие кн. Трубецкие, по своим качествам представляющие как бы ветвь голицынского дома.

К сожалению, у нас нет никаких данных о кн. Екатерине Дмитриевне Трубецкой, но можно думать, что она получала и передала следующим поколениям толстовские и голицынские литературные задатки. Ее единственная дочь была хорошей рассказчицей и имела склонность к сочинительству. Со стороны кн. Волконских имеются тоже благоприятные показания. Князь Николай Сергеевич, по словам внука, был «одарен тонким эстетическим вкусом», точно так же его двоюродный брат кн. Григорий Семенович и целый ряд других потомков кн. Федора Михайловича. Среди них несколько литераторов, в большинстве своем малозначительных, наиболее известен гр. В. А. Соллогуб. Откуда появились эти эстетизм и литературность, мы затрудняемся определить. За ветвью Волконских, происходящей от кн. Константина Романовича (№ 38), можно лишь признать, пожалуй, несколько возвышающиеся над средним уровнем умственные способности, в целом не особенно значительные. С гораздо большим основанием они могут претендовать на горячность темперамента, зафиксированную и у Марии Николаевны. Эта горячность, вероятно, близка по природе своей тем легким душевным заболеваниям, которые выражались в виде «странностей» упомянутого кн. Григория Семеновича, отца декабриста, его сестры и дочери.

III. П. Я. ЧААДАЕВ (таб. III)

Не решаясь по недостатку данных высказываться о Чаадаевых в целом, мы можем констатировать, что прапрадед П. Я., Иван Иванович, обладал незаурядными способностями, долгой и трудной службой в качестве дипломата и украинского воеводы приобретя звание окольничего и репутацию умного и честного начальника. Его внук, Петр Васильевич, генерал-майор, умер в душевной болезни, именуя себя персидским шахом. Существует мнение, что он симулировал болезнь, дабы спастись от наказания за взятки. Можно предположить, что неуравновешенным был его сын Федор, застрелившийся 37 лет. Два других сына – Иван и Яков – унаследовали от матери толстовский дар речи и немного сочинительствовали. Старший из них – Иван – удостоился быть избранным депутатом в комиссию 1767 г. и мастером масонской ложи в 1775 г. Сыновья Якова Петровича, по матери внуки философа, историка и публициста, кн. М. М. Щербатова, по-видимому, превосходили отца умственными и литературными способностями. Но кн. М. М., человек, по собственному признанию, «гораздо горячего или, лучше сказать, чувствительного нраву», не мог, конечно, смягчить семейной чаадаевской нервозности. Михаил Яковлевич, внешне сдержанный, нелюдимый, замкнутый оригинал, был «подвержен нравственному расстройству» или припадкам меланхолии. Петр Яковлевич жаловался, что «нервическое воображение часто обманывает меня в моих чувствах». В молодости размышления философа-мистика оканчивались иногда галлюцинациями. У деда и внука много общих мыслей, но в то время как первый – преимущественно публицист, философ-общественник, второй – всегда мистик. Разницу эту, вероятно, нужно объяснить родовыми чаадаевскими свойствами, тем более, что идеалистические искания двух других внуков историка ограничивались политикой. Один его внук – декабрист Спиридов, другой – участник «семеновской истории», кн. Иван Дмитриевич Щербатов. Вообще вся семья историка – люди незаурядные, даже талантливые. Этому, наверное, способствовало то, что тесть Михаила Михайловича – кн. Иван Андреевич – был человеком умным, одним из видных представителей рода. Оба они через матерей своих связаны с двумя культурными фамилиями – Кожиными и Паниными.

Для Михаила Михайловича, быть может, не прошло бесследным родство с Волынскими. Известный горячностью, не лишенный способностей, кабинет-министр Арт. Петрович В. был четвероюродным братом кн. Михаила Юрьевича, биография которого свидетельствует о запальчивости в бою. Вообще горячность можно признать родовым свойством Щербатовых, как и большинства фамилий, происходящих от св. кн. Михаила Всеволодовича Черниговского. С другой стороны, князь Иван Андреевич – потомок известных воевод князей Федора Ивановича, Федора Федоровича Волконских; последний выдал дочь свою за Д. Ф. Щербатого (№ 61), видя его любознательность и способности.

Кожиных нельзя назвать людьми блестящих дарований, но их служебная и общественная деятельность, из поколения в поколение, начиная с родоначальника, свидетельствует о способностях, которыми они выгодно отличались от массы заурядных по происхождению дворянских родов. В первых поколениях часты случаи ухода в очаги тогдашней культуры – монастыри, и склонность к религиозной экзальтации. Старший сын Василия «Кожи» известен как св. препод. игумен Макарий Калязинский, а дочь – Кс. В. Гавренева, мать св. препод. игумена Паисия Углицкого. Татьяна Васильевна Кожина, по мужу кн. Сонцова-Засекина, имела еще дочь Марию Семеновну Бестужеву-Рюмину, сын которой, Николай Дмитриевич, был дедом казненного декабриста Михаила Павловича и прадедом историка Константина Николаевича Бестужевых-Рюминых. Внучка кн. Татьяны Васильевны, кн. Евдокия Федоровна С.-З., была за В. Ф. Сухово-Кобылиным, прадедом драматурга Ал-дра Вас. С.-К., и его сестер: писательницы «Евгении Тур» и художницы Софьи Васильевны.

Более сильным, пожалуй, и, во всяком случае, более трезвым «государственным» умом обладали Панины, происходившие, по преданию, из Италии. Никиту Федоровича называют «человеком необыкновенно умным». Его внук, Иван Васильевич, сенатор храбрый воин и муж добродетельный», имел двух сыновей – графов Никиту и Петра, «которые оба прославили имя Паниных в русской истории». Никита пользовался очень большим влиянием и уважением при Екатерине II благодаря своему уму, образованию и сравнительно высоким нравственным достоинствам. Петр был простодушен, но не глуп и довольно честен. Из его потомков известны: сын Никита, внук Виктор, и праправнучка гр. Софья Владимировна, общественная деятельница.

IV. Ю. Ф. САМАРИН (таб. IV)

Юрий Федорович и его не получившие столь громкой известности талантливые братья принадлежали к древнему ничем не выдающемуся роду Самариных. Прапрадед их, Михайло Михайлович, обладал, по-видимому, некоторыми способностями, так как Петр I назначил его членом во вновь учрежденный Сенат. Этот служебный успех можно объяснить полученными от матери, рожд. Паниной, задатками и родственными связями. Род Беклемишевых средний, так сказать, нормальный, по происхождению, уму и нравственным качествам, с незначительными отклонениями в ту или иную сторону.

Естественно поэтому предполагать, что правнук сенатора, Федор Васильевич, д. ст. с., общественный деятель, хороший сельский хозяин и гуманный помещик, «человек замечательного ума и благороднейших качеств душевных», обязан этими качествами главным образом матери. Но за многочисленным родом кн. Мещерских мы пока не вправе утвердить в лучшем случае чего-либо большего, чем некоторая «живость» ума и темперамента. Семья кн. Василия Ивановича (№ 261) является счастливым исключением. Из 35 кн. Мещерских его ближайших потомков (первые 5 колен) – 7 литераторов (20 %). Невольно после этого обращаешься к жене кн. Василия, урожд. гр. Матвеевой, отец и дед которой оставили несколько сочинений по истории. Жена известного своими умом и образованностью боярина Артамона Сергеевича (1) тоже была из семьи, давшей нескольких литераторов, к ней принадлежит по матери своей, рожд. Хомутовой, известный в свое время поэт Иван Иванович Козлов. Другая внучка боярина гр. Мария Андреевна Румянцева также имела талантливое потомство. Князья Барятинские, с своей стороны, могли дать твердость характера и упорство в достижении намеченных целей, что у Самарина могло преобразиться в ту «твердость убеждения», с которой он проповедовал свои идеи. Таким образом, по линии отца мы находим и умственные и литературные способности, только «благороднейшие качества души», как всегда почти в таких случаях, не находят себе достаточного генеалогического обоснования и заставляют выдвигать какую-либо дополнительную гипотезу.

Дед Ю. Ф. Самарина по матери – поэт Юрий Александрович Нелединский-Мелецкий (61) – характеризуется Гербелем как человек очень благородный, умный и образованный. У него в свою очередь обращают на себя внимание родственники матери Панины и прадед кн. Борис Иванович Куракин (23), тогда как малоизученные генеалогически среднедворянские фамилии Нелединских и Талызиных ничем не выделяются. Однако теоретически необходимо и по этой линии предполагать литературные и умственные задатки. Пока за это предложение можно выставить только то, что обе фамилии, начиная с XV века, постепенно вошли в чины и что вторая дочь Ивана Талызина (33) – гр. Евдокия Бестужева-Рюмина была матерью умных, энергичных и честолюбивых интриганов: государственного канцлера гр. Алексея Петровича и главы политического кружка кн. Аграфены Петровны Волконской.

Фамилия Паниных нам знакома, о Куракиных мы тоже упоминали, говоря о Всеволожских. Князья Куракины, быть может, не уступали своим сородичам, кн. Голицыным, в способностях, но им сильно вредила слабохарактерность – вероятно, следствие физической болезненности. Соответствующие указания есть о князьях Григории Семеновиче, Иване Григорьевиче, Борисе Ивановиче и некоторых его потомках. Борис Иванович (23), дипломат, хорошо изучивший политические отношения тогдашней Европы, автор неоконченной «Истории России», автобиографии, «Путевых записок» и множества мелких, малозначительных по содержанию заметок, так описывает свой «темперамент»: «Я же горяч и мокротен, середнего умору, между веселым и флематическим… Я же гипохондрик, замыслив и боязлив», хотя от природы склонен был к веселью и к «чувствам, яко видитца от партикулярных любвей бывших»… Можно согласиться с ним, что от природы он был довольно живого темперамента, но вместе с тем надо признать, что ум его был гибок и восприимчив, но не особенно глубок. В потомстве его по женской линии много литераторов, среди которых две талантливых семьи кн. Голицыных.

Отец Бориса Ивановича (21) умер молодым, поэтому, возможно, не выявил тех способностей, которые мог получить от матери, рожд. Шереметевой. Ее дядя, Василий, отличался красноречием и начитанностью, что не мешало ему, правда, играть очень некрасивую роль в смутное время. Ее брат был способным воеводой, а двоюродный племянник – гр. Борис Петрович – известным сподвижником Петра I в борьбе со шведами.

Первая жена кн. Бориса Куракина была родной сестрой первой супруги Петра, теткой царевича Алексея. Лопухиных Куракин называет людьми злыми, «низкого ума». Можно было бы по всем данным безоговорочно принять это мнение, если бы среди них не было известного масона Ивана Владимировича, своим духовным обликом очень похожего на Ю. Ф. Самарина. Поэтому вопрос о родовых лопухинских свойствах осторожнее оставить открытым.

Менее ценные задатки могла дать другая бабушка Юрия Федоровича – Екатерина Николаевна, урожд. кн. Хованская – «женщина крайне слабая и нервная, очень впечатлительная и увлекающаяся», большая любительница театра. «Природа порывистая, беспокойная, заносящаяся» отличала кн. Хованских, а «невоздержность языка» очень часто навлекала беду. Так было в XVI веке, так оно оставалось и в XIX в., и по отношению к наиболее известному и характерному члену рода метко выражено прозвищем «Тараруй». Носитель его – кн. Иван Андреевич – предводитель стрельцов в 1682 г., вскоре же сложивший голову на плахе, был двоюродным братом кн. Ивана Никитича (№ 29) и по некоторым родословным показан дедом Василия Петровича (№ 43). Теми же качествами обладал род Плещеевых и отчасти кн. Пожарские. Все три рода в целом не выдаются умом.

Салтыковы, как уже указывалось, были люди хитрые, способные и сдержанные, но для Самарина родство с ними вряд ли имело серьезное значение. Равным образом несущественно и не особенно ценно действие шафировской крови. Барон Петр Павлович и его родня, Копиевы и Веселовские, были люди острого ума, покладистой совести и большой ловкости в практических делах. «Живость ума» граничила у них с неуравновешенностью.

IV. С. Н. ТРУБЕЦКОЙ (таб. V) Князь Сергей Николаевич Трубецкой и его брат Евгений тоже общественный деятель и философ, по отцу и по матери находятся в близком родстве с семьей Самариных. Эти линии, упирающиеся в боярина Матвеева, поэта Нелединского и кн. Бориса Куракина, нужно признать наиболее важными в смысле наследственности. Их одних было бы вполне достаточно, но и другие фамилии могли кое-что добавить. Так, кн. Трубецкие – наследники голицынских способностей; родня Сергея Николаевича с Львом Толстым. Кн. Евфимия Григорьевна Урусова, урожд. кн. Щербатова, роднит его с Чаадаевым и имеет среди своих потомков таких деятелей, как гр. П. Д. Киселев, его племянники, известные братья Милютины с детьми, князь П. А. Кропоткин, член Госуд. Думы кн. А. П. Урусов, его двоюродный брат адвокат, защитник Нечаева, кн. А. И. Урусов и другие. Дальним родственником С. Н. является радикальный публицист кн. В. А. Черкасский. Позволительно думать, что татарские мурзы и кавказские князья дали только имя, а способностями своими Урусовы и Черкасский обязаны другим фамилиям. Но можно выставить версию, что потомки вольных, полудиких горцев и степняков, окультивированные к XIX веку европейскими наследственными и внешними влияниями, почувствовали родную стихию в русском общественном, либеральном и, наконец, революционном движении, и этим придать самодовлеющее значение фамилиям этих инородцев.

У кн. Козловских до XVIII века трудно заметить что-либо, кроме горячего нрава, но затем к этому прибавляются «живость ума» и литературность. Брат кн. Татьяны Алексеевны Трубецкой, кн. Федор Алексеевич Козловский, – поэт; из других назовем князя Петра Борисовича, разносторонне одаренного человека, поэта и математика, родным племянником которого был композитор А. С. Даргомыжский.

О Глебовых, предках Трубецкого, Толстого и Пушкина, имеющих в своем роду нескольких поэтов, мы все же не решаемся высказаться положительно.

Прадед Сергея Николаевича, кн. Петр Христианович Витгенштейн, полководец, отличившийся в Отечественную войну 1812 г., «муж характера благороднейшего», представитель одного из древнейших германских родов, имел племянницу, кн. Марию Федоровну Барятинскую, урожденную гр. Келлер. Она известна своей благотворительностью, а ее муж – кн. Иван Иванович (праправнук кн. Федора Юрьевича, см. табл. IV, 110) – занятиями агрономией. Их сын – Александр – фельдмаршал, кавказский герой, дочь гр. Ольга Ивановна Орлова-Давыдова, бабушка близнецов князей Петра и Павла Дмитриевичей Долгоруковых, деятелей кадетской фракции Госуд. Думы. (Они по другим линиям близкие родственники нескольких декабристов и общественных деятелей.)

Фамилия кн. Долгоруковых выдается отчетливостью родового облика, но ввиду дальнего родства ее с кн. С. Н. Трубецким и возможных возражений по поводу того влияния, которое она оказала, мы не будем ради нее выходить из рамок общего краткого плана статьи.

Мать Сергея Николаевича вышла из очень интеллигентной семьи Алексея Александровича Лопухина (30), известного, так же как и его сестры, дружбой с Лермонтовым, и Варвары Александровны, урожд. кн. Оболенской, передающей Сергею Николаевичу основные черты духовного склада своего деда – поэта Ю. А. Нелединского (61). Незаурядна и фамилия кн. Оболенских.

В первых своих поколениях Оболенские с фанатической горячностью и хорошими способностями служили московским князьям. Эти черты в большей или меньшей степени остались во всех ветвях дома Оболенских (кн. Репнины, Лыковы, Щербатовы, Долгоруковы и др.). После гонений, пережитых при Иване Грозном, род, подобно некоторым иным (Колычевы, Муравьевы), заметно сдал. Собственно кн. Оболенские (без двойной фамилии) в течение нескольких поколений занимали скромное служебное положение и чуть не вымерли (из 5–7 человек всех членов в данном колене потомство оставляли 2–4). Но с XXVII колена от Рюрика (к которому принадлежал Петр Александрович, 11) фамилия, как пережившая тяжелый кризис, снова набирается сил, число ее членов начинает увеличиваться (XXVII кол. – 9 ч.; XXVIII – 18; XXIX – 52), и вместе с тем духовный склад ее обнаруживается обновленным и перестроившимся: горячность смягчается, но «живость» ума остается и предопределяет интеллигентность, выразившуюся в литературном творчестве Оболенских; они преимущественно мемуаристы и авторы научных произведений. Среди кн. Оболенских, потомков Петра Александровича, главным образом сыновей и внуков, 9 литераторов (12 % общего числа), среди потомков его троюродного брата, князя Николая Петровича, 6 литераторов (13,6 %), среди прочих князей Оболенских за 11/2 последних века 1 литератор (2 %), в общей сложности по роду Оболенских за XVIII–XIX вв., включая и литераторов, не вошедших в роспись, 21 писатель (11 % общего числа членов рода, живших в это время). Потомки Петра Александровича представляют наиболее выдвинувшуюся службой и способностями ветвь фамилии. Мать П. А., Анна Михайловна Милославская, была правнучкой известных в истории: боярина Ивана Богдановича Милославского (66), думного дьяка Емельяна Игнатьевича Украинцева и «именитого человека» Данилы Ивановича Строгонова (19). Князья Вяземские в целом фамилия заурядная, но с конца XVII века начали постепенно выдвигаться по службе. Брат кн. Екатерины Андреевны был дедом поэта кн. П. А. Вяземского.

VI. П. А. КРОПОТКИН (таб. VI)

Большинство, если только не все, предки Кропоткина принадлежат к фамилиям с беспокойным или живым, легко поддающимся увлечению темпераментом. Способностями своими Петр Алексеевич и брат его Александр, астроном и революционер, застрелившийся в Сибири, обязаны главным образом матери. Но и линия отца не вовсе бесталанна. Прежде всего повторим, что через Урусовых и далее Щербатовых Кропоткин в родстве с несколькими видными общественными деятелями XVIII–XIX веков и философом Чаадаевым.

Обширная фамилия князей Гагариных в целом средняя по уму и скорее живого, чем спокойного темперамента. В XVIII–XIX веках на культурном поприще выступали 3 семьи их, из разных ветвей рода. Одной такой семьей были потомки кн. Ивана Васильевича (155) и его жены Марфы Васильевны, урожд. Поздеевой. По нашему предположению, она была дочерью стольника Василия Матвеевича П., внуком которого является известный масон Осип Алексеевич П. (1742–1820), пострадавший при преследованиях масонства, слывший очень умным человеком, но «со странностями». «Выдающимся масоном» и вместе с тем страстным любителем театра был брат кн. Пр. Ал. Кропоткиной – сенатор князь Иван Алексеевич (1771–1832). Его сыновья и внуки уже менее значительны по своей служебной и общественной деятельности. Двое из них вошли в состав русских литераторов (один – сельский хозяин, другой – мемуарист).

Справедливость требует заметить, что и среди князей Кропоткиных есть несколько литераторов, но родовым их свойством был только беспокойный характер, отмеченный прозвищем родоначальника. Между прочим, потомком кн. Михаила Васильевича (№ 44) является Феликс Феликсович князь Юсупов гр. Сумароков-Эльстон. По линии матери не только родственники, но и прямые предки Петра Алексеевича обладали бунтарским темпераментом и способностями. Мы сочли уместным сделать о ней более подробное сообщение, чем о других фамилиях.

Сулимы XIX века претендовали на происхождение от польского шляхетского рода, но это весьма сомнительно. Достоверно же известно, что родоначальник их Иван Михайлович был атаманом запорожских казаков и в 1635 г., возвращаясь с моря, разорил польскую крепость на Днепре, за что был схвачен и казнен.

Сыновья его перешли в разряд реестровых казаков, выделились из общей массы, и казачья буйственность помешала им умереть мирно. Старшие двое, Степан и «Северин» Ивановичи, во время казачьей смуты 1659 г. убиты сторонниками русской партии. Третьему – Федору (№ 5), полковнику Переяславского полка, – удалось бежать на правый берег Днепра. Здесь в 1664 г. он снова готовит восстание, на этот раз против поляков. Но заговор был раскрыт, главный виновник, Выговский, расстрелян, а Сулима, очевидно, опять скрылся. Однако ему удается выдать дочь за гетманского сына и этим восстановить утраченное положение. Его сын, Иван Федорович (№ 11), генеральный хорунжий (1708–1721), присоединился было к изменившему Мазепе, но быстрое возвращение на службу спасло его от наказания. Тесть его – Леонтий Полуботок (8) – был не столько храбрым казаком, сколько умным и ловким дельцом. Чем более возвышался он по службе, тем усиленнее занимался очень доходным делом – скупкой земель и заселением их крестьянами, не брезгуя при этом никакими средствами. Акты произвола и глухая вражда с Мазепой кончились тем, что в 1691 г. его вместе с сыном Павлом посадили под караул, а «маетности» отобрали. После этого Леонтий сошел со сцены, жена его в 1706 г. приняла иночество, и на смену выступил сын их Павел, человек не робкого десятка, твердого и решительного характера, глава малороссийской старшины в борьбе с наступающей общероссийской государственностью. Выбранный гетманом малороссийским, он скоро возбудил неудовольствие правительства стремлением к самостоятельности и в 1724 г. умер в Петербурге под судом и арестом. Умный и образованный, он интересовался историей Малороссии и вел краткие хронологические записи. Сестра его, Варвара Леонтьевна, была замужем за мазепинцем Федором Ивановичем Мировичем, бежавшим с Мазепой в Турцию и Польшу. Ее дети, Петр и Яков, привлекались к делу дяди Павла Полуботка – в 1724 г., но по юности лет не признаны виновными, а за сочинение приветственных виршей даже определены в Академическую гимназию. При Анне они все же были сосланы в Сибирь, с разрешением поступить на службу, и Яков, по поручению Камчатской экспедиции, производил метеорологические наблюдения. Петр по собственному почину занимался историей. «Сын и внук бунтовщиков», Василий Яковлевич Мирович, составил известный заговор в пользу Иоанна Антоновича и казнен в 1764 г., 31 лет.

Мария Леонтьевна, по-видимому, тоже передала способности отца своим потомкам. Из внуков ее: Аким Семенович – «один из образованнейших людей Украины», автор переводов и записок «в духе просветительной философии», Семен Семенович (№ 20) – переводчик. Жена последнего, кн. М. В. Несвицкая, по всей вероятности была дочерью кн. Василия Федоровича, вице-адмирала и с. – петербургского губернатора, который является единственным, не считая его сына Ивана, крупным чиновником в роду Несвицких.

Николай Семенович (№ 34) приложил свои способности на административном поприще. Личной храбростью и умелым командованием, будучи несколько раз ранен, он отличился в войнах александровского царствования как офицер и боевой генерал, а при Николае I стал генералом администрирующим. В 1881 г. находился в войсках, усмирявших Польшу, в 1832 г. назначен председателем Варшавского верховного уголовного суда, в 1834–1835 гг. был генерал-губернатором сначала Восточной, затем Западной Сибири, «снискал расположение сибиряков» и определен наконец членом военного совета и совета государственного контроля. Одна из его дочерей – кн. Екатерина Кропоткина – более похожа на предшествующих Сулим. Она, по-видимому, увлеклась современными ей умственными течениями и «оставила о себе у крепостных мужа своего самое хорошее воспоминание»… «жалела их». «Очевидно она была передовая женщина: после ее смерти в ее вещах нашли тетради с запрещенной русской поэзией, стихи Лермонтова, поэмы Байрона». В апреле 1846 г. она умерла от чахотки. Мать ее, Елена Яковлевна Репнинская, быть может, передала ей в некоторой степени горячность и способности князей Репниных. Эти качества вызывали у членов знаменитой фамилии «благородство в чувствах», но одновременно и распаляли эти чувства. Сам петровский фельдмаршал, кн. Аникита, был женат 2 раза и имел еще побочных детей. Его сын, Василий, женат был 3 раза, одного из внуков, Петра Ивановича, чудаковатого приверженца масонства, называют отцом радикального публициста И. П. Панина, другого – фельдмаршала. Николая Васильевича, последнего в роде, – отцом польского патриота кн. Адама Чарторыжского. Внуком кн. Н. В. был декабрист кн. С. Г. Волконский.

VII. А. И. ГЕРЦЕН (таб. IV.)

Предков Герцена мы знаем только очень небольшое число, и его родословная может более послужить для постановки, чем для разрешения вопросов наследственности. По линии отца нам известны две фамилии: Яковлевы и князья Мещерские. Бабушка Герцена, кн. Наталья Борисовна, в росписи не вошла, вообще род Мещерских изучен плохо, и можно лишь с некоторым риском предполагать, что это были люди живого темперамента.

Братья Яковлевы (отец и дядя Герцена) считали себя однородцами Романовым, Шереметевым и другим, происходящим от боярина Андрея Кобылы. Яков Захарович (63) и его внук, Иван Петрович, – «хирон», – были деятельными и, по-видимому, способными боярами. Иван Петрович «в 1571 г. заподозрен в отравлении царской невесты Марфы Собакиной и вместе с братом Василием и воеводою Замятней Сабуровым засечен до смерти». Справедливо или нет подозрение, а если справедливо, какими мотивами руководился Иван Петрович, – мы не знаем, но ему все же не делает чести брак по расчету с дочерью мошенника и пролазы дьяка Ф. И. Сукина. Иван Иванович (№ 10) отличился храбростью при защите Москвы от поляков (1619 г.). Происхождение его от боярского рода Яковлевых-Захарьиных хотя и признано, но достоверно не доказано. Сомнение здесь тем более уместно, что поколения сходятся едва-едва, и непонятно, почему не занимал положения, «соответствующего службам предков, Андреян Иванович (№ 12), «вскормник» Федора Лопухина, служивший в дьяках (1661–1677). Его сын, Александр (13), воспитывался в доме Абрама Федоровича Лопухина, откуда поступил на службу подьячим к царевичу Алексею Петровичу, затем в качестве секретаря придворной конторы пользовался большим влиянием. Упоминание о нем в переписке опальных Лопухиных возбудило подозрение, он был привлечен к суду якобы за растрату и хотя оправдался, однако в 1718 г. сослан в Сибирь. Императрица Екатерина I в 1725 г. возвратила и реабилитировала его. Ссылка сильно подействовала на его здоровье и психику, «он стал искать утешения в религии», занялся богословием, и те выписки, которые при этом делал, вновь навлекли на него подозрения. По проискам Феофана Прокоповича он в 1732 г. был арестован и обвинен в составлении подметного письма против Феофана и возглавлении политического заговора. После пыток и пятилетнего заключения ему вынесли приговор: «бить кнутом и сослать в Охотский острог на вечное житье». Воцарение Елизаветы принесло ему амнистию. У него были дочь и два сына: Михаил – «генерал-поручик, член военной коллегии» – и Алексей (16) – 1754 г., член комиссии для составления уложения, а впоследствии президент юстиции-коллегии (1767). Алексей Александрович имел 3 дочерей (в потомстве одной из них интеллигентная семья Голохвастовых; два историка и экономист) и 4 сыновей. Трое дослужились до крупных чинов, четвертый, Иван, рано вышел в отставку и жил в Москве независимым, богатым барином. Все четверо, не имея законных детей, оставили «воспитанников» и «воспитанниц», потомство которых целиком проследить не удалось, но и по имеющимся сведениям три брата – предки литераторов: Иван и Александр семьи Герценов, Петр – дед Татьяны Петровны Кучиной, подруги детства А. И. Герцена, мемуаристки, жены литератора В. В. Пассека; ее внучка – поэтесса и писательница. Из Герценов только сам Александр Иванович обнаружил склонность к художественному творчеству, его сыновья и внуки работали на научном поприще, поэтому можно думать, что Яковлевы не имели специально литературных, но лишь общие умственные способности, которых за ними нельзя отрицать. По мнению некоторых биографов, Герцен складом ума и темперамента почти целиком напоминал отца, у которого «мы видим сильную наклонность к иронии, скептицизм, дошедший до отрицания всего, кроме конвенансов, властолюбие, а главное «капризность характера». То, чем отличался Герцен от отца, можно приписать сильнее выразившемуся в нем влиянию Мещерских и найти у его дяди Льва Алексеевича, добродушного, суетливого человека, оживленного собеседника, по характеру напоминающего дядю А. С. Пушкина – Василия Львовича.

Таким образом, быть может, вопреки справедливости, можно свести на нет влияние матери, штутгардтской немки, увезенной в Россию Иваном Алексеевичем, прошлое и родословная которой совершенно не выяснены. Характер ее, по-видимому, был мягкий. Отметим, что две дочери Герцена унаследовали вполне его черты и были также детьми своего времени, как их отец и дед. Наталия Александровна Герцен страдала душевной болезнью, до и после которой была близка к русским революционерам-эмигрантам, в том числе к Бакунину и Нечаеву, и состояла одно время членом их организации. Лиза Огарева, внебрачная дочь Герцена, покончила с собой, обвязав лицо хлороформированной ватой.

Мы коснулись только наиболее интересных фамилий, отбросив те, которые или не дают достаточного материала для суждения о них, или представляются заурядными, или наконец находятся в слишком отдаленном родстве с теми 7 лицами, которым посвящен наш очерк.

Ввиду краткости статьи нам не кажется необходимым перечислять все источники; главнейшие из них были «История России» Соловьева, различные родословные сборники и словари.

Должен выразить благодарность Б. Л. Модзалевскому и А. А. Сиверсу за любезное содействие в отыскании источников печатных и рукописных.

Предки и потомки академика Карла-Эрнста Бэра{19} [179] Ю. А. Нелидов и Н. К. Эссен

Все значение предлагаемой ниже родословной заключается в том, что этот генеалогический материал относится к такому выдающемуся человеку, каким был академик Карл-Эрнст Бэр.

Подобного рода материал не надлежит исследовать в отдельности, так как при таком рассмотрении может на первый взгляд показаться, что он не содержит в себе особо ценных с генетической точки зрения данных. Такого рода генеалогии должны быть подвергнуты самому тщательному сравнительному изучению, что, разумеется, возможно будет только тогда, когда в распоряжении генетики будет целый ряд родословных выдающихся людей. На основании такого богатого статистического материала и генетика и евгеника, несомненно, в состоянии будут сделать много ценных выводов.

По семейным преданиям, Бэры родом из епископства Оснабрюкского в Вестфалии. Переселение в Прибалтийский край родоначальника эстляндской ветви – Генриха Бэра должно быть отнесено к XVI в., – уже в 1600 г. сын его состоял членом Большой гильдии г. Риги. Правнук его Андреас уже переселился в Эстляндию и обосновался в г. Ревеле, женившись на местной уроженке. Первые четыре поколения Бэров – люди торговые, купцы, члены и старейшины Больших гильдий г.г. Риги и Ревеля; они, попутно, занимаются также и арендой недвижимой собственности. Уже праправнук родоначальника, тоже Генрих, порывает с торговлей. Он вотчинник нескольких имений, военный, служит сначала в шведских, а затем в польских войсках. В 1719 г. император Франц I возводит его в дворянское Священно-римской империи достоинство. Сыновья его Генрих-Иоганн и Андреас Магнус вносятся в 1768 г. в Эстляндский матрикул. Сын старшего из них, отец академика, Магнус-Иоганн, – собственник нескольких незначительных имений (владел в общей сложности 263 душами); он сначала был военным, вышел в отставку с чином поручика и впоследствии служил по выборам в местных учреждениях, с 1815 по 1818 г. был эстляндским губернским предводителем дворянства.

Браки первых трех поколений Бэров заключались в бюргерских, купеческих семьях Риги и Ревеля; последующие поколения женились на дочерях местных дворян-землевладельцев.

Прабабка К.-Э. Бэра, жена Генриха Б., была рожденная ф. – Вальдек. Вальдеки – старинный германский дворянский род, восходящий до XIII в. Род этот имеет несколько ветвей; к какой именно из ветвей принадлежал отец Анны-Магдалины Б., – Кристоф-Рейнгольд ф. – Вальдек, установить не удалось. Вообще все сведения о Вальдеках в Эстляндии ограничиваются пока лишь скудными данными об упомянутом Кристофе-Райнгольде, который был майором и маннрихтером. Бабка К.-Э. Бэра, жена Генриха-Иоганна Б., была рожденная ф. – Фрейман. Фрейманы – местные лифляндские дворяне-землевладельцы. Род этот сравнительно не очень старый: первый из них – Иоганн Ф., возведен был в дворянское достоинство шведским королем Карлом Х! в 1666 г.

Мать К.-Э. Бэра, Юлиана-Луиза, рожденная Бэр, приходилась своему мужу двоюродной сестрой.

Бабка К.-Э. Бэра с материнской стороны была рожденная ф. Врангель. Врангели – очень старинный германский дворянский род, уже в XIII в. обосновавшийся в Прибалтийском крае. Многие из Врангелей были на шведской службе и впоследствии переселились в Швецию. Ветвь, к которой принадлежала бабка академика, была местная эстляндская, владевшая несколькими старинными вотчинами в крае.

Насколько можно судить по прилагаемой таблице предков, кровь К.-Э. Бэра была, в племенном отношении, замечательно однородна. Предки академика, в подавляющем числе, чисто германского происхождения; если и есть некоторая примесь иной крови, то разве только родственной германской – скандинавской, чрез некоторые из шведских браков Врангелей. Таблица эта, во всяком случае, не обнаруживает ни одной капли крови славянской, финской или латинской. Огромное большинство предков – местные дворяне-землевладельцы, служившие по выборам в местных учреждениях, или же военные. Со стороны первых поколений Бэров мы имеем местных бюргеров, людей торговых, также германского происхождения.

В родословной К.-Э. Бэра с генетической точки зрения наиболее интересным является брак его родителей, бывших в двоюродном между собою родстве [180] . Очевидно, Магнус-Иоганн и Юлиана-Луиза Бэр наследовали сами одни лишь положительные свойства, так как родственный брак их не имел никаких отрицательных последствий, что и отмечает сам академик в своей автобиографии. Все десять детей их были вполне здоровыми, нормальными и не имели никаких внешних недостатков. Дети эти, за исключением 3 умерших малолетними [181] , отличались особым долголетием: средний возраст для остальных – 62 г. 10 м.

Долговечность, по-видимому, является одним из наследственных свойств рода Бэр. Вопрос о наследственности «предрасположения к долгой жизни» наиболее подробно разработан проф. Р. Пёрлем (Raymond Pearl) в гл. VI его труда «The Biology of Death». К сожалению, Пёрль ограничился за отсутствием соответствующего статистического материала изучением корреляции между возрастами двух только поколений (родителей и их детей) и не ввел третьего поколения дедов и бабок; выводы его, в таком случае, были бы, вероятно, несколько иные. Есть некоторые основания предполагать, что наследование долговечности особо резко выявляется через поколение и преимущественно по женской линии. В этом именно отношении родословная Бэр особенно показательна.

Первый из Бэров, о ком мы имеем документальные данные, что он прожил свыше 80 л., был Андреас Б. (№ 3), он родился в 1627 г. XII. 1 и умер в 1708 г. 1. 29. К сожалению, сведения наши о первых поколениях рода ограничиваются предками академика, и, следовательно, нам неизвестно, были ли у Андреаса Б. дочери. Если у него были дочери, имевшие потомство, то есть некоторое основание предполагать, что среди внуков его по женской линии были также прожившие свыше 80 л. Я позволяю себе высказать это предположение на том именно основании, что через поколение ниже, т. е. в V пок, долговечность эта особенно резко проявилась как раз по женским линиям. У двух внуков (III пок.) Андреаса Б. было 12 дочерей (IV пок.); из этого числа 3 умерли малолетними, о 2 вообще нет никаких сведений, 1 умерла незамужней, 1 была замужем, но осталась бездетной, 2 были замужем, но о потомстве их нет никаких данных, таким образом, остаются 3, которые были замужем и возраст потомства которых нам точно известен, – у всех трех из них были дети, прожившие свыше 80 л. У Елены Елизаветы Даннерстерн (№ 14) из 6 детей одна дочь прожила 84 г., а другая 94 г. 5 м.: у Евы Маргариты Врангель (№ 23) из 3 детей одна дочь умерла 81 г. 8 м.; у Юлианы Луизы Бэр (№ 29) из 10 детей один сын (академик) прожил 84 г. 9 м. Наследовав, вследствие родственного брака родителей, долговечность с двух сторон, сам К.-Э. Бэр передал предрасположение к долгой жизни своему потомству [182] : исключив одного сына, умершего в малолетстве, и другого, умершего от тифа в возрасте 20 л., – средний возраст остальных 4 детей равен 65 л. 9 м., причем один сын прожил 87 л. 10 м. Среди внуков многие еще живы, и некоторым из них далеко за 70 л.

В заключение считаю долгом выразить мою глубокую признательность А. А. Сиверсу, без содействия которого я не мог бы составить настоящую родословную, и В. К. Лукомскому, руководившему моими изысканиями в Гербовом музее Центроархива.

Ю. А. Н.

Предки академика К.-Э. Бэра

I

1. Бэр Карл-Эрнст Максимович. Р. 1792. II. 17. Академик. Ум. 1876 XI. 16

II

2. Бэр Магнус-Иоганн. Р. 1765 V. 24. Вотчинник им. Пип, Селли и Лассила (263 душ.) Поручик. Асессор Мангерихта (1799–1802), манрихтер (1806); эстляндский губернск. предводитель дворянства (1815–1818). Ландрат. Ум. 1825. VIII. 19.

3. Бэр Юлиана Луиза (с 1787. II. 19.) Р. 1764. III. 15. Ум. 1820. X. 25.

III

4. Бэр Генрих-Иоганн. Р. 1723. IV. 1. Вотчинник им. Селли и Лассила. Надвор. совет. Погреб. 1776. II. 12.

5. Фрейман Анна-Луиза (с 1758. X. 14).

6. Бэр Андреас-Магнус. Р. ок. 1727 г. Вотчинник им. Фональ; капитан Черниговск. пехот. п., впоследст. отставн. майор. Ум. 1787. V. 20 в возр. 601/2 л.

7. Врангель Маргарита-Иоганна (с 1752. I. 30).

IV

8. Бэр Генрих. Р. 1688. II. 6. Вотчинник им. Фональ, Лассила, Сутлейн и Сонорм. Корнет шведской служб., впоследст. лейтенант польск. войск. Погр. 1751. III. 28.

9. Вальдек Анна-Магдалина. Р. 1692. IX. 11. Ум. 1731. IX. 10.

10. Фрейман Карл-Иоганн. Р. ок. 1697. Вотчинник им. Альт-Нурси. Ассесор Дерптск. ландгерихта. Ум. 1757 г.

11. Рейтц Анна-Xристина. Р. 1703. Ум. 1755.

12. Бэр Генрих. См. № 8.

13. Вальдек Анна-Магдалина. См. № 9.

14. Врангель Карл-Густав. Р. 1675. XI. 9. Вотчинник им. Кендес и Куркюль. Ротмистр шведск. служ. Манрихтер. Ум. до 1760 г.

15. Курсель Маргарита-Елена (с 1723. VII. 30). Р. 1699. VIII. 5. Ум. 1766. X.

16. Бэр Андреас. Р. 1627. XII. 1. Каufgesellе. Бюргер г. Ревеля. Старейшина Большой гильдии. Ум. 1708. I. 29.

17. Неддергоф Гердрута-Агнета (с 1676. VIII. 8). Р. 1659. Погр. 1698. I. 10.

18. Вальдек Кристоф-Рейнгольд. Р. 1661. Майор и манрихтер. Ум. 1739. VIII. 8.

19. Гельмерсен фон-Барбара Христина.

20. Фрейман Карл-Отто. Полковник и ландрат. Ум. 1729 г.

21. Ротгаузен Екатерина-Елизавета. Ум. 1700 г.

22. Рейтц Георгий-Фридрих.

23. Граве Урсула-Елизавета.

24. Бэр Андреас. См. № 16.

25. Педдергоф Гердрута-Агнета. См. № 17.

26. Вальдек Кристоф-Рейнгольд. См. № 18.

27. Гельмерсен ф. Барбара Христина.

28. Врангель Карл. Р. 1613. IV. 17. Вотчинник им. Кендес, Заус и Майдель. Капитан шведск. служ. Хакенрихтер и ландрат. Ум. 1719. X. 2/13.

29. Галле Барбара-Христина (с 1669. X. 24). Р. 1649. IX. 11. Ум. 1705. III.7/18.

30. Курсель Кристоф-Фридрих. Капитан.

31. Врангель Мария-Юлиана (с 1697. X. 7).

VI

32. Бэр Генрих. Civis Rigensis. Купец. Арендатор вотчины Тестама. Ум. 1660 г. IV.

33. Койе Урсула. Ум. 1660 г.

34. Неддергоф Генрих. Бюргер г. Ревеля. Старейшина Большой гильдии.

35. Поортен Катерина.

36. Вальдек Христофер Рейнгольд.

37. Тизенгаузен Елизавета.

38. Гельмерсен Бенедикт Андреас. Р. 1642. IX. 17. Ум. 1701. III. 27.

39. Мейер ф. – Гюльденфельд. Анна. Ум. 1710.

40. Фрейман Иоганн. Вотчинник им. Нурси. Ландрат.

41. N. N.

42. Ротгаузен Иохим. Р. 1634. Ум. 1683.

43. Гельмерсен Вендула. Р. 1629. Ум. 1703.

44. Рейтц N. N.

45. Гюнтерберг N. N.

46. Граве Каснар.

47. Дрейлинг Катерина.

48. Бэр Генрих. См. № 32.

49. Койе Урсула. См. № 33.

50. Неддергоф Генрих. См. № 34.

51. Поортен Катерина. См. № 35.

52. Вальдек. См. № 36.

53. См. № 37.

54. См. № 38.

55. См. № 39.

56. Врангель Юрген. Вотчинник им. Заус и Хюер. Капитан. Асессор Маннгерихта и Бурггерихта. Ум. 1657 от чумы.

57. Нейкирх Анна-Елизавета (с 1626. I. 28). Ум. 1657. VII. 2 от чумы.

58. Галле Иоганн. Ген. – лейт. шведской службы.

59. Браксль Гертруда.

60. Курсель.

61. Гунинггаузен Маргарита-Елизавета.

62. Врангель Иоганн Дитрих. Вотчинник им. Реефср. Лейтенант. Ум. до 1627 г.

63. Вольфельт Анна-Маргарита. Ум. 1629. VIII. 28.

ПОКОЛЕННАЯ РОСПИСЬ РОДА БЭР (Baer)

I

1. Генрих Бэр 1. Сын ревельского бюргера и купца, родившегося в Вестфалии. Р. в Ревеле. Бюргер, купец, член Большой гильдии г. Риги (1600 г.). Ж. Анна-Паль. Р. 1570. IX. 19 в Риге. Дочь Мартина Паль (Р. в Риге. Ум. 1579. II. 10) от брака его с Гертрудой Ригсман (Р. 1546 г. Ум. 1621 г.).

II

2. Генрих Старший 1. Р. в Риге Qvis Rigensis – 1624. V. 28. Купец г. Риги. Арендатор, вотч. Тестама. Ум. 1660. IV. в Тестама.

Ж. (с 1624 г. в Риге). Урсула Койе. Р. в Риге. Ум. в 1600. Дочь Андреаса Койе (Р. в. Эльбинге. Ум. в Риге. 1606. VI. 9) от брака его с Анной Ригеман (Р. в Риге).

III

3. Андреас 2. Р. в Риге 1627. XII. 1. Kaufgeselle в Риге. Бюргер г. Ревеля – 1666. IX 28. Старейшина Большой гильдии г. Ревеля. (1690.) Погр. в Ревеле 1708. I. 29. Ж. 1-я с 1666. X. 1 Маргарета Стральборн.

Ж. II. (с 1676. VIII. 8). Гердрута-Агнета Ниддсргоф. Р. 1659. Погр. в Ревеле 1698. I. 10. Дочь Генриха Ниддоргофа (Р. в Риге, бюргер г. Ревеля – 1659. VI. 14. Старейшина Большой гильдии г. Ревеля) от брака его с Катериной Поортен.

IV

4. Генрих 3. Крещ. в Ревеле 1688. II. 11. Вотчинник им. Фональ, Лассила, Сутлем и Сонорм. Корнет шведской службы, впоследствии польский лейтенант. Возведен императ. Францем I, 1749. XI. 30 в дворянское Священно-римской империи достоинство с прибавкой «Edler von Huthorn». Погр. в Ревеле 1751. III. 28.

Ж. I. (с 1719. VI. 18) Анна-Магдалина ф. – Вальдек. Р. 1692. IX. 11. Ум. 1731. IX. 10. Дочь майора и манрихтера Кристофа-Рейнгольда ф. – Вальдека (Р. в 1661 г. Ум. 1739. VIII. 8 в Фонале) от брака его с Барбарой Христиной ф. – Гельмерсен.

Ж. II. Гердрута-Доротея ф. – Врангель [183] .

V

5. Карл-Рейнгольд 4. Р. от I брака 1720. XII. 10. Крещ. XII. 19.

6. Генрих-Иоганн 4. Р. от I брака 1723. IV. 1. Крещ. IV. 11. Надвор. сов. Вотчинник им. Селли и Лассила, купил им. Пип. По его и брата его Андреаса-Магнуса прошению род Бэров внесен 1768. I. 24 в Эстляндский матрикул (№ 145). Погр. 1776. П. 12.

Ж. с 1758. X. 14 Анна-Луиза. ф. – Фрейман. Дочь ассесора Дерптского ландгерихта, вотчинника Альт-Нурси Карла-Иоганна ф.-Ф. (Ум. 1757) от брака его с Анной-Христиной ф. – Рейтц (Р. 1703. Ум. 1755).

7. Гертруда-Магдалина 4. Р. от I брака ок. 1725 г. Погреб. 1726. IV. 24.

8. Андреас-Магнус 4. Р. от I брака ок. 1727 г. Капитан Черниговского пех. полка, впослед. отставн. майор, вотчинник им. Фональ. Внесен 1768. I. 24 вместе с братом (№ 6) в Эстляндский матрикул (№ 145). Ум. 1787. V. 20. Ж. (с 1752. I. 30) Маргарита-Иоганна ф. – Врангель. Дочь хакенрихтера Карла-Густава ф.-В. (Р. в Ревеле 1675. XI. 5, ротмистр шведской службы, служил в Остроготск. кав. п.) от брака его (с 1723). VII. 30) с Маргаритой-Еленой ф. – Курсель (Р. 1699. VIII. 5. Ум. в 1766).

9. Фабиан-Вильгельм, сын от I брака. 4.

10. Елена-Доротея 4. От II брака. Ум. 1763.

М. I (с 1750. VI. 25) Беренд-Иоганн ф. – Курсель. Маннрихтер, вотчинник им. Коиль. Р. 1727. IX. 24. Ум. 1759. IX. 20. Сын Кристофа-Энгельбрсхта ф.-К. (Р. 1685. IV. 10. Ум. 1756. IV. 10) от брака его с Гертрудой ф. – Тизенгаузен (Ум. 1742. I. 16).

М. II. (с 1762. XI. 4) Фридрих-Адольф ф. – Розен. Полков. нидерландск. службы.

11. Карл-Рейнгольд 4. Р. от II брака 1735. I. 23. Погр. 1759. II. 12.

12. Анна-Кристина 4. Р. от II брака 1737. IX. 2. Ум. 1740. IV. 4.

VI

13. Анна-Гертруда 6. Р. 1760. VII. 3. Ум. 1817. XII. 20.

14. Елена-Елизавета.

Р. 1762. V. 11. Ум. 1832. IV. 25.

М. капитан, впоследствии майор, Эрнст-Густав ф. – Даннерстерн, сын Даниеля ф. – Д., вотчинника им. Вюрцен, на остр. Эзеле от брака его с Генрикой-Вильгельминой ф. – Транзее.

15. Карл-Генрих 6. Р. 1763. IX. 11. Вотчинник им. Лассила. Майор на службе одного из мелких германских дворов. Ум. 1814. VII. 28 в Ревеле. Погреб. VIII. 28. Ж. Баронесса Эрнестина Каролина ф. – Канне.

16. Магнус-Иоганн 6. Р. 1765. V. 24. Вотчинник им. Пип, Селли и Лассила (263 души). Поручик, асессор Маннгерихта (1799–1802). Маннрихтер (1806). Эстляндский губ. предводит. дворян. (1815–1818). Эстляндск. ландрат. Ум. в Кенигсберге 1825. VIII. 19.

Ж. (с 1787. II. 19) Юлиана Луиза ф. – Бэр (см. № 29).

17. Адольф-Рейнгольд 6 Р. 1766. XII. 18. Ум. 1769. V. 2. Погр. V. 6.

18. Генрика-Ловиза 6 Р. 1768. VI. 5.

19. Якоб-Людвиг 6 Р. 1769. IX. 18.

20. Отто-Фридрих 6 Р. 1771. V. 17. Погр. 1775. VIII. 18.

21. Иоганна-Юлиана 6 Р. 1772. VIII. 16. Погр. 1775. VIII. 18.

22. Вендула-Доротеа-Каролина 6 Р. 1773. XI. 30. Погр. 1775. VII. 11.

23. Ева-Маргарита 6 Р. 1775. VI. 3. Ум. 1818. XII. 2. М. с 1799. IV. 22. Якоб Иоганн ф. – Врангель. Р. 1768. 1. 21. отставн. капитан., асессор Маннгерихта. Ум. 1810. V. 20. Сын капитана русск. служ. Бернарда Якоба ф. – В. (Р. 1730. VIII. 30) от брака его с Якобиной-Юлианой ф. – Фрейман.

24. Маргарита-Магдалина 8. Р. 1752. XI. 30. Ум. 1812. XI. 27.

М. (с 1779. VI или VII) Карл-Фридрих ф. – Врангель. Поручик и асессор. Сын Карла-Фридриха ф. – Врангеля от брака его с Фредерикой ф. – Дельвиг.

25. Анна-Юлиана 8. Р. 1754. I. 7. Ум. 1754. VIII. 13.

26. Иоганна-Елизавета 8. Р. 1755. Ум. 1818. V. 12. Девица.

27. Барбара-Августа-Елена 8. Р. 1757. VIII. (?) 24.

28. Генрих-Магнус 8. Р. 1759. X. 8.

29. Юлиана-Луиза 8. Р. 1764. III. 15. Ум. 1820. X. 25.

М. (с 1787. II. 19). Магнус-Иоганн ф. – Бэр. (см. № 16).

30. Елена-Доротеа 8. Р. 1765. III. 15. Ум. 1812. IX. 7.

М. (с 1784. VI. 4), майор Адам-Фридрих ф. – Гельфрейх.

31. Анна-София 8. Р. 1766. VII. 4. Ум. 1831. II. 22.

М. (с 1783. IX. 15) Якоб-Генрих ф. – Вейраух.

VII

32. Луиза-Шарлотта 16. Р. 1787. XII. 20. Ум. вдовой 1862. XI. 5.

М. (с 1802. XII. 17) Карл-Самуил ф. – Гагеман. Оберфорстмейст. Кол. сов.

33. Людвиг-Генрих-Магнус 16. Р. 1789. II. 9. Ум. 1834. I. 1/13. бездетным.

Ж. (с 1817. IX. 29) Анна-Августа София Арвелиус. Р. 1795. I. 8.

Ум. 1861. IX. 23.

34. Фридрих-Вильгельм 16. Р. ок. 1791 г. Ум. ок. 1794.

35. Карл-Эрнст (Карл Максимович) 16. Р. 1792 г. II. 17 в Пипе, окончил Ritter– und Domschule в Ревеле в 1810 и поступил на медицинский факультет Дерптского универ. с IX. 1812 по II. 1813. Командирован был в Ригу для пользования больных во время осады. Окончил Дерпт. унив. со степенью доктора медиц. в 1814 г. Прозектор при Кенигсберг. универ. 1817 г. Экстраорд., а затем орд. проф. зоологии при Кенигсберг. универ. 1819 г., избран чл. корресп. Росс. акад. наук 1826. XII. 29. Избран ордин. академиком РАН по части зоологии 1828. IV. 9; определ. директ., зоологич. музея А. Н. 1830. I. 13. По прошению уволен от службы в А. Н. 1830. XI. 4. С 1831 г. по 1834 вновь в Кенигсберг. универ. проф. зоологии. Вторично избран ординар. академ. по части зоологии 1834. IV. 11. Ординар. професс. СПб. Мед. – хирург. академии с 1841. VI. 20 по 1852. XI. 12; уволен от служ. в Акад. с причисл. к Мин. народ. просв. 1862. X. 25. Избран в почетн. члены Академии в 1864 г. Ум. в Дерпте 1876. XI. 16.

Ж. (с 1819/20 XII. 20. I. 1.) в Кенигсберге Августа (Ивановна) ф. – Медем.

Р. 1792. VIII. 7/8. Ум. в СПб., 1864. III. 15.

36. Юлиус-Магнус 16. Р. 1793. IV. Ум. малолетним.

37. Андреас-Йоганн-Густав 16. Р. 1796. II. 7. Служил в военн, служ., принимал участие в войне 1812 г. Впоследств. Колл. асесс. Ум. 1856. VII. 7. холостым.

38. Елена-Юлиана 16. Р. 1798 г. Ум. 1834. V. 25.

39. Каролина Эмилия 16. Р. 1799. VI. 11. Ум. в СПб., 1866. VII. 1.

40. Александр-Эдуард 16. Р. 1801. Крещ. V. 4. Ум. 1802. Погр. III. 2.

41. Ефрозина-Аделина.

Р. 1806. III. 20. Ум. 1879. IX. Девица.

VIII

42. Магнус-Людвиг-Конрад 35. Р. в Кенигсберге 1820. XI. 3. Ум. там же 1828. X. 28.

43. Карл-Юлиус-Фридрих 35. Р. в Кенигсберге 1822. II. 9/21. Окончил Ritter– und Domschule в Ревеле. Студ. медицин. факульт. Дерптск. унив. Ум. в Дерпте 1843. III. 30 от тифа.

44. Август Эмерих 35. Р. в Кенигсберге ок. 1824. Учился в Ritter– und Domschule в Ревеле, и 1840 поступ. в Морск. учил.; 1844. VIII. 9 произв. в мичманы; 1850. IV. 23 лейтенант 1858. X. 20 назнач. Чинов. особ. поруч. при Кораблестроительн. д-те с исправл. обязанн. вице-директора. 1859. IX. 8 капит-лейтен. 1863. IV. 20. старш. помощ. капитана над Петербург. портом; 1866. I. 1. капитан 2 р.; 1870 I. 1 капит. 1 р.; 1875. I. 6 произ. в ген. – майоры и уволен от службы. Ум. 1891. II. 10/22. Ж. (с 1868) Александрина-Анна ф. – Насакин, вдова его брата Германа-Теодора (см. № 47).

45. Александр-Андреас-Эрнст 35. Р. в Кенигсберге 1826. IV. 10. Первонач. образов. получ. в частн. учил в Койке. Окончил Ritter– und Domschule в Ревеле в 1844 г.; оконч. Дерптск. универ. со степенью кандид. прав. в 1810 г. Владел. им. Лассила и Пип. Ассесор уездн. суда (1860–1868), депутат дворянств., ландрат с 1688 г. Ум. в Реннике 1914. II. 25.

Ж. (с 1854. II. 9) Цецилия Наталия Паулина Вильгельмина ф. – Стакельберг. Р. ок. 1833. X. 18. Ум. в. им. Пип после операции 1881. XII. 9. Дочь Карла Ф.-С. влад. им. Клейн-Руде от брака его с Еленой-Генриеттой ф. – Мореншильд.

46. Мария-Юлиана 30. Р. в Кенигсберге ок. 1828. II. 7. Ум. 1900. III. 16.

М. (с 1850. II. 24) Карл ф. – Лингеп. Р. 1817. VII. 18. Доктор медицины, старшй врач больн. Марии-Магдалины в СПб., Тайн. сов. Ум. 1896. II. 21. Сын Магнуса ф.-Л. (Р. 1791. XI. 10. Ум. 1865. I. 4) от брака его с Марией Вистингаузен (Р. 1795. Ум. 1800). Потомство М.-Ю. ф. – Линген. см. прилож. I.

47. Герман-Теодор 35. Р. в Кенигсберге и 1829 Vffl. 30. Ум. 1866. VIII. 10.

Ж. (с 1860. VII. 15. в Валлкюлль) Анна Александрина ф. – Насакин. Р. в Валлкюль 1841. VI. 20. Во 2-м браке за Августом-Эммерихом ф. Бэр (см. № 44). Дочь ген. – майора Густава ф.-Н. от брака его с баронессой Элиной-Адельгейдой ф. – Клоссен.

IX

48. Карл-Альфред 45. Р. 1855. I. 8. в Пипе. Окончил Ritter– und Domschule в Ревеле в 1874 г. Окончил юридич. факульт. Дерптс. унив. в 1880 г. Сельский хозяин, арендатор им. Сомпе, влад. им. Репник. Хакенрихтер в Аллентакене (1886–1887). Ж. баронесса Катерина Германовна Розен. Дочь сенатора, тайн. сов. бар. Германа Розена от брака его с Катериной ф. – Миллер. Оба живы в 1927.

49. Александр-Рейнгольд 45. Р. 1856. XII. 19. в Пипе. Окончил Ritter– und Domschule в Ревеле в 1876. Окончил экономич. факульт. Дерпт. унив. в 1881 со степ. дейст. студ. Сельский хозяин на ост. Эзеле, арендатор казенн, им. Гроссенгоф. Орднунгсгерихт-адъюнкт (168-1858). Ум. 1917. IX. И.

Ж. Баронесса Дагмара-Елена-Буксгевден. Р. 1864. IX. 19. Ум. 1908. VIII. 4.

50. Карл-Вольдемар-Фердинанд-Александр 45. Р. 1859. III. 28. Учился в Ritter– und Domschule в Ревеле, не окончил по болезни. Ум. 1877. IX. 21.

51. Констанс-Алина-Августа 45. Р. 1860. XII. 11. Жива в 1927. Девица.

52. Эрнст Август 45. Р. 1863. I. 17. Учился в Ritter– und Domschule в Ревеле, затем в пригот. к Политехникуму училище в Риге, студент экономич. отдел. политехникума с 1883–1886 г. Сельск. хоз. в Лифляндии (Тормагоф) и арендатор им. Миллу и Кабиль на ост. Эзеле.

Ж. I (с 1892. V. 3) Гертруда Каролина Юлия Мария ф. – Гартен. Р. 1871. IV. 15. Ум. 1902. IV. 2, дочь д-ра мед. Морица ф. – Гартен от брака с Лойдой ф. – Регекампф.

Ж. II (с 1905. VII. 16) бар. Габриела Елизавета Луиза Стакельберг. Р. 1882. X. 1, дочь от ландрата бар. Ганса-Карла-Густава Стакельберга от брака его с Марией ф. – Бурмейстер.

53. Вольдемар-Магнус 40. Р. 1866. X. 21. Уч. в Дерптск. унив. 1887–1889; д-р медицины. Ум. 1898. V. 5. Холостой.

54. Фердинанд-Вильгельм 45 Р. 1868. XI. 15.

Ж. (с 1903. IV. 23) Варвара Валерьяновна Татаринова. Р. 1868. I. 23, дочь тайн. сов. Валерьяна Т. от брака его с кн. Поликсеной Гагариной.

55. Конрад-Карл-Сесиль 45. Р. 1879. III. 9.

Ж. ф. – Гап.

Жив с женой и детьми (имена неизвестны) в Германии.

56. Карл-Эрнст-Густав 47. Р. 1861. VIII. 8, вышел 1883. VII. 1 из русского подданства, саксонский офицер.

57. Герман-Август 47. Р. 1862. IX. 7. Ум. 1863. III. 10.

58. Каролина-Александрина 47. Р. 1864. V. 6. Вышла 1887. XII. 25 из русского подданства. Жива в 1927. Девица.

59. Гермина-Елизавета-Мария 47. Р. 1866. IX. 13. Вышла 1887. XII. 25 из русского подданства. Жива в 1927. Девица.

X

60. Герман-Карл-Эрнст 48. Р. 1888. XII. 14.

61. Генрих-Александр 48. Р. 1891. I. 13. Пастор в Германии, жив в 1927.

62. Катерина 48. Девица. Жива в 1927.

63. Карл-Эрнст-Александр 49. Р. 1836. XII. 30.

64. Александр-Альфред-Фердинанд 49. Р. 1888. V. 7.

Ж. Бергман (есть дети).

65. Георг-Адольф-Константин 49. Р. 1890. V. 15. Учился в Цедельманской школе в Дерпте и Domschule в Ревеле (1907–1910). Студ. медицины Юрьев, унив. (1910–1918); участ. в мировой войне; ассистент унив. клиники в Вюрцбурге; д-р философии. Ум. 1918. VIII. 9.

66. Эрнст-Вернер 49. Р. 1891. XI. 9. Учился в Domschule в Ревеле и в ганзейской школе. Коммерсант в Берлине и Любеке.

67. Мария-Цецилия-Дагмара 49. Р. 1893. VI. 15.

М. Эшгольц.

68. Артур-Магнус-Вольдемар 49. Р. 1894. X. 21. Ум. 1895. VI. 26.

69. Цецилия-Лойде-Гертруда от I бр. 52. Р. 1893. VI. 24. М.?

70. Курт-Мориц-Александр-Эрнст от I бр. 52. Р. 1894. VIII. 19. Ум. 1910.

71. Мария-Жозефина-Доротея от II бр. 52. Р. 1906. IX. 6.

72. Поликсена 54. Р. 1904. III. 5.

73. Цецилия 54. Р. 1905. VIII. 27.

74. Александр 54. Р. 1909. I. 14.

75. Валерьян 54. Р. 1910. IX. 10.

Приложение ПОТОМСТВО МАРИИ – ЮЛИАНЫ Ф. БЭР. № 45

I

1. Мария-Юлиана ф. – Бэр 35. Р. в Кенигсберге ок. 1828. Ум. и СПб., 1900. III. 16.

М. (с 1850. II. 24 в СПб.) Карл ф. – Линген. Р. 1817. VII. 18. Учился в Дерптск. универ. 1835–1837 гг. Окончил свое медицинск. образ. в Берлине в 1841 г. Мл. ординат. Петро-Павл. госпиталя (1842) в СПГ; 1843–1852 млад., а с 1852–1862 старш. ординат. больн. Марии-Магдалины в СПБ; с 1862 старш. врач названн. больн. Тайн. сов. Ум. 1896. II. 21. Сын Магнуса ф.-Л. (Р. 1791. XI. 10. Ум. 1865. I. 4) от брака его с Марией Вистингаузен (Р. 1795. Ум. 1860).

II

2. Карл-Магнус ф. – Линген 1. Р. в СПб., 1851. П. 22. крещ. IV. 9. Окончил в 1875 г. Дерптск. унив. со степ. кандидата. Продолж. свое образов. в Иене и Лейпциге. Др. философ. Лейпциг, универ. 1877; с 1878–1883 гг. учит. русск. яз. в частн. гимн. в Дерпте; с 1883 учит. шк. Св. Екатерины и СПб., Ум. в Дерпте в 1921. VIII. 28 г. Ж. Агнесса Ратлеф.

3. Августа Мария 1. Р. в СПб., 1852. VII. 24., крещ. X. 4. Жива в 1928 г. Девица.

4. Герман 1. Р. в СПб., 1854. VI. 2., крещ. VIII. 13. Ум. в 1890 (?). Холостой.

5. Мария Юлия 1. Р. в СПб., 1860. IX. 6, крещ. XI. 20. Ум. 1869. VII. 18.

6. Лео-Эрнст 1. Р. в СПб., 1804. III. 21, крещ. V. 3. Учил. в Дерпт. унив. (1833). Ум. В Дерпте в 1923.

III. 28 г. Ж. Эдитт – Вилльком.

7. Елизавета Мария 1. Р. в СПб., 1867. III. 17, крещ. V. 17. Жива в 1927. Вдова.

М. Финдейзен.

III

8. Гертруда-Мария ф. – Линген 2. Р. 1886. X. 22. Ум. 1911. Девица.

9. Фрида ф.-Л. 2. Р. 1888. VII. 7. Девица. Ум. 1924. VII. 16. Утонула в им. Ринген с сестрою Марейле.

10. Эльсбет Агнес. ф.-Л. 2. Р. 1890. I. 2. М. Александр Гутфельд.

11. Эрна ф.-Л. 2. Жива в 1927. Девица.

12. Марейле ф. – Л 2. Р. 1893. VIII. 31. Девица. Ум. 1921. VII. 16. Утонула в им. Ринген с сестрою Фридой.

13. Карл ф.-Л. 2. Женат. Жив в 1927 г. Бездетный.

14. Эрнст. ф.-Л. 2. Д-р медицины. Ж. (с 1926. VI. 21) Маргарита Шульце. Жив в 1927 г.

15. Вальтер Макс ф. – Л 2. Р. 1898. VIII. 30. Ж. баронесса Драхенфельс.

16. Лео-Магнус ф. – Линген 6.

17. Ирмгард. ф.-Л. 6.

18. Лео-Вильгельм Финдейзен 7. Женат.

19. Фрида Ф. 7. Замужем.

20. Каролина Ф. 7. Замужем.

IV

21. Брауно Финдейзен 18.

22. Лео 19.

23. Дагмар 19.

24. Армин 19.

Источники : l) Register der zur Ehstländischen Ritterschaft gehörigen adelichen Familien; 2) Geschlechtsregister und Beweise über den Adel der immatriculiertcn livländischen Familien. Erster Theil; 3) Des Arenburgschen adelichen Geschlechtsbuchs. Erster Theil (эти три книги являются теми дворянскими книгами, которые введены были Екатериной II по положению о дворянстве, распространенному ею на Прибалтийский край в отмену существовавшего там старого положения. Книги эти заменили ведшиеся там дворянские матрикулы. С восстановлением, при Александре I, старого положения об Остзейских провинциях восстановлены были и матрикулы, екатерининские же дворянские книги присланы были в Сенат. В настоящее время они хранятся в Гербовом музее при Центроархиве). 4) Auszüge aus den Kirchenbüchern des Ehstländischen Konsistorialbezirks bis zum Jahre 1900. I. Theil. Im Selbstverlage von Wold. B. Hoyningen Huene 1913/1919. 5) Ernst Frh. v. Engelhardt. Auszüge aus den Kirchenbüchern des St. Petersburger Konsistorialbezirks. Jahrbuch für Genealogie, Heraldik, und Sphragistik. 19051906. Mitau 1908. S. 1-160. 6) Петербургский некрополь. Изд. в. к. Николая Михайловича. СПБ 1912. 7) Album Academicum der Kaiserlichen Universität Dorpat. Bearbeitet von A. Hasselblat und Dr. G. Otto. Dorpat 1889. 8) Album Estonorum, zusammengestellt von Awel Gernet. Dorpat 1888. 9) Album der Ehstländischen Ritter– und Domschule zu Reval vom 2 März 1834, bis 2 März 1859, herausgegeben vom Director Dr. Julius Kirchner. Reval 1859. l0) Idem, vom 12 Jаnuar 1859 bis 18 Juni 1892, zusammengestellt von Bernad Haller. Reval 1893. 11) Siebmacher. Der Adel der Russischen Ostseeprovinzen. Die Ritterschaft. II. Band. Nürenberg 1898. 12) Geschichte der Familie von Wrangel vom Jahre 1250 bis an die Gegenwavt. Nach Urkunden und Tagebücher bearbeitet. I. und II. Hälflen. Henry von Baensech. Berlin und Dresden 1887. 13) Hans J. Eggers. Die Ahnen Carl Ernst von Baer. Revaler Bote 1926. XI. 27. Zweite Beilage. 14) Dr. Ludwig Stieda Carl Ernst von Baer. Eine biographische Skizze. Braunschweig 1878. 15) Nachrichten über Leben und Schreiben des Herrn Geheimrathes Dr. Carl Ernst v. Baer, mitgetheilt von ihm selbs. Veröffentlicht bei Gelegenheit seines fünfzigjährigen Docktor Jubiläums am 29 August 1864 von der Ritterschaft Ehstlands. St. Petersburg 1865. 16) Dem Andenken Carl Ernst von Baer s. M[agnus] v. L[ingen]. St. Petersburger Zeitung. 1892. №№ 47–52. 17) Сведения, лично записанные Ю. А. Нелидовым, со слов Августа Карловича Линген в Лесном 18 октября 1927 г.

Декабристы{20} [184] (Опыт анализа наследственных задатков) В. Золотарев

Социальные особенности движения декабристов отнюдь не являются предметом настоящей статьи. Задача ее – дать материал для освещения вопроса с биологической стороны, предложить результаты произведенной предварительной разведки вниманию работающих в этой области лиц.

Прежде чем переходить к индивидуальному изучению наследственных задатков каждого декабриста в отдельности, необходимым кажется определить основные черты духовного облика декабристов, свойственные в большей или меньшей степени всем им и подлежащие, так сказать, вынесению за скобки, хотя бы в минимальном количестве.

Дать систематический и подробный обзор проявлений того или иного качества отдельно и в соединении с другими в родне декабристов было бы очень громоздко, так как пришлось бы назвать слишком много имен: у одного декабриста кн. С. И. Трубецкого [185] заслуживают внимания более 200 родных. Поэтому мы ограничимся лишь «расстановкой вех», намечающих, как кажется, основные черты наследственного психологического склада; указанием более известных лиц, ограничивая степень родства 7 коленами, т. е. через прапращуров и ближе.

Первое, что нужно отметить у революционеров-идеалистов, «революционеров-романтиков», как теперь говорят, – это наличие умственных запросов, выходящих за пределы так называемой обывательщины, «интеллигентность». Вот факты, указывающие на повышенный интеллектуальный уровень семей декабристов.

У декабриста, зачисленного Верховным судом во II разряд преступников, Ив. А. Анненкова, с 1861 г. избиравшегося несколько трехлетий нижегородским предводителем дворянства, двоюродный брат, Н. Н. Анненков, генерал-губернатор Юго-Западного края, стихотворец; сестра последнего, Варвара – поэтесса (5, 10) [186] .

Декабрист II разряда, автор «Записок», Н. В. Басаргин – внук известного архитектора Карла Ив. Бланка; двоюродный дядя знаменитого ученого П. П. Семенова-Тян-Шанского (I), виднейшего члена целой семьи научных деятелей.

А. Федос. Бестужев, человек благородный, умный и образованный, писатель и журналист, высказывал в печати многие из тех идей, которые впоследствии воодушевили его сыновей: разносторонне одаренного писателя, художника, техника, декабриста II р., Николая; известного писателя, декабриста I р., Александра «Марлинского»; автора «Записок», декабриста II р., Михаила, сошедшего впоследствии с ума; декабриста XI р., Петра. Младший его сын, Павел, прослуживший несколько лет в ссылке на Кавказе, – военный техник, изобретатель; одна из трех дочерей издала сочинения брата Александра (2–5, 59, 72).

Казненный М. Павл. Бестужев-Рюмин – дядя академика-историка К. Н. Бестужева-Рюмина; внук его двоюродного брата, женатого на сестре декабриста Норова, – писатель-народоволец П. С. Поливанов (14, 59, 95).

У поэтов: Николая, сошедшего с ума в Сибири, декабриста VIII р., и Павла, декабриста IV р., Сергеевичей Бобрищевых-Пушкиных брат С. С., агроном-инженер; племянник Вл. М., юрист – его сын, А. Вл., известный адвокат, драматург, беллетрист и публицист; другой племянник их, А. М., поэт и криминалист (5, 12).

Декабрист VIII р., Борис Андр. Бодиско, – дядя, а его брат, декабрист V р., Мих. Андр., – отец агронома и публициста Дм. М. Бодиско и Марии Мих. Левицкой, сын которой, Мих. Ник. Л., ученый-электротехник. Оба они дяди К. А. Бодиско, писателя по финансовым вопросам. Их двоюродный брат – дед военно-морского писателя Ф. Н. Бодиско (5, 12).

Мать декабриста I р. Ф. Ф. Вадковского, Ек. Ив., урожд. гр. Чернышева, по отзывам биографов была умная женщина с хорошими музыкальными способностями. Она дочь и племянница фельдмаршалов гр. Ивана и Захара Чернышевых; тетка декабриста гр. Зах. Гр. Ч. и его сестры, Александры, преданной жены дакабриста Н. М. Муравьева; двоюродная сестра просвещенного человека, поэта, кн. А. М. Белосельского-Белозерского, отца известной кн. З. А. Волконской, мистика и писательницы; родственница А. С. Пушкина и т. д.; перечислять всех нет надобности. Семья ясна уже по этим данным. Тетка Ф. Ф. – М. Ф. Вадковская – бабушка декабриста и поэта кн. А. И. Одоевского. Братья Федора, Иван и Александр, участники «семеновской истории», Александр в связи с 14/XII отбыл четырехмесячное заключение в крепости и переведен на Кавказ (4, 5, 8, 9, 59, 75, 83, 01).

Мать декабриста XI р. Ф. Г. Вишневского – учредительница и владелица пансиона в Казани (59).

Декабрист I р., масон, автор «Записок», кн. С. Гр. Волконский имеет большое число талантливых родственников, из коих назовем только некоторых. Его брат, кн. Н. Гр. Репнин-Волконский, деятельный и популярный за справедливость правитель Малороссии, отец писательницы кн. К. Н., известный дружбой с Гоголем и Шевченко. Отец, кн. Гр. Сем., – двоюродный дядя матери гр. Л. Н. Толстого. Мать – урожд. кн. Пр. В. Репнина, двоюродная сестра поэта, просвещенного и «благородного человека» Юр. А. Нелединского-Мелецкого, который приходится дедом известному славянофилу и общественному деятелю Ю. Ф. Самарину, и прапрадедом другому общественному деятелю и профессору философии кн. С. Н. Трубецкому; оба имели талантливых братьев. Нельзя удержаться, чтобы не назвать трех прапрадедов декабриста: известного дипломата петровской эпохи, историка кн. Б. Ив. Куракина, фельдмаршала того же времени кн. Аникиту Ив. Репнина, незаурядного по уму человека Ив. В. Панина, отца выдающихся деятелей царствования Екатерины II гр. Никиты и Петра; Никита известен, между прочим, как сторонник конституции, масон и покровитель Фонвизина; от Петра происходят все позднейшие гр. Панины, из которых упомянем праправнучку его, гр. Софью Владимировну, основательницу народного дома в СПб. и тов. министра народного просвещения во Временном правительстве. Несколько более отдаленным предком Волконского является кн. Дм. М. Пожарский, предводитель земского ополчения в 1612 г. (2, 4, 5, 8, 9, 11, 21, 54, 01, 03).

Декабрист VIII р. – кн. Валериан Мих. Голицын, по отцу внук кн. Ек. М., урожд. Бобрищевой-Пушкиной, переводчицы, поэтессы и драматурга (ее родство с декабристами Б.-П. не выяснено). По матери, урожд. Толстой, племяннице даровитого полководца и человека А. Ил. Бибикова, Голицын имеет в числе прапрадедов гр. Ан. Ив. Остермана, пасторского сына, а затем русского вице-канцлера, искусно руководившего долгие годы нашей внешней политикой. Род Голицыных, разделившийся на 4 ветки в первой половине XVII века, объединяет нескольких декабристов и многих деятелей политики, науки и искусства (1–10, 16).

Декабрист I р., автор «Записок», Ив. Ив. Горбачевский имел сестру Анну за Ильей Ильичом Квист (59); вероятно, ее дети: А. Ильич Квист (1820–1878), проф. Ник. воен. – инж. акад.; Вадим Ильич, военный инженер, († 1860); Оскар Ильич (1823–1890) юрист (5).

Декабрист I р., В. Льв. Давыдов, по отцу двоюродный брат партизана и поэта Ден. В. Давыдова и «кавказского героя» Ал. П. Ермолова, а по матери, родной племяннице кн. Потемкина-Таврического, единоутробный брат героя отечественной войны Н. Н. Раевского, отца «русской женщины», кн. М. Н. Волконской, родственник целого ряда талантливых лиц. Между прочим незаконная дочь кн. Потемкина была прабабушкой Дм. Н. Овсянико-Куликовского (2–5, 8–10, 96).

Декабрист I р.: В. Абр. Дивов, вероятно, племянник сенатора автора «Дневника», Павла Гавр. Дивова (59, 5).

Декабрист I р., автор публицистических статей и «Записок», Дм. Иринарх. Завалишин, сын стихотворца, ген. – инспект. путей сообщения Ир. Ив. З., брат литератора Икн. Ир. (2, 5, 59).

Декабрист VIII р., стихотворец Н. Ф. Заикин, сын курского губ. пред. двор. (59).

Мать декабриста II р., В. П. Ивашева, урожд. Толстая: через нее прапращуром его является Ан. В. Толстой, отец первого графа Толстого, родоначальника знаменитой ветви этого рода. Отец декабриста, П. Никиф., из незнатного и небогатого рода дослужился до сенаторства. Дочь М. В. Трубникова, беллетристка и общественная деятельница, одна из основательниц Высших женских курсов (4, 10, 59, 05).

Казненный П. Гр. Каховский – четвероюродный брат (общий прапрадед) Ал. Н. Оленина, одного из культурнейших русских людей конца XVIII – нач. XIX вв. (2,10, 59, 73).

Декабрист II р., Ив. В. Киреев – двоюродный брат Ал. Н. Киреева, дети которого:

А. – публицист-славянофил и «писатель по религиозным вопросам»; Н. – организатор добровольческих отрядов в Сербо-турецкую войну, убитый в бою 35 лет; Ольга – публицистка, мать литератора и общественного деятеля А. И. Новикова (2, 4, 5, 12). Декабрист IX р., гр. П. П. Коновницын, брат которого, Иван, несмотря на свою юность, подвергся ссылке рядовым на Кавказ в связи с делом декабристов, затем долгое время находился под надзором, а сестра, Елизавета, поехала в Сибирь за своим мужем декабристом М. М. Нарышкиным, был сыном отличившегося в наполеоновские войны генерала, военного министра, автора нескольких научных работ графа П. П. К., родоначальника графской ветви этого старинного рода. П. П. – отец по матери – был внуком Еремея Ст. Родзянко, прапрадеда председателя IV Гос. думы М. Вл. Родзянко (2, 5, 8, 10, 72).

Декабрист IV р. историк и экономист А. Ос. Корнилович – брат историка, ген. – майора Мих. Ос. К. (5, 59).

Декабрист VIII р., масон, Семен Гр. Краснокутский, в 1825 г., несмотря на сравнительную молодость (38 лет), был обер-прокурором Сената; его брат А. – «ген. – майор, писатель начала XIX в.» (5,13, 59). Брат декабриста VII р. С. Ив. Кривцова, Николай, нижегородский губернатор, автобиограф, «известен своим умом, образованием и честным независимым характером», за «строптивость» уволен со службы, уехал в деревню и «приобрел репутацию прекрасного сельского хозяина». Другой брат Павел, камергер, дед Елизаветы Ник. Орловой, общественной деятельницы, основательницы «Программ домашнего чтения» и редактора журнала «Критическое обозрение» (1907–1909) (5, 37, 59).

Декабристы II р., А. А. и Н. А. Крюковы, сыновья очень популярного нижегородского губернатора, а затем губ. предв. двор. (12, 59).

Декабрист I р., поэт Вильгельм и его брат, декабрист V р., Михаил Карлович Кюхельбекер – сыновья первого директора Павловского лицея, известного своими научными знаньями и безупречной честностью. Сестра их, Юстина Карл., жена писателя Гр. Ан. Глинки, мать писателей: Дмитрия – социолога, Бориса – историка, Александра – сотрудника «Р. ст.» (5, 9, 59, 72).

Декабрист IV р., автор «Записок» Н. Ив. Лорер, сын урожд. кн. Ек. Евсеевны Цициановой, происходившей из семьи литераторов и госуд. деятелей князей Егора и Дм. Павловичей, Павла и Мих. Дмитриевичей Цициановых (2, 59).

Декабрист I р., публицист и беллетрист, Мих. С. Лунин, двоюродный брат известной благотворительницы Т. А. Савиной; внук президента вотчинной коллегии М. Купр. Лунина; правнук деятельного оренбургского губернатора, сенатора, автора «Записок», Ив. Ив. Неплюева и первой жены его, урожд. Паниной, сестры знаменитых братьев Никиты и Петра Ив. Паниных. По матери, урожд. Муравьевой, Лунин – двоюродный брат декабристов Никиты и А. Михайловичей Муравьевых и т. д. (2, 8, 9, 37, 51, 59).

Фамилия Муравьевых занимает исключительное место по числу и влиятельности принадлежавших к ней декабристов. То были: декабрист VI р., впоследствии сенатор, Александр Николаевич; член Верховной думы Северного общества, его идеолог – сторонник конституции, публицист и поэт, декабрист I р. Никита Михайлович; его брат, автор «Записок», декабрист IV р. Александр; сыновья Ив. Матв. Муравьева-Апостол: декабрист I р., автор «Записок», Матвей; казненный Сергей, автор политического «катехизиса», предводитель восставших рот Черниговского полка, мистик и немного стихотворец (на фр. яз.); и Ипполит, застрелившийся на месте поражения 3/I 1826 г.; наконец, декабрист I р., Артамон Захарович. Среди ближайших предков и родственников их как по фамилия Муравьевых, так и по другим линиям (Мордвиновы, Волковы, Саблуковы, Ижорины, Апостол, Кашкины) немало талантливых и умственно одаренных людей, в том числе: академик Вл. Павл. Безобразов, двоюродный племянник А. Н. Муравьева и двоюродный брат выдающихся братьев Бакуниных, мать которых была в то же время троюродной сестрой остальных декабристов Муравьевых; поэт К. И. Батюшков, троюродный брат Никиты и А. Михайловичей, и др. Суммарно у Н. М. Муравьева и С. И. М.-Апостол, при общем числе учтенных родственников (через прадедов и ближе): у первого 200, у второго 203, насчитывается по 20 (10 %) литераторов, из них поэтов 5 и 4; известных умом и просвещенностью – 14 (7 %) и 15 (7,3 %). Для сравнения сообщим, что, например, у Н. Н. Гончаровой-Пушкиной из 135 учтенных родственников – литераторов 6 (1,1 %), причем поэтов нет совсем: известны умом тоже 6.

Декабрист IV р., публицист и беллетрист, Н. А. Муханов, брат археолога, чл. Гос. сов. Павла А.; племянник по отцу сенатора Ал. Ильича Муханова, а по матери – военного министра и ученого Александра и автора «Записок», англомана, Николая – Александровичей Саблуковых; внук чл. Гос. сов. А. А. Саблукова, женатого на Ек. Ан. Волковой, которая родилась в литературной семье «с общественной жилкой» и была сестрой Анны Андр. Муравьевой, бабушки декабриста А. Н. М. (2, 4, 5, 8, 59, 84).

Декабрист VIII р., М. А. Назимов, впоследствии председатель Псковской губ. земской управы, автор «Записок» и статей по сельскому хозяйству, сын предв. двор. Островского у.; его сестра – мать мин. внутр. дел. Дм. Н. и бабушка чл. Гос. думы кадета В. Дм. Набоковых, оба литераторы (5, 10, 59).

Декабрист IV р., М. М. Нарышкин, троюродный брат видного славянофила А. Ив. Кошелева, пятероюродный брат Ю. Ф. Самарина, родственник многих литераторов (2, 5, 8–10).

Декабрист II р., автор «Записок о походе 1812–1813 гг.», В. С. Норов, сын Саратовск. губ. предв. двор. С. А. Н.; из братьев его: А. С. – стихотворец, друг и поклонник Чаадаева; Авраам – мин. народного просв. с 1854–1858 гг., ученый востоковед. Двоюродная тетка матери Норовых, Татьяны Мих., урожд. Кошелевой, – кн. Ек. Р. Дашкова, учредит. Росс. академии (10, 59, 95).

Декабрист I р., автор «Записок», кн. Евг. П. Оболенский, троюродный брат матери декабристов Муравьевых-Апостол; двоюродный брат сосланного в связи с делом декабристов С. Н. Кашкина, отца петрашевца Н. Н. К., сын которого Н. Н. – генеалог. Родные младшие братья Евгения: Константин – за прикосновенность к тайному обществу переведен из гвардии в армию, Дмитрий – «за дурное поведение и вредные правила выписан рядовым» – в армию из пажей (1827 г., 18 лет), Сергей – разделил участь брата Дмитрия 17 лет: «вредные правила» – отголосок идей брата. Единокровный брат их Николай, дед общественного деятеля кн. Дм. Дм. Оболенского. Пращур их, кн. Матв. Венедикт. Об., – предок философов и общественных деятелей князей С. Н., Евг. и Гр. Н. Трубецких (2, 5, 8–11, 59).

Декабрист IV р., поэт кн. А. И. Одоевский – потомок изв. гр. П. Ан. Толстого, двоюродный брат философа и общественного деятеля кн. Вл. Ф. Одоевского, троюродный брат матери гр. Л. Н. Толстого, троюродный племянник П. Я. Чаадаева (4, 8, 10).

Декабрист IX р., Н. И. Оржицкий, – двоюродный брат писателя Ал. Ал. Перовского, двоюродный дядя поэта гр. А. К. Толстого, родственник еще нескольких литераторов (9, 59).

Дед казненного составителя «Русской правды» Павла И. Пестеля, саксонский выходец Б. Вл. выслужился в России до места почт-директора, на обязанности которого лежала и перлюстрация корреспонденции. Его три сына достигли довольно высоких чинов, из них Иван, отец декабриста, в конце концов был сибирским губернатором и сенатором. Сибирью управлял «теоретически» из Петербурга, в течение 10 лет ни разу там не побывавши; этим открыл полный простор подчиненным творить всевозможные беззакония и хищения. Дружил с Аракчеевым, который прочил его в министры юстиции. Был немного причастен к литературе (05), отличался умом, образованием, склонностью к произволу и честолюбием. Все эти качества перешли к его сыну Павлу, не возбуждавшему симпатии в своих товарищах и лично привлекшему в «тайное общество» только провокатора Майбороду. Один на братьев Пестеля 14/XII был на площади в правительственных войсках, а через полгода пожалован во флигель-адъютанты (2, 4, 59).

Декабрист I р., Ив. Сем. Повало-Швейковский, троюродный брат матери известного в свое время драматура кн. А. А. Шаховского, родственник литературной семьи Пассек и композитора М. И. Глинки (5, 8, 9).

Декабрист I р., автор «Записок», А. Викт. Поджио – дядя, а его брат декабрист IV р., Иосиф – отец – А. Иос. Поджио, бывшего Тороп. у. предв. двор. (59). По некоторым известиям, внебрачный сын одного из них – поэт, сын последнего – литератор (01).

Отец и дед декабристов-мемуаристов, Ивана (I р.) и Михаила (X р.) Ивановичей Пущиных, поднялись над служебным уровнем предков и родни и были сенаторами. Род Пущиных одного происхождения с Муравьевыми (10, 59).

Декабрист V р., автор «Записок», бар. Ан. Евг. Розен, – праправнук крупного дипломата бар. Георга-Густава Розена (8, 59).

Декабрист II р., немного литератор, П. И. Свистунов – внук сенатора, поэта и драматурга Н. Сем. Св., сын писателя чл. Росс. акад. И. П., по матери внук поэта Ал. Ан. Ржевского, родственник Пушкина (5, 8, 9, 59, 05).

Декабрист I р. М. Матв. Спиридов, сын сенатора, известного генеалога Матв. Гр. Сп., внук адмирала, чесменского героя Гр. Ан. По матери внук историка, общ. деятеля и философа кн. М. М. Щербатова, другим внуком которого является философ-мистик П. Я. Чаадаев, а третьим пострадавший по «семеновской истории» 1820 г. кн. Ив. Дм. Щ. Двоюродный брат историка Н. Дм. Бестужев-Рюмин, дед декабриста, прадед академика Б.-Рюмина (2, 4, 8–11, 14, 75).

Сама фамилия декабриста VII р., автора исторических статей, Вл. С. Толстого, показывает, что у него должно быть обильное количество талантливых родственников. Его прапращур Ан. В. Толстой – отец первого гр. Толстого; его родной племянник – историк Юр. В. Толстой. Бабушка, урожд. Майкова, роднит его с этой выдающейся фамилией. Мать, умная, образованная, интересовавшаяся наукой Елена Петровна, урожд. кн. Долгорукова, – четвероюродная сестра гр. Павла Дм. Киселева, честного и энергичного мин. госуд. имуществ и его сестры Елизаветы Милютиной, дети которой: Николай – кипучий деятель эпохи реформ; и писатели-ученые: граф Дм. Вл. и Борис Алексеевичи; сын Николая – Юрий – видный октябрист (5, 8,10).

Декабрист I р., кн. С. П. Трубецкой, член управы Северного общества, «диктатор» на случай восстания, автор «Записок», по своему происхождению наиболее аристократический член тайного общества, потомок многих царствовавших династий, имеет громадное количество установленных по родословным родственников и среди них значительный процент незаурядных. Он – троюродный брат гр. Павла А. Строганова, единомышленника юного императора Александра I, члена «Комитета общественной безопасности»; прадед их обоих ген. – прокурор, кн. Никита Юр. Трубецкой был родным племянником фельдмаршала кн. Ив. Юр., который от незаконного брака имел сына Ивана Ив. «Бецкого», сотрудника Екатерины II в ее просветительных начинаниях. Троюродной сестрой декабриста была кн. Елена Павл. Долгорукова, по мужу Фадеева, известная в своем кругу умом и ученостью женщина, глава литературной семьи, бабушка гр. С. Ю. Витте. Четвероюродными братьями С. П. были гр. Л. Н. Толстой и кн. П. Ив. Трубецкой – дед философов кн. С. Н. и Е. Н. Трубецких. Прапращуром С. П., предком по трем линиям, является князь Ан. Ан. Голицын, умерший в начале XVII в., предок всех позднейших князей Голицыных, большого и богатого способностями рода; отсюда обилие талантливых родственников, из которых назовем еще академика-геофизика кн. Б. Б. Голицына, археолога гр. Ал. С. Уварова, радикала публициста кн. А. Илл. Васильчикова, двоюродная сестра которого, кн. Ек. Дм. Голицына, была бабушкой известных членов Гос. Думы кадетов кн. Петра и Павла Дм. Долгоруковых, родственников не только Трубецкого, но и других декабристов. Отметим еще в родстве С. П. известного либерала, деятеля эпохи реформ кн. Вл. А. Черкасского (2–5, 8, 11, 16, 17, 01).

Заочно осужденный по I р. историк и экономист И. Ив. Тургенев – сын писателя, масона, куратора Моск. унив., очень просвещенного человека Ивана П. Т.; брат Ал-дра Ив. – историка и Андрея Ив. – поэта; отец художника, историка искусства А. И. и скульптора. Сотрудника «Р. ст.» П. Н., «с 29/XII 1907 г. почетного члена Академии наук» (59) (2, 5, 10, 59).

У декабриста II р. Ал. Ив. Тютчева дядя, брат и племянник – предводители дворянства; двоюродный брат бабушки – писатель «дворянин-философ», Ф. Ив. Дмитриев-Мамонов (5, 8, 10, 59).

Отец декабриста IV р., автора «Записок», П. Ив. Фаленберга вызван был из Германии Потемкиным для устройства суконных фабрик (59).

Декабрист IV р., историк, автор «Записок» М. А. Фонвизин – племянник Дениса Ф. и его брата, менее известного литератора Павла Ив. Ф. (5, 9).

Декабрист VIII р. Ан. Ф. Фурман – сын приглашенного из Германии агронома (59), вероятно, родственник писателя и публициста Петра Ром. Ф. (1809–1850) (2).

Декабрист XI р. Н. Ром. Цебриков, сын писателя, член Росс. акад., Романа Макс. Ц., брат вице-адмирала А. Р., дядя писательницы М. К. Ц., испытавшей высылку в провинцию за резкое и открытое политическое выступление (2, 59).

Декабрист VII р. бар. Ал. Ив. Черкасов – правнук Ив. Ант. Ч., выбившегося при Петре I из низов благодаря своим способностям, праправнук М. П. Абрамова, директора типографий при Петре, автора множества проектов, большей частью утопических, но тем не менее навлекших на него тюрьму и ссылку. Племянник декабриста, бар.

Н. Г., земский деятель, член III Гос. Думы (2, 8, 10, 05).

Декабрист VII р. гр. Захар Гр. Чернышев племянник матери Вадковского, о родственниках которой см. выше (9).

Декабрист VIII р., стихотворец Н. Ал. Чижов – двоюродный племянник профессора математики Дм. Сем. Чижова (59).

Декабрист VIII р., масон, автор дневника, благотворитель, в Сибири сошедший с ума на религиозной почве, кн. Ф. И. Шаховской – дед известного общественного деятеля кн. Дм. Ив. Ш., сын псковского губернатора, по матери своей, урожд. кн. Щербатовой, четвероюродный брат П. Я. Чаадаева и М. Мтв. Спиридова (8, 9, 59, 01).

Сын декабриста III р., историка, автора «Записок», бар. В. Ив. Штейнгеля, Вячеслав – ген. от инфант., инспектор Александровского лицея. (59).

Брат декабриста I р., Алексея Петр. Юшневского, Семен – в связи с делом декабристов – отбывал наказание в крепости, впоследствии был Ольгопольским (Под. г.) у. предв. двор. (59).

Декабрист I р. А. Ив. Якубович, горячий по натуре, под конец жизни страдавший «припадками безумия», вследствие полученного им тяжелого ранения в голову, был сыном Роменского у. предв. двор.; вероятно, родственником поэтов Якубовичей (59, 2).

Декабрист I р., автор «Записок» Ив. Дм. Якушкин – двоюродный брат писателя-этнографа Павла Ив. Якушкина; отец юриста, этнографа Евг. Ив.; дед историка и ист. литературы Вяч. Евг. (2, 59).

Хотя мы решили остановить свое внимание лишь на лицах, осужденных Верховным уголовным судом в Петербурге, тем не менее к этому списку хочется прибавить еще нескольких человек, причастных к тайным обществам.

Степан Никитич Бегичев, член Союза благоденствия – брат писательницы Елизаветы Никитичны Яблочковой, бабушки известного физика-электротехники Павла Ник. Яблочкова (2).

Поэт Яков Акимович Драгоманов, член Общества соединенных славян, отсидевший 3 месяца в крепости, – дядя историка-эмигранта М. П. Драгоманова (59).

Граф Вл. Ал. Мусин-Пушкин, член Северного общества, заключенный в крепость, а затем высланный на службу в Финляндию, сын известного археолога гр. Ал. Ив. М.-П. (8, 59, 01).

Гр. Абр. Перетц, член Северного общества, высланный в 1826 г. в северные губернии, дед академика В. Н. Перетца (56, 77).

Известный моряк, географ Вл. Павл. Романов, просидевший несколько месяцев в крепости в 1820 г., – родственик украинского философа Гр. Савв. Сковороды; брат военно-морского писателя Вас. Павл. Р.; муж польки Ек. Фед. Бржевской, сестры поэта Ал. Ф., бывшего другом А. А. Фета; отец Вадима Влад. Р., путешественника, исследователя Сибири, общественного деятеля, публициста и беллетриста, написавшего повесть «Сестра декабриста», дед философа Вл. С. Соловьева и его талантливых братьев и сестер.

Этот длинный список свидетельствует, как кажется, что семьи декабристов имели возможность наделить их повышенными умственными задатками.

То, что интеллектуальные силы декабристов оказались направленными главным образом на политические вопросы, можно выделить как свойственную им вторую черту: повышенный интерес к политической и социальной жизни и желание участвовать в ней. Помимо внешних воздействий здесь есть и внутренние, органические причины. Как выделяют в особый вид психического заболевания «манию величия», так надо выделить, согласно с указаниями и требованиями жизни, особое свойство духовного склада, которое можно назвать индивидуализмом, а в основе определить как стремление выявить свое «я» и возвысить его. Варианты, степени и проявления этого свойства, как и всякого другого, могут быть весьма различны от жажды творчества во имя славы и гордого сознания человеческого достоинства до мелкого чванливого самолюбия и честолюбия, а из этой категории фактов в свою очередь можно выделить, как особо близкие между собой и характерные для психологии общественника, случаи отстаивания прав человеческой личности и простого политического интриганства [187] .

В этом отношении круг, из которого вышли декабристы, довольно типичен. В вышеприведенном списке встречается немало имен крупных общественных и государственных деятелей, иногда очень близких к декабристам по взглядам и психологическому складу, но нелишним будет несколько отступить в прошлое и дать общую картину политической жизни предков и родственников декабристов, не вдаваясь в подробности, не разделяя их на активных деятелей и пассивных жертв произвола, ввиду спорности такого деления, и не касаясь слишком отдаленных времен.

Начиная с XVII века, идут: кн. В. В. Голицын, добивавшийся царского престола и интриговавший сначала за, потом против всех царей и кандидатов на царство в Смутное время; современники его, предки нескольких декабристов, М. Гл. Салтыков и кн. Гр. К. Волконский, прозванные «кривыми» за свое политическое поведение, и мятежные братья Ляпуновы, павшие в борьбе. При царе Алексее идет придворная борьба партий, которая прорывается наружу в стрелецкий бунт 1682 г., вызванный происками Милославских и их сородичей, в том числе «шарпенков» Толстых, – Петра, будущего графа, и Ивана Андреевичей, против Нарышкиных, жестоко разбитых на этот раз. Вместе с ними гибнет ряд других предков и родичей декабристов: отец и сын Долгоруковы, Ромодановский и др. В 1680 г. опала постигает царевну Софью и ее просвещенного, умного и честолюбивого друга кн. В. В. Голицына. В 1697 г. казнен Ак. Прок. Соковнин. В 1701 г. умирает в тюрьме, пытанный по делу Галицкого, кн. Ив. Ив. Хованский. В 1698 г. начинается гонение на Лопухиных, пострижения, ссылки пытки и казни обрушиваются на них в 1701, 1718, 1719 и наконец в 1743 гг. В 1727 г. сослан с сыном в Соловки гр. П. Ан. Толстой, за противодействие воцарению Петра II и планам прапрадеда декабриста Трубецкого – кн. А. Д. Меншикова, сосланного в следующем году с женою и детьми в Березов, по единодушным проискам врагов, которых он нажил немало своими честолюбивыми мечтами. В том же 1728 г. заключена в монастырь прабабка М. М. Нарышкина, кн. Агр. И. Волконская, урожд. гр. Бестужева-Рюмина, «умная, развитая; но честолюбивая» интриганка; отец и оба брата ее всю жизнь жили в напряжении политической борьбы, и брат Ал., умный и способный дипломат, вицеканцлер, не раз достигал высокого положения и снова подвергался опале с угрозой казни. Враги Меншикова «верховники», участники составления «кондиций», ограничивавших самодержавие, кн. Дм. и М. М-чи Голицыны и семья Долгоруковых пережили тяжелые 10 лет при Анне; царствование ее многим из них стоило головы, свободы и чести. При ней же в 1740 г. казнен Артемий Волынский, а сотоварищу его, гр. Пл. Ив. Мусину-Пушкину, определена ссылка по вырезании языка. При воцарении Елизаветы сослан в Березов прапрадед Голицына Гр. Остерман. По лопухинскому делу 1743 г. биты кнутом и сосланы в Сибирь сестра прадеда декабриста Одоевского – Софья Вас. Лилиенфельд и гр. Анна Г. Бестужева-Рюмина, дочь вице-канцлера гр. Г. Ив. Головкина, неглупого человека, все способности которого были направлены на то, чтобы уцелеть при всех переворотах, что ему и удавалось до самой смерти в 1734 г. Другая дочь его, жена не менее ловкого придворного, пронесшего сквозь 8 царствований, несмотря на множество врагов, свои чины и ордена, генерал-прокурора кн. Никиты Юр. Трубецкого, прабабка декабриста, была невольной любовницей фаворита Петра II князя Ив. Ал. Долгорукова; сын, Михаил Гаврилович, умер в ссылке в Сибири в 1755 г. Дальше – более удачливые участники переворота 1762 г. и убийства Петра III: братья Орловы, дяди и отец декабриста М. Ф., избежавшего суровой ответственности лишь благодаря влиятельному заступничеству родни; кн. Ф. С. Борятинский, Талызины и ряд других, игравших менее значительную роль. Затем опять: ссылка Пассека, эпизод с бабушкой декабриста Черкасова М. Дм. Кожиной, урожд. Философовой, которая «произнесла в обществе несколько неосторожных выражении» и вызвала этим такое предписание Екатерины II начальнику тайной канцелярии: «Она (Кожина) всякое воскресение бывает в публичном маскараде, поезжайте сами и, ваяв ее оттуда в тайную экспедицию, слегка телесно накажите и обратно туда же доставьте со всею благопристойностью» (69); заговор против Павла (Голицын, Зубовы, Скорятин и др.) и, наконец, начало уже партийной, а не личной политической борьбы, в огне которой горели родственники декабристов вплоть до октября 1917 г. включительно (1–11).

Однако декабристы не были лишь продолжателями опыта своих предков, совершавших дворцовые перевороты. Их отличает от большинства только что названных политиков свойственный им идеализм, стремление создать в России новый политический строй не ради только своих личных выгод, но, как по крайней мере им самим казалось, ради общенародного блага. Этот элемент благородства, эта готовность пожертвовать своими узкими, материальными интересами ради отвлеченного принципа, присущая во всяком случае некоторым руководителям движения, наложившая отпечаток героизма на этот отчаянный порыв русской интеллигенции, вызывается, как нам кажется, на основании многих биографий и родословных, соединением в одном лице двух качеств – горячности и мягкости характера, которые, каждое в отдельности, могут быть наследственными: активная горячность часто усматривается как родовое свойство. Из фамилий, имеющих отношение к декабристам, ею обладали: Репины, Щербатовы, Долгоруковы, Нарышкины, Вадковские и др. Пассивное качество – мягкость – реже отмечается историей и то, главным образом, как мало привлекательная слабохарактерность. Из фамилий, наделенных ею, мы можем назвать только Одоевских и Трубецких. Отдельных носителей этих качеств в родне декабристов можно найти среди ранее названных лиц, горячность, кроме того, еще будет отмечена несколько позднее, а сейчас дадим только как характерный, по нашему мнению, пример сведения о родителях казненного поэта Рылеева. Отец его – вспыльчивый, жестокий, внушавший страх жене и сыну, имел побочную дочь. Мать урожд. Эссен – кроткая, добрая, любящая и покорная женщина (2, 4, 59).

Ум, честолюбие политика, благородные порывы могли найти себе другие формы деятельности и другие пути достижения поставленных целей, если бы у декабристов не было, конечно тоже в различной степени, четвертой черты – неуравновешенности, которая приводит к сомнительным и рискованным положениям и действиям, заставляет браться за оружие, а после жалеть об этом и находить себе выход в связи с другими чертами в политических кровавых схватках. (Разумеется, при известных обстоятельствах и трезвый политик бывает вынужден взяться за оружие.)

Под неуравновешенностью мы подразумеваем промежуточную степень между не выходящими за пределы «нормальности» горячностью или живостью характера и душевной болезнью. Все переходные стадии мы можем наблюдать на самих декабристах.

10 человек из них, т. е. 8 %, окончили жизнь сумасшествием в различных формах или нервными заболеваниями. Распространенными симптомами живости, горячности, как показывают родословные, можно считать: 1) мистицизм, подчеркнутую религиозность; 2) любовные похождения романтического или сентиментального свойства, усиленную чувственность.

Из декабристов многие были масонами, в родне их через прапращуров и ближе встречаются крупные имена: епископ Иоасаф Горленко; Лев А. Кавелин, затем архиепископ Леонид; «отличавшийся тайным подвижничеством» кн. Г. П. Гагарин; масоны: кн. Н. Никт. Трубецкой, гр. В. Валент. Мусин-Пушкин, Ив. Вл. Лопухин; католики (перешедшие из православия): С. П. Свечина, кн. Н. Б. Козловский, князья Авг. И. и Дм. Дм. Голицын, кн. З. А. Волконская. Укажем родство с некоторыми менее известными, но более близкими родными.

У А. М. Булатова, умершего под следствием в тюремном госпитале от воспаления мозга, дочь Анна – монахиня (59).

Внучка родной сестры Волконского, кн. Елиз. Гр. Волконская, автор богословских сочинений, друг Вл. С. Соловьева (5, 21, 58).

Дядя Голицына, известный министр духовных дел, член многих мистических сект, кн. А. Н. Голицын (2, 5, 8). Брат. А. М. в 1820 г. перешел в католичество (16, 84).

Племянница Давыдова – монахиня (8).

Троюродный брат Ивашева – Ф. Ив. Тютчев, поэт с религиозным чувством, передавший его дочерям своим, писательницам Екатерине и Анне (2, 4, 10, 05).

Двоюродная тетка Коновницына, М. П. Родзянко, приняла католичество (10).

Брат А. Н. Муравьева – известный духовный писатель – Андрей Н. М. (9).

Сестра Нарышкина, Маргарита, ушла от первого мужа, а после гибели второго – Тучкова под Бородином основала Спасо-Бородинский монастырь и была в нем игуменьей. Двоюродные племянники их: церковный живописец кн. Гр. Гр. и известный иезуит кн. Ив. С. Гагарины (2, 5, 8, 9).

Отец Норова много читал и сам писал на мистические темы (95).

Родной дядя Оболенского – писатель-богослов – Дм. Евг. Кашкин, его дочь, Софья Дм., инокиня. Они родственники также декабристов Муравьевых-Апостол (9). Сестра деда декабриста кж. Ек. Г. Оболенская, овдовев, приняла иночество, ее внук, кн. С. Ив. Хованский, ушел на Афон и там постригся (8).

Брат деда Одоевского, князь Н. Ив. Одоевский, – масон (11, 02).

Дядя Оржицкого, гр. Ал. Кир. Разумовский, – сначала масон, потом чуть не иезуит (2, 19, 59).

Двоюродная сестра М. Ф. Орлова, гр. Анна Ал. Орлова, известна своей почти болезненной религиозностью (2, 8).

Мать Свистунова, дочь масона и поэта Ал. Ан. Ржевского, рано овдовев, увлеклась мистицизмом и перешла в католичество (9).

Прапрабабка Толстого, кн. Ир. П. Долгорукова, урожд. кж. Голицына, первая из русской знати перешла в католичество в 1727 г. (10, 11, 16).

Брат декабриста, кн. П. П. Трубецкой, – масон, двоюродный брат их – богослов, музыкант и писатель кн. П. Б. Голицын; двоюродная сестра, гр. Анна Егор. Толстая, урожд. кж. Грузинская, отличалась религиозностью и была другом Гоголя в последний период его жизни (2, 4, 5, 8, 59).

Троюродная тетка декабриста, гр. Елиз. Ал. Остерман-Толстая – умная и религиозная женщина, воспитательница Ф. Ив. Тютчева (8, 2).

Отец Тургенева – известный масон; тетка по матери, Нефедьева, «была благотворительницей Пешношского монастыря» (95).

Внучка литератора Павла Ив. Фонвизина, двоюродная племянница и жена декабриста Фонвизина, последовавшая за ним в Сибирь, Н. Дм. Апухтина была религиозной до экзальтации женщиной; овдовев, вышла замуж за другого декабриста Ив. Ив. Пущина (9, 10, 8).

Из более ранних проявлений религиозности хочется указать, что прапращур декабристов Чернышева и Вадковского, Ив. Ф. Соковнин, – дядя известных в истории раскола боярынь Федосьи Морозовой и кн. Евдокии Урусовой, сосланных в Сибирь за свою непримиримость и там заморенных голодом; брат их – Ал. Прок. Соковнин казненный в 1697 г. за умысел на цареубийство, принадлежал к секте «капитонцев» (2, 4, 8–10). Прабабка Нарышкина и прабабка Дунина были из рода кн. Мышецких, давших семью популярных у своих единоверцев руководителей раскола (8–11); один из князей был инициатором самосожжения, в котором и погиб вместе со многими другими. Отметим здесь еще одного из первых русских вольнодумцев, несомненно обладавшего «живостью ума» и нервозностью темперамента, князя Ивана Хворостинина, много претерпевшего в первой четверти XVII века за то, что «предался в латинство», даже в безбожие и за крамольные сочинения религиозного и политического содержания «в виршах» и прозе. Его двоюродный брат – предок нескольких декабристов и гр. Л. Н. Толстого (1, 4, 8–10).

«Эротический» уклон представлен слабее, так как соответствующие факты можно добыть только из хорошо составленных родословных и случайно из мемуарной литературы; чтобы не дробить сведений, мы присоединим сюда немногие указания на «странности» или психическую ненормальность ближайших предков и родственников декабристов.

Дед Анненкова, иркутский ген. – губерн. Ив. Варф. Якобий, человек гордый, не чуждый злоупотреблений, имел побочных детей. Его дочь, мать декабриста, имела чудаковатые привычки: спала на капотах, а не на перинах, дарила любую вещь, которую у нее похвалит гость, и т. д. (54, 59).

Одни дядя Басаргина, Б. К. Бланк – эротический поэт-сентименталист, его два сына публицисты; внучка Анна Григ. – психически больная, его правнук К. Н. Бланк застрелился 18 лет в 1896 г. Другой дядя декабриста Н. Карл. имел от второго брака дочерей Елизавету и Александру (Семенову умную и образованную мать ученого П. П., госуд. и обществ. деятеля И. П. и П. П. Грот, жены академика); обе страдали нервными заболеваниями, первая после событий 1812 г., вторая – после неожиданной смерти мужа; с течением времени нервное потрясение завершилось у нее душевной болезнью (89, 4).

Мать декабриста I р., кн. А. Н. Борятинского, бежала от мужа. Сестра деда по отцу в 1769 г. бежала с Ив. Ив. Казариневым, брак их был признан недействительным, так как противоречил церковным запрещениям браков между родственниками (11, 59).

Брат художника-акварелиста, декабриста I р., Н. Ив. Борисова, тоже декабрист I р. Андрей Иванович, «страдал психическою болезнью и, живя на поселении вместе с братом, после скоропостижной смерти его окончил жизнь самоубийством» (50).

Прабабка Вадковского и Чернышева – гр. Евд. Ив. Ч., урожд. Ржевская – «Авдотья – бой-баба», любовница Петра I, дочь князь-игуменьи всепьянейшего собора Д. Г. Ржевской, урожд. Соковниной (4, 8–10, 04).

Отец Волконского, кн. Гр. Сем., умный, образованный, благородный человек, любитель искусства, после ранения в голову стал «проявлять странности»: становился на колени для молитвы среди улицы, отправлял подводу съестных припасов для раздачи нищим и т. д., но назначенный, несмотря на это, оренбургским губернатором, управлял честно, энергично и умно. Одна из его сестер и дочь под старость отличались болезненной, анекдотичной скупостью (21, 51, 83) Двоюродная тетка Давыдова, В. В. Энгельгардт, известна своим легкомыслием, она и сестры были любовницами своего дяди кн. Потемкина (4,83).

Две сестры Киреева – психически больные (59). Троюродный дядя Коновницына, Арк. Г. Родзянко – эротический поэт (2, 5, 10).

Мать Арт. Зах. Муравьева с первым мужем развелась. В родне Муравьевых несколько человек известны любовными историями, дуэлями и пр., причем у Никиты Михайловича их меньше, чем у С. Ив. М.-Ап., что как бы намекает на большую нервозность последнего по сравнению о его троюродным братом, вполне соответствуя таким образом биографических сведениям о них. Среди родных через прадедов «неуравновешенных» мы отметили у Н. М., 13 человек (6,5 % общего числа учтенных родственников), у С. И. – 19 (9,3 %), у Н. Н. Гончаровой их 5 (3,7 %). Сюда вошли и революционеры, которых у Н. М. 7, у С. И. – 8, у Н. Н. ни одного, и лица, известные любовными похождениями, которых мы насчитали, у Н. М. – 5, у С. И. – 7, у Н. Н. – 4.

Двоюродный дядя матери Нарышкина, сын вице-канцлера, гр. Андрей Ал. Бестужев-Рюмин, известен своим распутством и жестокостью с женой; за свое поведение он по просьбе отца был послан в монастырь на покаяние (1, 8, 9). Прадед Нарышкина, кн. Никита Фед. Волконский, после того как жена его была сослана, а сам он сделан шутом, сошел с ума и скоро умер (21).

Родной брат бабушки Муравьевых-Апостол и двоюродный дядя Оболенского, А. Аристарх Кашкин, «застрелился из-за любви к дочери подполковника Фохта»; его племянница бежала с женихом из родительского дома (9, 29).

Двоюродная сестра Одоевского, кж. К. А. Щербатова, «бежала из родительского дома с бала, откуда увез ее г.-м. Савич», после она сошла с ума (11).

Оржицкий, внебрачный сын гр. П. Кир. Разумовского от связи его со своей троюродной племянницей, вдовой Ал. В. Деденевой, урожд. Разумовской; Разумовские, подобно Орловым, достаточно известны и многосемейными холостяками и бездетными женами нескольких мужей и т. д. Декабрист Орлов был тоже незаконным сыном (8, 9, 59).

У декабриста VII р., Василия (Вильгельма-Сигизмунда) Карловича Тизенгаузена, один сын сошел с ума, другой «хворал психическим расстройством» (59).

Четвероюродный брат Толстого – гр. Ф. Ив. Толстой, «американец»; дочь последнего сошла с ума (10, 70). Двоюродная тетка Трубецкого, кж. Ек. II. по мужу гр. Строганова, была любовницей фаворита имп. Екатерины II Римского-Корсакова. Названная уже ранее Ел. Павл. Фадеева – бабушка известной своей эксцентричностью и подлинным или напускным мистицизмом Елены П. Блаватской. Двоюродная сестра декабриста кн. Елиз. Бор. Куракина, писательница, сошла с ума; ее племянник, композитор, кн. Юр. Ник. Голицын, сын названного ранее Н.Б.Г., дядя академика, слыл за «чудака» и, говорят, был страшно жесток (2, 4, 16, 01).

Одна сестра бабушки Тютчева – знаменитая «кровопийца Салтычиха», другая – бабушка мота и кутилы Никиф. Ив. Жукова. Племянница декабриста, Ек. В. Тютчева, была замужем за племянником Ф. Ф. Вадковского Ф. Ив. Вадковским, который дочь ее Марию не хотел признавать своей и «оспаривал законность ее рождения» в суде (9, 10, 04).

Двоюродный брат Шаховского, гр. Матвей Ал-др. Дмитриев-Мамонов, прототип, будто бы Пьера Безухова в «Войне и мире», потом сошел с ума, возомнив, что он Владимир Мономах (8, 24, 02).

Дядя Якушкина женился на крестьянке своей; от этого брака родился этнограф Павел Ив. Якусик (2).

Заканчивая наш беглый общий обзор наследственных задатков, которые, по нашему мнению, были получены декабристами, мы еще раз повторим, что, конечно, не все они обладали таковыми в равной мере и в то время как у одних доминировал ум, выказанный ими в частной и служебной жизни, других толкнуло в тайное общество неудовлетворенное честолюбие, третьих заставил действовать мягкий, честный характер, страдавший от грубости существующих отношений и противопоставлявший им благородство в обращении с солдатами и подчиненными, четвертых привела к революционной деятельности главным образом горячность и взбалмошность, сквозившая также в их военной «лихости», «дерзких поступках» или половой жизни. Выяснить индивидуальные особенности и сравнительное значение различных наследственных факторов для каждого из декабристов в отдельности – это уже не одна, а несколько десятков параллельных больших работ, заменить которые настоящая статья не ставила своей целью.

В заключение нелишним считаем указать, что при выяснении наследственной одаренности российских академиков Т. К. Лепин, Я. Я. Лус, и Ю. А. Филипченко (77) пришли к следующим выводам: у жен академиков «выдающиеся родственники отмечены… в 28 % всех случаев, тогда как среди академиков они наблюдались в 51 %. случаев… Полученные нами оба числа нельзя не признать очень высокими и свидетельствующими о большой одаренности тех семей, из которых вышли как сами академики, так и их супруги». Мы имеем полное право считать, что и наши факты свидетельствуют о том же.

Из декабристов 67 человек, беря только осужденных Верховным уголовным судом в Петербурге, т. е. 55,3 % общего числа (121 человек), имеют более или менее одаренных умственными или специальными способностями родственников, а если взять наиболее виновных, поставленных вне разряда (казненных) и осужденных по I и II разрядам, процент этот поднимается до 65,3 (34 из 52, не считая Горбачевского, Дивова, Борисовых и Поджио). При этом нельзя забывать, что родословные большинства декабристов, напр. Рылеева, нам неизвестны как следует. Точно так же более чем у 30 % всех декабристов и 50 % главных осужденных нами указаны родственники, обладавшие горячим или живым темпераментом или душевнобольные.

Жизнь самих декабристов не исчерпывается днем 14/XII 1825 г. До и после него 51, т. е. 42 %, из них применяли свои способности к науке, литературе, искусству. Поэтому никак нельзя отрицать, что они и их семьи это и есть та самая интеллигенция, которая созидала русскую культуру, и людям, говорящим о наследственных биологических основах творчества, нельзя игнорировать этих многострадальных идеалистов.

Примечание. Кроме общеупотребительных мы применили еще следующие сокращения имен: А. – Александр, Ал. – Алексей. Ан. – Андрей, Арт. – Артамон, В. – Василий. Вл. – Владимир, Г. – Гавриил, Д. – Даниил, К. – Константин. М. – Михаил, Мтв. – Матвей, Н. – Николай, П. – Петр, С. – Сергей, Ст. – Степан, Т. – Тимофей, Ф. – Федор, А. – Анастасия, Ал. – Александра, В. – Варвара, Д. – Дарья. Е. – Елизавета, Ел. – Елена, З. – Зинаида, М. – Мария, Н. – Наталия, С. – Софья, Т. – Татьяна.

Источники. 1. Соловьев. История России. 2. Энц. сл. Брокгауза. 3. Малый энц. сл. Граната. 4. Биографич. Словарь. Р. Ист. Общ. 5. Венгеров. Словарь русских писателей. 6. Бантыш-Каменский. Словарь достопамятных людей. 8. Кн. П. Долгоруков. Росс. родословная книга. 9. Кн. Лобанов-Ростовский. Русская родословная книга. 10. Руммель и Голубцов. Родосл. сб. р. двор. фам. 11. Власьев. Потомство Рюрика. 12. Чернопятов. Двор. сословие Тульской губ. 13. Модзалевский, В. Малоросс. родословник. 14. П. Н. Петров. История родов русского дворянства. 10. Кн. Н. П. Голицын. Род. кн. Голицыных. 17. Сказания о роде кн. Трубецких. 21. Кн. Е. Г. Волконская. Род. кн. Волконских. 24. Род Дмитриевых-Мамоновых. 29. Б. Л. Модзалевский. Родословие Ганнибалов. 32. Н. Н. Кашкин. Родословные разведки. 37. Архив Раевских. 54. Благово. Рассказы бабушки. 58. Величка. Вл. Соловьев. 59. Алфавит декабристов. Ред. Модзалевского и Сиверса. Центрархив. Восстание декабристов, т. VIII. 69. Гольцев. Законодательство и нравы в России XVIII в. 72. «Русская Старина». 73. «Былое». 75. «Дела и дни». 76. Русский евген. журн. 77. Изв. Бюро по евгенике. 83. Русские портреты. 84. Ельчанинов. Материалы для генеалогии яросл. двор. 87. «Пушкин и его современники». 89. П. П. Семенов-Тян-Шанский. Мемуары. 95. «Декабристы Дмитр. у». 96. Дм. И. Овсянико-Куликовский. Воспоминания. Устные сообщения, рукописные архивы и заметки: 01 – разных лиц; 02 – Н. Н. Лонгинова; 03 – Б. Л. Модзалевского; 04 – А. А. Сиверса, 05 – С. А. Венгерова.

Предки графа С. Ю. Витте {21} С. В. Любимов

Личность и деятельность графа С. Ю. Витте служили в свое время темой бесчисленных статей и дискуссий и подверглись неоднократному и всестороннему обсуждению. При этом, как это ни странно, в печати ни разу не возбуждался вопрос о том, откуда, собственно, явился Витте на арену государственной и общественной деятельности, где его родина, какой он национальности, кто такие были и чем занимались его отдаленные и ближайшие предки и родственники. Между тем решение этих вопросов, помимо важных заключающихся в них биографических данных, представляет еще собою весьма показательный материал высокого научного значения по выяснению степени того влияния на характер и интеллектуальный склад, которые оказывают на своих потомков подчас весьма отдаленные предки. Правда, в недавнее время один из исследователей в этой области установил преемственную интеллектуальную связь между Витте и его пращуром со стороны матери, бароном Шафировым, выдающимся финансистом и дипломатом первой трети XVIII в. [188] ; но восходящие предки его по отцовской линии продолжают оставаться до настоящего времени совершенно неизвестными. Они обыкновенно или просто игнорировались или служили предметом необоснованных гипотез и предположений, высказываемых вскользь и мимоходом.

Документы, касающиеся рода Витте, восстанавливают обычную картину небогатой немецкой семьи балтийского происхождения, различные поколения которой, поддерживая друг друга, стараются на всех открытых им в прежней России путях выбиться «в люди» и в конце концов достигают своей цели.

Прозвище Витте весьма распространено в Германии, но к числу исконных дворянских родов не принадлежит. На нижнегерманском наречии «witte» означает – белый (по-немецки – «weiss», по-английски – «white», по-шведски – «hvit», по-голландски – «witte», но в последнем случае, если это слово делается родовым прозванием, то оно требует приставки «de») [189] . Не менее распространена эта фамилия и в прибалтийских областях, куда немецкая колонизация направилась преимущественно из северо-западной Германии.

Настоящей родиной семьи графа Витте является Курляндия. Из всей Прибалтики Курляндия представлялась наиболее германизированной. Своеобразное государственное устройство, при котором вся власть принадлежала хорошо организованному дворянству, полное бесправие коренного латышского крестьянского населения, политическое бессилие и полновластное хозяйничание более сильных соседей – Польши, Швеции и России, – таковы были отличительные черты этого обломка орденских владений. Земля полностью принадлежала герцогу и баронам, торговля в городах была захвачена немцами и многочисленными евреями – на долю крестьян-латышей оставался тяжкий земледельческий труд и крепостная зависимость под строгой ферулой немцев-помещиков, которых окружала многочисленная, лично свободная челядь также немецкого происхождения. С нею понемногу сливалось немало латышей, всеми правдами к неправдами добившихся свободы и спешивших скорее принять немецкий облик и уподобиться во всем своим господам, начиная прежде всего с переделки своего прозвания на немецкий лад. Но в общем процент этих удачников был слишком ничтожен. Немцы были управляющими баронских поместий, заведующими отдельными отраслями их хозяйства, они же исполняли личные услуги при владельцах замков, были «гофмейстерами» при их детях, заведовали конюшнями или охотой и вообще занимали все те должности герцогской и баронской службы, которые не соответствовали дворянской кичливости потомков крестоносных завоевателей края. Часть из них, пооперившись, переезжала в города, где занималась торговлей и ремеслами. Их дети и внуки, получив образование, становились врачами, учителями, нотариусами, архитекторами и т. п. и составляли в конце концов особый класс населения, называвшийся «литератами». Другие, продолжая развивать свою торговую деятельность, богатели, покупали себе за деньги у императоров Священной Римской империи дворянские и баронские титулы и вступали таким образом в среду своих недавних господ (таковы бароны Деллингсгаузены, Арнсгофены, Дольст и мн. др.); они с большим успехом разыгрывали при петербургском дворе роль знатных бар, потомков гордых крестоносцев и импонировали своею родовитостью как князьям Рюриковичам, так и новоявленным русским графам. Другая часть, неся службу по герцогскому хозяйству, считала венцом своих желаний место лесничего в образцово содержимых государственных лесах Курляндии. Обычно лесничество, полученное при таких обстоятельствах, становилось наследственным. При русском владычестве вся масса литератов и их потомства, которым становилось тесно в узких пределах окаменелого курляндского провинциального строя, устремлялась на русскую государственную службу. Через два-три поколения по присоединении края русское войско, дипломатия и двор были заполнены выходцами из Лифляндии и Эстляндии, достигшими дворянства, а с ним и крещеной собственности. Они становились во главе общества, окружали престол и представляли собой «русскую» аристократию (графы Алопеусты, Бенкендорфы, Клейнмихели, Лидерсы, Ридигеры и др.).

Родоначальником рассматриваемых здесь Витте или, во всяком случае, старейшим из их предков, о котором сохранились документальные данные, был курляндский уроженец Фридрих Витте, родившийся приблизительно в 1745–1755 гг. Он начал службу при герцоге Петре (из рода Биронов, 1769–1795 гг.) в герцогских доменах и к концу своей жизни занимал должность герцогского лесничего в Газенпоте. Возможно предположить, что Фридрих Витте, сделавшись лесничим, просто наследовал отцу или кому-нибудь из родственников, под начальством и наблюдением которых он практически освоился с лесным делом, но документы умалчивают о каком-либо родстве у него. Год смерти Фридриха Витте неизвестен – приходится думать, что он умер до инкорпорирования Курляндии Россию, т. е. до 1795 г., так как в противном случае сохранились бы сведения о пребывании его на русской службе. Фридрих Витте женат был на Екатерине-Маргарите Мюллер, по всей вероятности, дочери одного из соседних лесничих или кого-либо из газенпотских бюргеров, быть может латышского происхождения.

У Фридриха Витте был единственный сын Иоган-Фридрих Вильгельм (Федор Федорович), родившийся в 1781 г. Получив первоначальное образование в церковной школе, он изучал затем, под руководством сперва отца, математику и лесное хозяйство, теоретически и практически. В 1804 г. Федор Федорович поступил на службу лесным землемером в Лифляндскую губернию, через полгода, в 1805 г., переведен землемером курляндского форстамта, в 1808 г. произведен в первый «офицерский чин», т. е. коллежские регистраторы, в 1819 г. он был назначен адъюнктом альшвадернского форстера, а в 1823 г. альтшвадернским форстером. К концу своей жизни он достиг чина титулярного советника, а в 1844 г. получил орден Владимира 4-й ст. «за 35-летнюю беспорочную службу в офицерских чинах», а вместе с тем и российское дворянство. К этому временя Федор Федорович купил себе небольшое имение в Псковской губ. и вскоре, в 1846 г., умер. В 1807 г. он женился на Марии-Елене-Луизе Крамер. Она родилась в 1790 г. и была дочерью пильтенского казенного землемера Альберта Крамера. Род Крамеров ведет свое начало из г. Стендаля в Бранденбурге. Один из его представителей, Бент Крамер, был вызван на службу шведским королем Карлом XI в Эстляндию в 1682 г. Потомки его быстро освоились с краем, быстро вошли в замкнутую дворянскую среду, а впоследствии, в 1879 г., они получили даже баронский титул и сразу породнились со многими старинными и знатными балтийскими семьями (ф. – Штральборн, ф. – Вольф, ф. – Штейнгель, графы Дюкер). В них сильна была коммерческая и финансовая жилка. В XVIII в. одна ветвь Крамеров занялась торговлей и основала в лице Лоренца Крамера (1692–1764) крупный торговый дом в Нарве, ликвидированный лишь в XIX ст., при правнуке его основателя. Другая ветвь предпочла служебную деятельность и именно в области финансов и государственного хозяйства. Так, дед Марии-Елены-Луизы Витте, Генрих Крамер (брат вышеназванного Лоренца), женатый на Шарлотте ф. Реймерс, был директором ревельской таможни в 1766–1767 гг.; один из его сыновей, тоже Генрих, управлял таможней в Пернове, а другой, Иоганн, был контролером таможни в Ревеле. Все это невольно привлекает внимание в связи с деятельностью их потомка С. Ю. Витте. Блестящего служебного или общественного положения Крамеры не занимали, но все же некоторые из них оставили след в русской истории. Во-первых, сам родоначальник этого рода, Иоганн Крамер: царь Борис Годунов в 1600 г. поручил ему вызвать из Германии в Россию ученых и художников; поручение это, по-видимому, окончилось неудачей. Затем интересна судьба Анны Регины Крамер, дочери Бента Крамера и сестры деда М.-Е.-Л. Витте. По взятии Нарвы, в 1704 г., она ребенком была отправлена внутрь России, переходя из дворни в дворню различных генералов; некоторое время состояла у графа Апраксина и перешла от него в качестве горничной, а затем экономки к известной фрейлине Гамильтон; по смерти ее в 1716 г. перешла на ту же должность к Екатерине I; здесь она приглянулась Петру Великому, сделалась его любовницей и пожалована была сперва во фрейлины, а затем в гоффрейлины при вел. кж. Наталии Алексеевне. Она была посредницей в галантных похождениях сперва царя Петра, а потом и Екатерины I и пользовалась при ней неограниченным влиянием. Будучи в то же время воспитательницей великой княжны, она в 1724 г. пожалована была в гофмейстерины, но по смерти своей воспитанницы, в 1728 г., оставила двор и умерла в глубокой старости в 1770 г. (род. в 1694 г.) у себя в имении Поала, пользуясь всеобщим вниманием и уважением.

Третий сын Ф. Ф. Витте, отец графа С. Ю. Витте, Христофор-Генрих-Георг-Юлий (Юлий Федорович) родился в 1814 г. Прослушав курс Петербургского лесного института в 1834 г. и будучи принят уже на службу, он поступил в агрономический институт при Дерптском университете, который и окончил со степенью кандидата философии в 1837 г.; затем он был отправлен за границу в Тарантскую сельскохозяйственную и лесную академию, где в продолжение двух лет изучал агрономические науки. По возвращении в Россию он в 1812 г. назначен был управляющим юго-восточной учебной фермой в Саратовской губ. Там он познакомился и породнился с семейством Фадеевых и, по приглашению своего тестя, А. М. Фадеева, перешел на службу в канцелярию кавказского наместника начальником отделения; в 1850 г. Юлий Федорович был сделан начальником хозяйственного отдела экспедиции государственных имуществ при главном управлении Закавказского края (во главе самой экспедиции стоял его тесть). В 1857 г. он был произведен в действ. статск. советники и занял должность директора департамента государств. имуществ гл. управления наместника кавказского. Во все время службы на Кавказе Юлий Федорович показал себя искусным администратором, тонким знатоком сельского хозяйства и вместе с тем опытным чиновником. Он был деятельным членом Кавказского общества сельского хозяйства, в котором несколько лет состоял членом совета и казначеем. В 1844 г. он женился на Екатерине Андреевне Фадеевой, дочери тайн. сов. Андрея Михайловича Фадеева, от брака его с княжной Еленой Павловной Долгоруковой.

Род Фадеевых не принадлежал к числу старинных русских дворян. Основатель его, Михаил Ильич Фадеев, родился в 1747 г., начал службу при Екатерине II и продолжительной службой в экспедиции водяных коммуникаций достиг при Александре I чина статского советника и сопряженного с ним, в те времена, дворянского достоинства; в дворянстве он утвердился уже в преклонном возрасте, будучи в отставке, в 1817 г. М. И. Фадеев от брака с Екатериной Андреевной Краузе (немецкого происхождения) оставил многочисленное потомство (6 сыновей, не поднявшихся высоко по иерархической лестнице и ничем себя не заявивших, кроме четвертого сына Андрея и двух дочерей). Андрей Михайлович Фадеев родился в 1789 г., поступил на службу к отцу в 1802 г., двенадцати лет от роду. Затем служил долгое время по управлению иностранных поселенцев в Екатеринославе и Одессе. В 1835 г. он был назначен в Астрахань главным попечителем всего калмыцкого народа. Отсюда в 1841 г. он занял пост саратовского гражданского губернатора, который, однако, в 1816 г. должен был покинуть вследствие возникших у него неудовольствий с министром внутренних дел графом Перовским. В том же году по приглашению наместника кавказского кн. Воронцова получил должность управляющего экспедицией государственных имуществ при главном управл. Закавказского края; в 1857 г. он был назначен членом совета при наместнике и произведен в тайн. сов. Он умер в 1867 г. А. М. Фадеев отличался редким бескорыстием и оказал большие услуги делу колонизации Северного Кавказа и Закавказья вследствие своих глубоких познаний в сельском хозяйстве и близкого знакомства с бытом и нуждами переселенцев как иностранцев, так и русских (сектантов).

Жена его, Елена Павловна, принадлежала по рождению к захудалой и обедневшей ветви князей Долгоруковых, разоренной конфискациями при императрице Анне. Непосредственный основатель этой ветви, князь Сергей Григорьевич, тайн. сов., камергер, бывший посол в Польше, участвовал в составлении подложного завещания императора Петра II и казнен в 1738 г. Он был женат на баронессе Марфе Петровне Шафировой, дочери петровского «дельца». Его сын, князь Василий Сергеевич, отставной бригадир из капитанов гвардии (ум. в 1803 г.), был женат на Анастасии Ивановне Ладыженской, дочери Ивана Петровича Л. от брака его с княжной Екатериной Андреевной Ромодановской, последней в роде. Его внук, кн. Павел Васильевич (род. в 1755 г.), отец Елены Павловны, отставной генерал еще при Екатерине II, был замечателен разве только своим долголетнем, – он умер 83 лет. Он был женат с 1789 г. на Генриетте Адольфовне Бандре дю-Плесси из онемеченного французского гугенотского рода, дочери Адольфа Францевича Б.-дю-П. от брака его с Еленой Ивановной Бриземан фон Неттиг. Таким образом, потомство Ю. Ф. Витте через бабушку, княжну «от племени Рюрика», получило новый приток немецкий крови. Елена Павлова Фадеева, по словам ее внучки В. П. Желиховской, в совершенстве знала латинский, итальянский, французский, немецкий и польский языки и вообще обладала солидным и серьезным образованием. Преимущественно она интересовалась естествознанием, в частности ботаникой, орнитологией и минералогией. Вместе с тем она изучала и историю с ее вспомогательными дисциплинами – археологией и нумизматикой. Елена Павловна вела ученую переписку со многими представителями науки, в том числе и с академиком Бэром. Отдаваясь воспитанию и образованию своих детей, она не избегала и общественной деятельности. Ее стараниями в 1843 г. в Саратове основан был детский приют. Она умерла в 1860 г.

Потомство А. М. и Е. П. Фадеевых отличалось своей даровитостью. Их сын Ростислав Андреевич, родившийся в 1824 г., представляет собой слишком известную и крупную личность, чтобы подробно останавливаться на его деятельности. Опытный боевой генерал, он, по общим отзывам, обладал недюжинными военными способностями. Он много и талантливо писал по вопросам военным и внутреннего обновления России. Многие из его произведений получили распространение за границей, где его известность была еще большей, чем на родине. Увлекаясь славянофильскими и панславистскими идеями, он окончательно разошелся с правительством Александра II. Покинув русскую службу, он одно время пробыл в Египте при хедиве Измаиле-паше в качестве организатора и инструктора египетской армии. Окруженный нерасположением и подозрительным отношением царя, недоверием и враждой Милютина и кн. Горчакова, руководителей военной силы и внешней политики России, Ростислав Андреевич был бесцеремонно, в противность общественному мнению, отстранен от участия в турецкой войне 1877–1878 гг. При Александре III, состоя все же на службе, он был окончательно не у дел и умер в 1883 г. Его старшая сестра, Елена Андреевна (род. в 1814 г.) была известная талантливая писательница, произведения которой в 40-х годах гремели на всю Россию и переводились на французский и немецкий языки. Она писала под псевдонимом «Зинаида Р-в». В своих произведениях, проникнутых теплым и гуманным чувством, она впервые изобразила тяжкую долю женщины в дореформенной России и явилась предтечей возникшего впоследствии женского вопроса. После широкой популярности ее сочинения, несмотря на сочувственный отзыв Белинского, подверглись незаслуженному забвению, но новейшая критика после нового их пересмотра отдала должное несомненному таланту «Зинаиды Р-в». Елена Андреевна Ф. была замужем за подполковником Ганом, но в семейной жизни счастьем не пользовалась. Она умерла совсем молодой в 1843 г. Дочери Е. А. Ган унаследовали от нее литературное дарование. Старшая, Елена Петровна (р. 1831 г., ум. 1891 г.), была замужем за эриванским вице-губернатором Блаватским. Помимо литературной известности, как автор талантливых очерков и рассказов из жизни Индостана, она оставила печальную славу в качестве основательницы пресловутого теософического общества и создательницы туманного мистического учения, сопровождаемого нескладными чудесами, но увлекшего за собой многих серьезных людей и в России и за границей. Младшая, Вера Петровна Желиховская (р. 1835 г., ум. 1896 г.), обладала неглубоким литературным талантом, испробовала свои силы в разных отраслях литературы и имела успех. В. П. Желиховская писала для детей и юношества, для народного чтения, напечатала свои воспоминания, сочиняла романы и повести, писала и ставила на сцене театральные пьесы. Таковы были ближайшие родственники С. Ю. Витте с материнской стороны.

Младшая дочь Фадеевых, Екатерина Андреевна (р. 1819 г., ум. 1860 г.), под наблюдением матери получила превосходное образование, но вместе с этим лишь одна из всей семьи не была причастна к литературе (другая ее сестра, Надежда Андреевна, помещала статьи в «Русском архиве»). В 1844 г. она вышла замуж за Ю. Ф. Витте. В Тифлисе она была известна своей широкой филантропической деятельностью и состояла в правлении благотворительного общества св. Нины.

Сергей Юльевич, впоследствии граф, был третьим и младшим сыном Ю. Ф. и Е. А. Витте. Он родился в 1849 г., окончил Новороссийский университет и начал государственную службу в 1871 г., но уже в 1877 г. ее оставил, дослужившись до осмеянного чина «титулярного советника», который так смутил светские и бюрократические кружки при назначении С. Ю. в 1889 г. директором департамента железнодорожных дел. Приехав в Киев, где он поступил на службу в управление юго-западных железных дорог, С. Ю. познакомился с Надеждой Андреевной Иваненко, дочерью отст. шт. – рот. Андрея Ивановича И., от брака его с Клавдией Петровной Дримпельман. Иваненки принадлежат к числу наиболее старинных (конца XVII, начала XVIII вв.), наиболее знатных, если можно так сказать, и состоятельных малороссийских родов. Они получили от Петра Великого богатые местности, конфискованные у мазепинца Мировича. Род этот ведет свое начало от мифического гетмана дубосарского Ивана Ионенско (Ионеско.) В 1880 г. С. Ю. Витте женился на Н. А. Иваненко. Брак оказался бездетным и, как кажется, не особенно счастливым. Н. А. Витте умерла в 1890 г. Второй брак С. Ю., а также его дальнейшая служба, государственная и общественная деятельность выходят за пределы настоящего очерка.

Такова, на основании документальных данных, история предков гр. С. Ю. Витте. Она разрушает все легенды о голландском или еврейском его происхождении и досужие россказни об его таинственном происхождении из мрака неизвестности.

Несмотря на скудость предложенного материала, все же возможно, основываясь на нем, сделать кое-какие выводы.

Во-первых, С. Ю. Витте не появился внезапно из какой-то темной и неизвестной среды на вершине бюрократической иерархии, а принадлежал к немецкому бюргерскому роду, достигшему, подобно множеству своих соплеменников, на русской службе дворянства, что сразу сообщило ему определенное место на социальной лестнице той эпохи [190] . Ко времени начала деятельности С. Ю. В. многие из его родственников занимали видное положение и пользовались известностью. Его родной дядя, Ф. Ф. Витте, был сенатор 1868–1879 г. (см. приложение). В родстве с ним, по отцовской линии, состояли ф. – Крамеры, а через них Витте находился в свойстве с знатными балтийскими семьями ф. – Вольфами, баронами Гейкингами, Штейнгелями и др. По материнской линии он был в родстве и свойстве с князьями Долгоруковыми, кн. Ромодановскими-Ладыженскими, просто Ладыженскими, Сушковыми, Хвостовыми и др. Сам он был женат первым браком на представительнице старинного и незахудалого малороссийского рода.

Во-вторых, при решении вопроса о племенном происхождении С. Ю. Витте, о возможном воздействии на него прирожденных навыков, инстинктов, способностей и т. п. со стороны его предков – необходимо прежде всего признать, что род Витте по национальности чисто немецкий; что, быть может, благодаря бракам более или менее отдаленных предков он заключает в себе немалую примесь латышской крови и, во всяком случае, подвергся сильному воздействию окружавшей его латышской среды. Потомство Витте-Крамер, помимо притока бранденбургской крови Крамеров, могло получить еще энергию, склонность к коммерческим и торговым операциям, стремление к финансовой деятельности вообще, риск и некоторую авантюрность, которыми отличались первые поколения Крамеров в России. В Фадеевых Витте соединились со средней русской семьей, хотя и вышедшей из народа, но все же заключавшей в себе значительную примесь немецкой крови. Семья эта была замечательно одарена от природы в самых разнообразных отношениях. Потомство А. М. Фадеева обнаружило и исключительный литературный талант, и редкие организаторские способности, и дар мистифицировать и увлекать за собой как отдельных лиц, так и толпу. Через Фадеевых Витте могли получить от вырождающихся Рюриковичей, разоренных и униженных царской властью князей Долгоруковых, разве что только затаенную обиду и печальную покорность судьбе, а от онемеченных французов де-Бандре – гугенотскую стойкость и непреклонность.

Таковы выводы, бросающиеся в глаза при ознакомлении с происхождением, предками и ближайшими родственниками графа С. Ю. Витте. Конечно, выводы эти слишком торопливы и не могут быть окончательными. Вопрос этот требует более научного и более пристального изучения. Но ведь и весь предлагаемый очерк – не более как материал для последующих работ, и притом материал, далеко не обладающий желаемой полнотой [191] .

ПОКОЛЕННАЯ РОСПИСЬ РОДА ВИТТЕ

I

1. Фридрих Витте. Р. 1745–1755 гг. в Курляндии. Герцогский лесничий в Газенпоте.

Умер до 1795 г.

Ж. Екатерина-Маргарита Миллер.

II

2 (1). Иоган-Фридрих-Вильгельм. Р. 1781 г.; к служ. вст. лесным землемером по Лифляндск. губ. 9/IX 1804; землем. курляндск. форстамта 9/II 1805; кол. рег. 31/XII 1808; губ. сек. 31/XII 1811; кол. сек. 31/XII 1814; тит. сов. 31/XII 1817; адъюнкт альтшварденск. форстера 22/IX 1819; альт-шварденск. форстер 23/III 1823; орден Влад. IV ст. «за 35 лет беспорочн. сл. в офицер. чинах» 3/XII 1844.

Приобрел покупкой населенное им. в Псковск. губ.

Ум. 1846 г.

Ж. с 27/XII 1807. Мария-Елена-Луиза Крамер. Р. 1790 г.

Дочь пильтенск. казенного землемера Альберта Крамер.

III

3 (2). Вильгельм-Генрих-Альберт-Юлий (Альберт Федорович). Р. 6/Х 1808. Оконч. Дерп. ун. со степ. док. мед. 8/VI 1832; ординатор бронниц. военн. госп. 8/XII 1832; бат. лекарь л. – гв. Измаил, п. 4/II 1833; мл. лекарь 2-го кад. кор. 9/II 1834; старш. лек. кондукторск. шк. путей сообщ. 6/III 1835; газеннотск. уездн. врач 6/II 1836; надв. сов. 8/VII 1837; кол. сов. 8/VII 1843; врач всех курляндск. поместий и мыз бар. Штиглиц; ст. сов. 8/VII 1847.

Ж. с 5/II 1836. Александра-Мария-Мелания Крепниш.

Дочь казенного леснич. ревизора Рейгольда Крепниша.

4 (2). Александр-Георг-Юлий (Александр Федорович). Р. 21/XII 1812; в служ. вст. порт. – прапорщ. I кл. корпус инжен. пут. сообщ. 7/XI 1830; прапорщ. 14/VII 1831; подпор. 2/XII 1835; перевед. в кавказск. област. строит. комис. 22/VII 1838; поруч. 5/XII 1838; шт. – кап. 6/XII 1841; помощн. нач. VI отд. VIII окр. пут. сообщ. 17/VII 1845, перевед. в корп. инж. пут. сообщ. 22/VII 1849; начальн. IV отд. VIII окр. п. с. 1851. Бездетен.

Ж. Екатерина Малахиевна Ненешвили.

Дочь кутаисск. помещ.

5 (2). Христофор Генрих-Георг-Юлий (Юлий Федорович). Р. 1814. Оконч. СПб. лесной инст. в 1831 г.: оконч. агрономич. инст. при Дерптск. унив. 1837: 2 года слушал курс агрономич. наук в тарантск. сельско-хоз. и лесн. акад.; назнач. управ. юго-вост. учебн. фермы Саратов. губ. 18–12; переш. на сл. в канц. кавказск. наместн. начальником отд.; нач. хозяйств. отд. экспед. госуд. имущ. при гл. управл. Закавказск. край 1850: д. ст. сов. дирек. департ. госуд. имущ. гл. управл. намостн. кавказск. 1837;

Ж. с 1811 г. Екатерина Андреевна Фадеева. Р. 1819 г.

Дочь т. сов. Андрея Михайловича Ф. от брака его с княжной Еленой Павловной Долгоруковой.

6 (2). Евгений-Теофил-Юлий (Евгений Федорович). Р. 20/V 1816. Оконч. Лисписк. учебн. лесничество и служ. вступ. практикантом 1/IX 1836: произв. в XII кл.

28/IX 1836: командир, загран. в тарантск. сельскохоз. и лесн. акад. 18/III 1838; вернулся 7/Х 1811; переим. в поруч. кор. леснич. 20/XII 1813; шт. – кап. 26/I 1817; леснич. могилевск. губ. 27/XI 1850; ув. подпол. в запас 6/IX 1851.

7 (2). Карл-Георг-Федор-Юлий (Федор Федорович). Р. 20/II 1822: по оконч. Гл. педагогич. инст. в сл. вст. учителем русск. яз. в Дерптск. уз. училище 21/II. 1840; учит. дерптск. гимн. 25/Х 1812; оконч. Дерптск. унив. канд. прав 9/III 1846; инспект. училищ дерптск. уч. округа 20/XII 1850; доктор прав 27/VI 1851: переводч. VII кл. азиатск. д-та мин. иностр. д. 28/V 1852: инспект. клас. уч. правоведения 30/III 1854; чл. – консульт. при Мин. юст. 29/XII 1859; д. ст. сов. 17/IV 1862; тайн. сов. попеч. варшавск. уч. окр. 30/III 1866; получил майорат в Царстве Польском 1867; сенатор 28/Х! 1868.

Ум. 18/VI 1879.

Ж. с 30/VIII 1852. Елизавета-Бенинга-Мария ф. – Крамер. Р. 1828 г.

Дочь газеннотск. гоф-герихтс-адвоката Георга-Генриха ф. – Крамера от брака его с Иоганной баронессой ф. – Гейкинг.

8 (2). Матильда Федоровна. Р. 1823.

9 (2). Эдвальд-Николай-Вильгельм-Юлий (Эваль Федорович) Р. 27/IV 1826. По оконч. лесн. и межев. инст. произв. в прапорщ. кор. лесничих 10/III 1847; назн. альтшварденск. и Курлянд. форстером 15/III 1847; подпор. 1857; впосл. (1894) над. сов. александергофск. в Курляндск. форстер.

Ж. с 20/V 1819. Юлиана-Екатерина Краузе.

10 (2). Вильгельм-Фридрих-Рудольф-Юлий (Василий Федорович). Р. 29/Х 1829. Оконч. Дерптск. унив. со ст. доктора мед. и назнач. мл. врач, л. – гв. кавалергр. п. 1857; врач уч. правовед. (одновр.) 1859; старш. вр. л. – гв. кавалергр. п. 1872; ст. сов.: ум. 11/I 1879.

Ж. Александра-Луиза Шинеман.

IV

11 (3) Франциска-Мария. Р. 9/XII 1838.

12 (3) Эрнест-Теодор (Федор Альбертович). Р. 23/XII 1843. По оконч. уч. правовед. пост. на службу в мин. юст. В 1865 г.: впосл. переш. В адвокатуру; прис. пов. В Варшаве, где ум. в 1893 г.

13 (3) Альберт-Юлий-Бруно (Бруно Альбуртович). Р. 5/1816. По оконч. Павловск. уч. произв. в гвард. подпор. В 1865; поруч. 30/VIII 1872; шт. – кап. 11/IV 1876; кап. 16/IV 1878; зачисл. по армии подполк. 13/X 1879; полковн. 1883; команд. 12-го пех. Великолуцк. п. 3/III 1894; ген.-м. 4/VII 1898; нач. I Туркест. резерн. бриг. 21/VI 1901.

Женат, 1 дочь.

14 (3). Мария-Вильгельмина-Луиза. Р. 28/X 1851.

15 (3). Людмила-Елена-Юлия. Р. 31/XI 1853.

16 (5). Александр Юльевич. Р. 22/V 1846. Прапорщ. 16-го Нижегорск. драгунск. п. 1865; подпол. того же п. 1877; в русск. – тур. войну 1877/78 гг. ранен и контуж., ор. св. Георгия IV ст. 2/Х 1877; полк. ком. запас. эск. 17 Северск. др. п. 1879; ум. от посл. ран 1884 г.

17 (5). Борис Юльевич. Р. 17/VII 1848. По оконч. Новороссийск. ун. в сл. вст. в Мин. юст. 15/IX 1870; д. ст. сов. 1/I; впосл. тайн. сов. старш. председ. Одесской судебн. палаты.

18 (5). Граф Сергей Юльевич. Р. 17/VI 1849. По оконч. физ. – математ. фак. Новороссийск. ун. со ст. кандидата нач. сл. в Мин. юст. в 1871: перешел в упр. юго-зап. ж.д. в 1879; нач. эксплуатации юго-зап. ж. д; назн. дир. железнодорожн. д-та Мин. фин. 1889; министр пут. сообщ. 15/II 1892; осенью 1892 министр фин. с назнач. чл. гос. сов. статс-секр.; увол. от должн. мин. фин. с назнач. председ. комит. министров 16/VIII 1903; главн. уполном. по заключ. мира с Японией в Портсмуте VI–VIII 1905, по подпис. портсмутск. мира 18/IX 1905 возведен в графское дост.: назнач. председ. сов. мин. 19/Х 1905; уволен 22/IV 1906.

Ум. 28/II 1915 г.

Ж. I с 1880 г. Надежда Андреевна Иваненко. Дочь отст. шт. – ротм. Андрея Ивановича И., от брака его с Клавдией Петровной Дримнельман.

Ум. 1890 г.

Ж. II с 1892 г. Матильда Ивановна Пурок (по I бр. Лисанович) Р. 1864 г.

19 (9). Мария Эвальдовна. Р. 4/III 1850. Ум. 12/VI 1907.

20 (9) Рудольф Эвальдович. Р. 1861 г. В службу вст. в Мин. внутр. д. 14/VIII 1884; д. ст. сов.

21 (10) Альфонс-Фридрих-Теодор. Р. I/5 1863. По оконч. уч. правоведения пост. на служ. в Мин. юст. в 1883; д. ст. сов. в отст. (1910).

К вопросу о психопатологии творчества. В. Хлебников в 1919 году{22} В. Я. Анфимов

Он стоял как утес, вдохновенный

сумасшедший и гордый певец.

В. Хлебников. Карнавал

В суровую зиму 1919 года среди обширных и плохо топленных палат Харьковской губернской земской психиатрической больницы невольно обращала на себя внимание оригинальная фигура больного. Собственно, это не был обычный пациент так называемой Сабуровой Дачи – он находился в числе тех, о которых специалисты должны были дать свое заключение, позволяет ли им состояние нервно-психического здоровья быть принятым на военный учет или нет. Высокий, с длинными и тонкими конечностями, с продолговатым лицом и серыми спокойными глазами, он кутался в легкое казенное одеяло, зябко подбирая большие ступни, на которых виднелось какое-то подобие обуви. Задумчивый, никогда не жалующийся на жизненные невзгоды и как будто не замечавший лишений того сурового периода, тихий и предупредительный, он пользовался всеобщей любовью своих соседей.

Передо мною был Велимир Хлебников – писатель для писателей, как говорит В. Шкловский, от которого пошли Маяковский, Асеев, Пастернак, влияния которого не избегнул даже буйный Есенин.

Его беспокойная судьба занесла его в Харьков, и о нем встал вопрос, как и о каждом гражданине в тот тревожный 1919 год, насколько он подходит к военной службе. Врачи послали его в психиатрическое учреждение. Мой новый пациент как будто обрадовался человеку, имеющему с ним общие интересы, он оказался мягким, простодушно-приветливым, и с готовностью пошел навстречу медицинскому и экспериментально-психологическому исследованию. Я не ошибусь, если скажу, что он отнесся к ним с интересом. Прежде всего он рассказал мне историю своей семьи, и так, как это и нужно было для врача.

Он происходил из семьи с наследственно-психическим отягощением. В роду были и душевнобольные, и чудаки, и оригиналы. Один из братьев матери страдал депрессивной формой какого-то психоза. Другой – дядя, будучи морским офицером, категорически отказывался от какого-либо плавания и достиг большого служебного положения, редактируя специальный журнал. Был известен как выдающийся полиглот. Был страстным любителем птиц. Его, как в свое время композитора Глинку, окружали в квартире целые стайки птиц. Особенно он любил попугаев. Когда пришли годы революции с последующими экономическими затруднениями, он никак не мог приспособиться к изменившимся обстоятельствам Ленинграда и погиб от истощения среди своих попугаев.

Родители поэта имели пять человек детей. Один из сыновей изучал артиллерию, готовился к научной деятельности и рано погиб от душевного недуга. Одна из сестер поэта была зубным врачом и, по его словам, придавала своей профессии какой-то особый характер мистического служения человечеству, чем производила странное впечатление на окружающих. Другая сестра работала как художница во Флоренции и выставляла свои работы за границей. «Все мои братья и сестры, – сказал мне поэт, – имели какие-то психические препятствия к браку».

Поэт родился по счету третьим, преждевременно-недоношенным, у него была кормилица. Вырос в глухой, лесистой местности – его отец был чиновником Удельного ведомства в Каринском округе. Он помнит себя застенчивым мальчиком, склонным к уединению. Во все периоды жизни он был далек от обывательской тишины и порядка. Именно про него, наверное, не говорили, что он «мальчик как мальчик» или что у него все «suo anno». У него все было не «как у людей». Конечно, этот уход от обычных норм существования был патологическим, но отмеченным талантом.

Немного рахитичный, он в общем развивался правильно. В детстве почему-то «стал нюхать эфир с удовольствием». В отрочестве у него прошла полоса религиозных мечтаний. Однако уже в это время «стрелка его характера», – можно сказать, повторяя слова Локка, – «всегда склонялась в ту сторону, в которую ее из начала направила природа», – он обнаружил наклонность к математике, физике и логике. Поступив в третий класс гимназии, учился легко и кончил ее хорошо в 17 лет, но на этом и кончились успехи его официального обучения. По окончании гимназии начинаются его университетские скитания с факультета на факультет – первый год он был на математическом факультете, 3 года на естественном и один год на филологическом в Петербургском университете. Его отношение к университетским занятиям приблизительно таково, как и Блока, но еще своеобразнее. Он везде работает, но «по-своему». «Никогда не мог заставить себя держать экзамены» – так он мне заявил об этом периоде жизни.

Проблема любви в жизни Хлебникова с самой юности ставилась и разрешалась своеобразно. «Влюблялся Хлебников невероятное количество раз, – писал о нем Дм. Петровский, – но никогда не любил по-настоящему». Несомненно, в этом вскрывается шизоманическая черта – амбивалентность, наклонность удерживать в сознании полярно-противоположные содержания (П. М. Зиновьев). Способный к половым мечтаниям и сантиментальным побуждениям, говорит Дюпуи, шизоман равнодушен к сексуальной жизни и даже избегает ее. Это хорошо отражено в новелле Панини «Тот, кто не умел любить». В собранном мною анамнезе я отметил, что пациент начал половую жизнь поздно и она вообще играла очень малую роль в его существовании.

Одно время, по его словам, злоупотреблял алкоголем.

В своей жизни В. Хлебников, по-видимому, не имел ни постоянного местожительства, ни постоянных занятий в обычном смысле этого слова. В вечных скитаниях то в Царицыне, то в Астрахани, то в Москве или в Харькове и Ленинграде и в других городах он терял свои вещи, иногда их у него похищали воры. Рукописи он свои тоже постоянно терял, не собирая и не систематизируя их. Про него можно сказать то, что другим психиатром написано про другого талантливого французского писателя Жерара де Нерваля: «Всем своим существом он вошел в жизнь литературной богемы и с тех пор никогда не научился никакой другой жизни».

Недаром в 1918 году им была направлена в правительственные учреждения «Декларация творцов», в которой проектировалось, чтоб «все творцы, поэты, художники, изобретатели должны быть объявлены вне нации, государства и обычных законов». «Поэты должны, – говорилось далее, – бродить и петь».

Неудивительно, что при таком умонастроении у него были бесконечные недоразумения с отбыванием воинской повинности, тем более что он в своих странствованиях в то переходное время попадал в зоны различных правительств. Еще в гимназии он страдал неврастенией от 15 до 17 лет. В 1916-м и в 1917 году дважды пользовался пятимесячным отпуском по неврастении, а кроме того, долго лечился в лазарете. Короткое время служил в Запасно-пехотном полку. «Службу нес плохо», – лаконически заявил мне поэт.

Соматическое состояние довольно удовлетворительное – он дважды перенес воспаление легких – в детстве и в возрасте 24 лет. Потом страдал вегетоневрозом в форме бронхиальной астмы.

Литературной деятельностью начал заниматься с 1910 года.

В сущности, В. Хлебников всегда выполнял свою программу, он «бродил и пел», охваченный странными мечтаниями. По-видимому, самым важным делом в своей жизни он считал те мистические вычисления, которыми он занялся с 1905 года.

Он уверял, что существует особое, постоянное соотношение между выдающимися событиями истории, между рождениями великих людей, 365, умноженное на «n», а для войн 317, умноженное на «n». Занятый «законами времени», он следил за какими-то «точками времени» и «хорошими и плохими днями». Вячеслав Иванов высоко ценил Хлебникова как поэта и сожалел об его увлечении вычислениями. Некоторые смотрели на них как на «математическую ахинею», а иные находили «пророчества» в его вычислениях. Так, Радин в своей статье «Футуризм и безумие» вспоминает, что, по мнению некоторых, в сочинениях В. Хлебникова точно предсказано падение России в 1917 году. Дм. Петровский в своей «Повести о Хлебникове» упоминает о «предсказании» смерти Китченера.

Параллельно с Государством Пространства он грезил о Государстве Времени. Для этого он основал общество 317. Ниже я привожу нигде не опубликованное его произведение, где эта идея получила свое яркое выражение. «В моем разуме, – говорит он в нем, – восходишь ты, священное число 317 среди облаков не верящих в него». Среди жизни, напоминавшей грезы наяву, – Хлебников ухитрялся что-то делать и что-то писать. Это был для него, по выражению Блока, своего рода «всемирный запой». Характерно для него ощущение несвободы своей личности, сомнения в реальности окружающего и ложное истолкование действительности в смысле трансформации внешнего мира и своей личности (Nerio Rajas). От животных исходят, по его мнению, различные воздействующие на него силы. Он полагал, что в разных местах и в разные периоды жизни он имел какое-то особое духовное отношение к этим локальным флюидам и к соответствующим местным историческим деятелям. В Ленинграде, например, ему казалось, что «он прикован к Петру Великому и к Алексею Толстому», в другом периоде жизни он чувствовал воздействие Локка и Ньютона.

По его ощущению, у него в такие периоды даже менялась его внешность. Он полагал, что прошел «через ряд личностей».

Словом, он страдал, как говорил один психоаналитик (R. Wälder), при проекции своего мышления – полным перенесением своих мыслей во внешний мир.

Отличаясь наклонностью к неожиданным обобщениям и к символизму, он придавал особое значение букве «В». Все слова, начинающиеся с этой буквы, по его мнению, обозначают предметы, один конец которых прикреплен, а другой свободен.

Все поведение В. Хлебникова было исполнено противоречий – он или сидел долгое время в своей любимой позе – поперек кровати с согнутыми ногами и опустив голову на колени, или быстро двигался большими шагами по всей комнате, причем движения его были легки и угловаты. Он или оставался совершенно безразличным ко всему окружающему, застывшим в своей апатии, или внезапно входил во все мелочи жизни своих соседей по палате и с ласковой простодушной улыбкой старался терпеливо им помочь. Иногда часами оставался в полной бездеятельности, а иногда часами, легко и без помарок, быстро покрывал своим бисерным почерком клочки бумаги, которые скоплялись вокруг него целыми грудами.

Вычурный и замкнутый, глубоко погруженный в себя, он ни в какой мере не был заражен надменностью в стиле «Odi profanum vulgus et arceo», напротив, от него веяло искренней доброжелательностью, и все это инстинктивно чувствовали. Он пользовался безусловной симпатией всех больных и служащих.

И все-таки, подобно Стриндбергу и Ван Гогу, он производил впечатление вечного странника, не связанного с окружающим миром и как бы проходящим через него. Как будто он всегда слышал голос, который ему говорил:

Оставь, иди далеко

Или создай пустынный край

И там свободно и одиноко

Живи, мечтай и умирай

( Сологуб ).

Среди той массы уклонений от нормы, с которыми мы, психиатры, встречаемся, с чем же мы в конце концов имеем дело. Некоторые авторы предлагают нам различать три основные группы – процессы болезни или психозы в полном смысле слова; патологические реакции или реактивные психозы (нарушения нервно-психического равновесия под влиянием боевой обстановки, стихийных бедствий и т. п., очевидно, временного характера); и, наконец, психопатии или аномальные вариации человеческого характера.

Gruhle (цит. по Кутанину) предлагает психотическое, или болезненное, рассматривать как выражение нового, для организма вредного воздействия или извне, или изнутри, как внедрение патологического процесса; или психопатическое, аномальное, как выражение известного предрасположения, или врожденного склада, сказавшегося на развитии личности.

Для меня не было сомнений, что в В. Хлебникове развертываются нарушения нормы так называемого шизофренического круга, в виде расщепления – дисгармонии нервно-психических процессов. За это говорило аффективное безразличие, отсутствие соответствия между аффектами и переживаниями (паратимия); альтернативность мышления – невозможность сочетания двух противоположных понятий; ощущение несвободы мышления; отдельные бредовые идеи об изменении личности (деперсонализация); противоречивость и вычурность поведения; угловатость движений; склонность к стереотипным позам; иногда импульсивность поступков – вроде неудержимого стремления к бесцельным блужданиям. Однако все это не выливалось в форму психоза с окончательным оскудением личности – у него дело не доходило до эмоциональной тупости, разорванности и однообразия мышления, до бессмысленного сопротивления ради сопротивления, до нелепых и агрессивных поступков. Все ограничивалось врожденным уклонением от среднего уровня, которое приводило к некоторому внутреннему хаосу, но не лишенному богатого содержания.

Для меня было ясно, что передо мной психопат типа – Dejeneré supérieur.

К какому разряду надо было его отнести – к оригиналам, импульсивным людям (Bleuler) или астеническим психопатам (K. Schneider), – это имело мало практического значения. Понятно было то, что В. Хлебников никак не может быть отнесен к разряду «врагов общества». После того как решен был вопрос quid est, естественно вставал другой, чисто практический вопрос, quid est faciendum.

При наличии нарушений психической нормы надо установить, общество ли надо защищать от этого субъекта или, наоборот, этого субъекта от коллектива.

«Клинический облик отдельных, выродившихся личностей, конечно, в высшей степени разнообразен, так как здесь встречаются всевозможные смеси патологических задатков со здоровыми, – говорит Kraepelin, – нередко даже выдающимися».

Вот это наличие выдающихся задатков у талантливого Хлебникова ясно говорит о том, что защищать от него общество не приходится, и, наоборот, своеобразие этой даровитой личности постулировало особый подход к нему со стороны коллектива, чтобы получить от него максимум пользы.

Вот почему в своем специальном заключении я не признал его годным к военной службе.

Я не буду останавливаться на вопросах своего клинического и экспериментальнопсихологического исследования как имеющих слишком специальное значение. Я отмечу только не лишенное интереса явление, что при исследовании ассоциаций мне пришлось установить в среднем очень значительное замедление реакции пять три пятых секунды, и в то же время их высокое качество. Процент так называемых опосредованных ассоциаций был довольно высок. Многие отличались большой оригинальностью, так, например:

...

Буря – бурчик – летящее, быстрое, темное, чашка с красной полосой.

Москва – метить (место казни Кучки).

Лампа – домашнее – белый кружок (впечатление уюта).

Снаряд – единый снаряд познания.

Рыбак – японская картина Гокусая.

Ураганный – ура – гонит.

Тыл – трамвай, полный ранеными.

Лента – шелковистая (созвездие).

Доктор – большой доктор психиатр.

Лошадь – американские войны (считали ее младшим божеством).

Спичка – прирученное пламя.

В процессе работы экспериментально-психологического исследования я для изучения способности фантазии дал своему испытуемому три темы – охота, лунный свет и карнавал. В результате – у меня оказалось три оригинальных произведения крупного художника слова, хотя и отмеченных печатью болезненного творчества. На первую была написана оригинальная сказка о зайце. Вторая темя явилась поводом для странного произведения, отмеченного, так сказать, кабалистическими увлечениями поэта. Третья тема вызвала даже к жизни небольшую поэму ровно в 365 строк. Автор это выполнил со свойственной ему виртуозностью в версификации и указывает на это в следующих строчках: «Сколько тесных дней в году, стольких строчек стройным словом я изгнанниц поведу по путям судьбы суровой». В оригинале, который хранится у меня, эта поэма так и называется «Карнавал» и заканчивается ценным для меня посвящением. Как оказалось впоследствии, она была напечатана в собрании сочинений поэта под заглавием «Русалка». Во всяком случае, литературоведу, изучающему творчество Хлебникова, вероятно, будет небезынтересным узнать, как возникло это произведение. Что касается двух других, о которых я упоминал выше, мне неизвестно, чтобы они были напечатаны, и я позволяю себе их привести полностью как образец патологического творчества. У меня имеются еще три произведения поэта: «Горные чары», «Лесная тоска» и «Ангелы».

ОХОТА

Когда заяц выбежал на поляну, он увидел старые знакомые кусты, незнакомый белый сугроб среди них, и безусловно – загадочную черную палку, выходившую из сугроба. Заяц поднял лапку и наклонил ухо. Вдруг за сугробом блеснули глаза. Это не были заячьи глаза, когда они большими звездами ужаса восходят над снегом. Чьи же – человечьи? Или они пришли сюда из страны великих зайцев, где зайцы охотятся за людьми, а люди робко по ночам выходят из своих нор, вызывая выстрелы неумолимых стрелков, пробираются на огороды, чтобы обглодать ветку осины или кочан капусты.

– Да, подумал заяц, – это он, Великий Заяц, пришел освободить своих родичей от оскорбительного ига человека. Что же, я исполню священные обряды нашей страны.

Заяц покрыл прыжками всю снеговую поляну, то изящно перекувыркиваясь в воздухе, то высоко подбрасывая свои ноги. В это время черная палка пошевелилась. Сугроб двинулся и сделал шаг вперед. Страшные голубые глаза мелькнули над снегом. Ах, подумал заяц, – это не великий освободитель, это человек. Испуг сковал его тело. Он сидел и дрожал своими членами, пока выстрел, брызгая кровью, не подбросил высоко его тело.

ЛУННЫЙ СВЕТ

Син, сын сини

Сей сонные сени и силы

На села и сад.

Чураясь дня, чаруй

Чарой голубого вина меня

Землежителя, точно волна

Падающего одной ногой

Вслед другой. Мои шаги

Шаги смертного – ряд волн.

Я купаю смертные волосы

Мои в голубой влаге твоего

Тихого водопада и вдруг восклицаю

Разрушаю чары: площадь,

Описанная прямой, соединяющей

Солнце и землю в 317 дней,

Равна площади прямоугольника

Одна сторона которого поперечник

Земли, а другая путь, проходимый

Светом в год. И вот в моем

Разуме восходишь ты, священное

Число 317, среди облаков

Не верящих в него. Струна “Ля”

Делает 435 колебаний в секунду,

Удар сердца 70 раз в минуту

В 317 раз крупнее.

Петрарка написал 317 сонетов

В честь возлюбленной.

По Германскому закону 1914 года

Во флоте должно быть 317 судов.

Поход Рождественского (Цусима)

Был через 317 лет после

Морского похода Медины —

Сидонии в 1588 году,

Англичане в 1588 году и

Японцы в 1905 году.

Германская Империя в

1841 году основана через

317.6 после Римской Империи

В 31 году до Р. Христова.

Женитьба Пушкина была

Через 317 дней после

Обручения.

Опыт характерологического анализа рода {23} М. В. Волоцкой

Семейные хроники обычно затрагивают столько биологических и социальных проблем, что анализ их можно вести с самых различных точек зрения. Тем более это относится к целому обширному роду, как это мы имеем в данном случае. Можно, например, говорить о демографии рода, о степени его плодовитости, сравнивать эту плодовитость с размножением других родов, принадлежащих к иным общественным группам, можно вычислить среднюю продолжительность жизни каждого отдельного поколения и анализировать полученные данные в связи с различными эндо– и экзогенными факторами. Генеалогическое исследование подводит нас вплотную к проблемам евгеники, в частности к процессам вымирания и вырождения или, наоборот, возрождения и расцвета жизненных сил рода или отдельных его ветвей. На фоне генеалогического материала рельефно выступает роль наследственности и внешних условий в передаче и внешнем проявлении отдельных признаков и в процессе формирования личности. Наконец, вся история рода в ряде его поколений тесно связана с историей того общества, в среде которого данный род развивался.

Осветить сколько-нибудь исчерпывающе со всех этих точек зрения собранный выше материал о роде Достоевского представляется задачей чрезвычайно сложной и едва ли выполнимой силами одного исследователя. Ввиду этого я в значительной мере суживаю сферу своего анализа, более или менее подробно останавливаясь только на одной области, а именно на характерологии как отдельных представителей, так и целых ветвей обследованного рода. Все другие вопросы затрагиваются мной лишь постольку, поскольку это является необходимым для освещения характерологических проблем.

Прежде всего необходимо остановиться на вопросе о том, как и под влиянием каких факторов складывается характер человека. Основным положением в этом вопросе, согласно всем нашим биологическим и социологическим представлениям, должно быть то, что ни одно проявление человеческого характера не является неизбежным и роковым образом предопределенным наследственностью. Все характерологические задатки, которые человек получает при рождении, представляют из себя не более чем потенцию, которая может реализоваться жизнью, и в первую очередь социальными условиями, в самых различных направлениях. Поэтому в результате тех или иных условий жизни одни и те же характерологические задатки могут дать совершенно различные формы своего проявления. Например, при одних условиях дать хулигана, преступника, убийцу, при других же условиях – очень полезного члена общества.

Формирующее влияние внешних условий беспрерывно действует на человека в течение всей его жизни. Поэтому если характерологические задатки уже реализовались в каком-либо определенном направлении, то с изменением условий жизни меняется и форма их проявления.

Таким образом, характер человека представляет систему и динамичную и полипотентную, вследствие чего сходные наследственные задатки могут реализоваться в весьма различных формах. Естественно, возникает вопрос, возможно ли в таком случае генеалогическое изучение человеческих характеров, в частности – изучение их наследования. Несомненно, что это возможно, и задача характеролога заключается прежде всего в том, чтобы учитывать в данном случае не только многообразие в сходном, но и уметь рассмотреть сходное в многообразии, то есть уметь узнать сходные наследственные задатки, несмотря на то разнообразие, с которым они реализовались в жизни.

То, что было сказано о формировании характера, относится и к тем патологическим процессам, которые могут в нем возникать. На первый взгляд припадки генуинной эпилепсии со всеми сопровождающими их процессами в области психики, постепенный распад личности шизофреника или внезапные вспышки психозов маниакально-депрессивного больного могут производить впечатления чего-то рокового и неотвратимого, тем более что связь между возникновением заболевания и какими-либо внешними условиями не всегда удается установить. Мы имеем здесь настолько повышенную ранимость организма, главным образом нервной системы, которая не выдерживает даже более или менее нормально сложившихся жизненных условий. Задача в таких случаях сводится к тому, чтобы той или иной внешней коррекцией предотвратить болезненный процесс или помочь организму его преодолеть, если процесс уже развился. В последние годы мы имеем ряд больших достижений в деле такой профилактики и терапии нервных и душевных болезней. Но все же это только начало пути. Для того чтобы победить врага, нужно его узнать, нужно изучить его во всем многообразии его проявлений. Если эта книга, в которой характерологические материалы так часто переплетаются с психопатологическими, принесет какую-либо реальную помощь в деле такого изучения, то составитель ее не будет считать свой труд потерянным.

В дальнейшем изложении я сначала остановлюсь на описании различных типов характера, а затем перейду к характерологическому анализу рода Достоевских.

Изо всех предложенных до сих пор характерологических систем я ограничусь только системой психиатрической, разработанной рядом современных психиатров, педологов и невропатологов, главным образом Кречмером.

Нужно, впрочем, заранее оговориться, что сложность и разнообразие человеческих характеров настолько безграничны, что всякая классификация в данном случае будет иметь лишь относительное значение.

Преимуществом подхода Кречмера является то, что он кладет в основу своих типов и вообще в основу своих характерологических построений не только статические состояния, но главным образом динамические противоречия человеческой психики. Путем глубокого анализа он всегда вскрывает наличие двух противоположных тенденций, между которыми и располагается та биполярность, которая характеризует тот или иной тип.

Указанная особенность подхода Кречмера ясно выступает при сравнении его типологии с дошедшим из глубокой древности, от времен Гиппократа и почти до наших дней, делением людей на флегматиков, холериков, меланхоликов и сангвиников. В системе Гиппократа, в той форме, как она впоследствии была разработана Кантом, как и у Кречмера, в основу кладутся такие признаки, как склонность к веселью (сангвиники) или грусти (меланхолики), а также повышенная или пониженная чувствительность (холерики и флегматики). Но, несмотря на это внешнее сходство, какая огромная пропасть разделяет типы Канта от циклоидного и шизоидного типов Кречмера. Для Канта все эти признаки являются неподвижным фоном, на котором протекает вся психическая жизнь личности. Сангвиник, для Канта, это «всегда добрый товарищ, большой шутник, весельчак, который ничему в мире не придает большого значения (vive la bagatelle!) и все люди ему друзья» [192] .

Таким образом, для Канта веселый темперамент является только веселым и не содержит в своей природной сущности диаметрально противоположных состояний, именно состояний депрессии и грусти. Другими словами, в данном случае почему-то Кант не усматривает тех противоречий, которые скрываются в динамике человеческой личности. Между тем эти противоречия могут достигать такой силы, что проявяться в форме, например, совершенно неожиданного и непонятного для окружающих самоубийства человека, всегда считавшегося отъявленным весельчаком.

Точно так же и флегматик является в глазах Канта только «толстокожим», от которого «все направленные на него баллисты и катапульты отскакивают, как от мешка с ватою».

Согласно такому подходу, в котором совершенно отсутствует динамическая сторона, Кант приходит к утверждению, что «сложных темпераментов нет, как нет сангвинически-холерического (каким предполагают обладать все те пустые говоруны, которые пробуют уверить других, что они милостивые, но и строгие господа); их всегда и во всем только четыре и каждый из них прост; нельзя и предвидеть, что вышло бы из человека, который имел бы смешанный темперамент».

Из последователей типологии Гиппократа – Канта укажем хотя бы Джалета Стюарта, предлагавшего разделять все школьные классы на 4 параллельных группы, согласно четырем основным типам темперамента. Такое разделение, по его мнению, позволило бы осуществить индивидуальный педагогический подход к веселым сангвиникам, печальным меланхоликам и т. д.

Как уже упоминалось выше, Кречмер выделяет только два основных характерологических типа – шизоидный и циклоидный. В отличие от Канта, для Кречмера человеческие характеры являются не простыми, а в той или иной степени совмещающими в себе диаметрально противоположные тенденции. По отношению к шизоидным темпераментам он формулирует это положение следующим образом: «Только тот владеет ключом к пониманию шизоидных темпераментов, кто знает, что большинство шизоидов отличается не одной только чрезмерной чувствительностью или холодностью, но обладают тем и другим одновременно». Та же цитата может быть применена и к циклоидным темпераментам, если только слова «чувствительность» и «холодность» заменит» в ней на «веселость» и «грусть».

Таким образом, Кречмер синтезировал то, что так резко было разграничено у Канта, в результате чего его типы получили естественную жизненность и рельефность. Нужно, впрочем, отменить, что многое в типологии Кречмера еще остается недоработанным и спорным. В частности, это очень сильно дает себя знать в том, что, выделив всего только два характерологических типа, Кречмер пытается втиснуть в них множество самых различных жизненных случаев. В результате, вчитываясь в его характерологические диагностики, видишь, что, например, выделяемый им шизоидный тип практически получает столь же широкие, сколь и неопределенные очертания.

В дальнейшем мы сначала остановимся на кречмеровских типах и на том очень ограниченном числе случаев из рода Достоевского, которые более или менее укладываются в эту типологию, а затем перейдем к анализу значительно большей части характерологических проявлений в изучаемом нами роде, для которых эта типология явилась бы своего рода прокрустовым ложем. При этом заранее приходится оговориться, что, анализируя в кратком очерке целую группу людей, вряд ли возможно избежать некоторой схематизации столь сложных и малоразработанных вопросов, какими являются вопросы характерологические [193] .

Динамика душевных движений циклоидного типа протекает преимущественно между полюсами депрессивным (пониженного настроения) и гипоманиакальным (повышенного настроения). Во многих случаях оба эти полюса как бы волнами сменяют друг друга, вследствие чего психическая жизнь людей циклоидной конституции приобретает характер волнообразной кривой, представляющей смену двух противоположных состояний. С одной стороны, мы имеем состояние депрессии, выражающееся в форме тоски, упадка энергии, замедления (заторможенности) интеллектуальных и психомоторных процессов. Противоположностью (антиномией) предыдущему является состояние гипоманиакальное, характеризующееся веселым, приподнятым настроением, возбуждением и ускорением интеллектуальных и психомоторных процессов, а в случаях одаренности – ярким проявлением творческих способностей, обычно угасающих в период депрессии.

Эта смена двух состояний может принимать самые разнообразные формы. В случае слишком сильных амплитуд кривая душевной динамики может выходить за пределы нормы. Тогда мы будем иметь дело с патологическим состоянием маниакально-депрессивного психоза [194] .

Обычно в психиатрическую больницу попадают в периоды депрессивных состояний, которые не только лишают человека работоспособности, но и способны довести больного до самоубийства [195] .

Изучение именно этих крайних антиномий маниакально-депрессивного психоза и дало возможность Кречмеру подойти к анализу как пограничных по своему душевному здоровью психопатических личностей, так и таких, которые имеют лишь соответствующую окраску личности, не имеющую, однако, патологического характера. Таким образом, наряду с больными маниакально-депрессивным психозом, или – по терминологии некоторых авторов – циклофрениками, Кречмер выделяет еще группу циклоидов или людей с пограничной амплитудой маниакально-депрессивной динамики, и, наконец, обширную группу циклотимиков. К последним относятся уже такие характеры, которые, выражаясь фигурально, только посолены циклоидной солью, но, в отличие от циклоидов и тем более циклофреников, не проявляют признаков патологического пересола. Эту связь между нормой и патологией Кречмер формулирует следующим образом: «При рассмотрении эндогенных психозов в широких биологических рамках они являются не чем иным, как заострениями нормальных типов темперамента».

Итак, мы видели, что областью, в которой легче и интенсивнее всего совершаются душевные движения циклоидов, является сфера, расположенная между полюсами приподнятого, веселого настроения, с одной стороны, и депрессивного, печального – с другой. Та пропорция, в которой в данной личности развиты оба эти полюса, Кречмер называет диатетической пропорцией, или пропорцией настроения.

Далеко не у всех циклоидов обе рассмотренные тенденции бывают развиты сколько-нибудь равномерно. Циклоидные характеры, у которых преобладает полюс приподнятого настроения, Кречмер называет гипоманиакальными. Однако, как указывает и сам Кречмер, чистые гипоманиакальные характеры встречаются лишь в виде исключения, так как «многие из этих веселых натур, если мы с ними близко познакомимся, имеют всегда в глубине их существа мрачный уголок».

Циклоидов, в настроении которых преобладают пониженные, печальные состояния, Кречмер называет депрессивными. Чаще же всего гипоманиакальный и депрессивный полюс совмещаются в одной и той же личности, причем доминирующее значение по очереди приобретает то один полюс, то другой. Иногда подобного рода смены настроений происходят довольно ритмично, в некоторых случаях совпадая с определенными временами года.

Диатетическая пропорция является основой циклоидной личности. Но наряду с нею можно указать и еще ряд признаков, характеризующих людей этой конституции. По наблюдениям Кремчера, подтвержденным рядом работ других исследователей, циклоиды являются «преимущественно людьми общительными, добродушными, людьми, с которыми легко иметь дело, которые понимают шутку и приемлют жизнь, какова она есть. Они естественны и откровенны и быстро вступают в приятельские отношения с другими; в их темпераменте есть что-то мягкое и теплое». Эти мягкость и теплота свойственны не только гипоманиакальным, но, в той или иной форме, также и депрессивным состояниям.

Следует еще отметить склонность циклоидов к юмору, а также, нередко, богатое развитие фантазии. В некоторых случаях, как показывают, например, исследования проф. Т. И. Юдина, богатое воображение циклоидов может даже явиться источником их своеобразной лживости (так наз. Pseudologia phantastica).

Циклоидные характеры, как показал ряд исследований, гораздо чаще встречаются среди людей, обладающих так называемым пикническим телосложением. В самых общих чертах этот тип телосложения характеризуется интенсивным развитием широтных размеров тела, что, в свою очередь, стоит в связи с сильным развитием полостей – головы, груди и живота. Это брахиморфный, брахипластический, эйрисомный и т. п. типы других авторов. Пикники, особенно в среднем возрасте, являются людьми с относительно короткими конечностями и кругловатыми, упитанными, склонными к ожирению, формами тела.

В заключение отметим еще несомненную корреляцию между пикническим телосложением и предрасположением к некоторым болезням, главным образом к таким, которые обусловлены ранним отживанием и перерождением сосудистой системы. В сущности, так называемый Habitus apoplecticus прежних авторов в значительной мере соответствует пикническому типу Кречмера. Действительно, ряд статистических данных показывает, что среди пикников значительно поднимается процент смертности от артериосклероза и апоплексии [196] .

Рассмотренные нами циклоидные окраски личности и пикническое телосложение не являются характерными ни для самого Достоевского, ни для героев его романов. Точно так же мало они характерны и для всего рода Достоевских в целом. Более или менее заметно они дают себя знать лишь в двух-трех ветвях обследованного нами рода, а именно в потомстве двух младших сестер писателя – Веры Михайловны, по мужу Ивановой, и Александры Михайловны, по мужу Голеновской, а также отчасти в потомстве самого писателя.

В первой из этих ветвей циклоидные реакции выступают как в гипоманиакальной, так и в депрессивной формах, тесно переплетаясь с шизоидными и особенно с эпилептоидными компонентами. По-видимому, циклоидные компоненты привнесены в данном случае извне, со стороны Александра Павловича Иванова.

Еще более часты циклотимические компоненты (преимущественно гипоманиакальные) в ветви Голеновских. В данном случае родоначальница ветви, младшая сестра писателя, сама нечуждая циклотимических реакций, выходит замуж за еще более ясно выраженного циклотимика. Поскольку можно судить по фотографии, и телосложение Н. И. Голеновского приближается к пикническому (брахиморфному) типу, с чем вяжется и смерть его от апоплексии.

Кроме указанных двух ветвей отдельные указания на гипоманиакальные циклотимические реакции мы встречаем и в потомстве самого писателя. Так, например, дочь его Любовь пишет в своем «Альбоме признаний», что одной из главных черт ее характера является «веселость». Относительно внука писателя, Андрея, в материале, сообщенном нам его матерью, имеются указания на его «веселость и общительность», а также на развитое у него чувство юмора, выражающееся в рисовании карикатур. Однако все эти указания слишком отрывочны и неполны, чтобы на основании их можно было бы сколько-нибудь достоверно поставить диагноз циклотимической окраски личности, особенно по отношению к Л. Ф. и А. Ф. Достоевским. Нужно еще принять во внимание, что указания эти относятся в обоих случаях к людям очень молодым, когда веселость, как своего рода возрастной признак, может быть свойственна далеко не одним только циклотимикам [197] . Вообще, проявления веселости не есть какой-либо специфический признак, свойственный только циклоидам или циклотимикам. Скорее веселость характерна для всякого молодого здорового человека, за исключением разве ярко выраженных шизотимиков и депрессивных циклотимиков. Лишь сочетание веселости с целым рядом других признаков: общительностью, естественной тактичностью, юмором, реальной конкретной установкой по отношению к внешнему миру («синтонностью» – по терминологии Блейлера), наличием диатетической пропорции и т. п. дает возможность говорить о циклоидной окраске личности.

С бoльшими основаниями, чем дочь и внук писателя, может быть названа циклотимичкой его жена, Анна Григорьевна, со стороны которой и могли перейти к потомкам те или иные циклотимические компоненты. Анна Григорьевна, как она рисуется по ее дневнику, воспоминаниям и отзывам современников, кроме живого, по временам очень веселого характера, отличалась также наблюдательностью, юмором, реальными и трезвыми взглядами на жизнь, любовью к деятельности, большим практицизмом и т. п. чертами, придающими ее личности довольно заметную циклотимическую окраску с преобладанием гипоманиакального полюса. По всей вероятности, она унаследовала циклоидные черты от своего отца, которого она характеризует в неизданной части своих воспоминаний, как человека весьма веселого, «душу общества», балагура и шутника.

Рассмотренными примерами исчерпываются почти все замеченные мною проявления, вернее, намеки на проявления циклоидных характеров среди представителей рода Достоевских. Интересно, что во всех трех ветвях циклоидные варианты, по-видимому, оказываются привнесенными в род Достоевских извне – со стороны мужей и жен представителей этого рода.

Если в циклоидных характерах мы имели дело с различными проявлениями «пропорции настроения» (веселье – печаль), то в основе шизоидной личности лежит душевная динамика между полюсами, с одной стороны, повышенной чувствительности, с другой – холодности, до тупости включительно. Первый из этих полюсов называется гиперестетическим, второй – анестетическим. Проявления каждого из них, как в отдельности, так и во взаимных сочетаниях, могут быть чрезвычайно разнообразны. Преимущественные гиперестетики чаще всего бывают люди застенчивые, любящие уединение среди природы или книг. Всякий жизненный толчок, всякая шероховатость, всякий укол самолюбию воспринимается ими с повышенной болезненностью. «Я тщеславен так, будто кожу с меня содрали, и мне уже от одного воздуха больно», – жалуется один из героев Достоевского («Записки из подполья»). Подобная «обнаженность нервов» побуждает шизоида искать такой среды, которая его всего менее бы ранила. Чаще всего это выражается в форме так называемой «моллюскообразной» реакции, когда человек стремится уйти в самого себя, забиться в свой угол, забаррикадироваться от внешнего мира всеми возможными средствами. Как рак-отшельник находит защиту в найденной пустой раковине, так же и гиперестетический шизоид стремится найти такую среду, которая могла бы его защитить от толчков и уколов внешней жизни. Чаще всего эту роль и выполняют для него природа и книги. Подобные типы нередки среди замкнутых кабинетных ученых, ушедших от реального мира в область своей специальности, причем эта специальность редко бывает связана с животрепещущими вопросами сегодняшнего дня. Чаще это отвлеченные философские или даже теологические вопросы или изучение далекого прошлого и т. п. На окружающих такие ученые могут производить впечатление странных и чудаковатых людей.

Нужно, впрочем, иметь в виду, что подобные же, я бы сказал «шизоидоморфные», реакции могут давать и лица других конституций. Это может происходить в тех случаях, когда слишком обостряются противоречия между данной личностью и окружающем средой, вследствие чего человек, и не отличающийся повышенной чувствительностью и ранимостью, может все же дать молюскообразную реакцию. Особенно учащаются такие случаи после сильных социальных переворотов.

Необходимо еще добавить, что среди индивидуалистов и отшельников мы найдем далеко не одних только гиперестетиков. Гиперестезия часто дает лишь первоначальный импульс к уединению среди природы, книг или в тиши научных лабораторий и кабинетов. В дальнейшем же у шизоида происходит или постепенное, или протекающее в форме резких сдвигов надвигание анестетического полюса, выражающееся в остывании, очерствении и даже отупении его психической чувствительности. Происходит как бы перерождение и отмирание всей эмоциональной сферы. «Душа точно покрывается пеплом» – говорят иногда в таких случаях.

Вообще, нужно иметь в виду, что в отличие от психической динамики циклоида, выражающейся в волнообразно чередующихся сменах гипоманиакальных и депрессивных состояний, жизненная кривая шизоида в тех случаях, когда мы имеем дело с ясно выраженной психопатией, протекает в одном направлении – от гиперестезии в молодости к анестезии в более поздних возрастах.

Подобно гиперестетикам и анестетики, во всех степенях этой окраски, также отличаются необщительностью и замкнутостью, способными доходить до степени своего рода одичания. Однако характер необщительности анестетика несколько иного свойства. Если у гиперестетика контакт с окружающими затруднен вследствие «обнаженности» его нервов, делающей болезненным всякое соприкосновение с внешним миром, необщительность анестетика может происходить просто из его внутренней пустоты – ему нечего сказать, нечем поделиться с окружающими. В крайнем проявлении этого полюса мы имеем патологические формы шизофренического процесса, когда больной по своей тупости и глупости спускается ниже животного. В промежуточных случаях мы имеем нежное чувствительное ядро и богатую психическую жизнь, но скрытые от окружающих как бы толстой коркой внешней нечувствительности. Вся психическая жизнь таких людей «в футлярах» протекает скрыто от окружающих, где-то в глубинах их психики. Нужно сказать, что в жизни мы обычно имеем дело именно с такими промежуточными формами. Упомянутые выше крайние варианты шизоидных характеров являются, в своем чистом виде, лишь абстракциями, если и встречающимися в жизни, то лишь в виде редкого исключения. В действительности же в шизоидной личности, как правило, присутствуют налицо оба плюса – как повышенной, так и пониженной чувствительности. Таким образом, если про циклоидов нельзя сказать ни то, что они веселы, ни то, что они печальны, так как они, по существу, являются весело-печальными, в той же мере и шизоиды являются ни чувствительными, ни холодными (тупыми), а одновременно холодно-чувствительными.

Всю гамму переходов шизоидных окрасок характера от гиперестетического полюса к анестетическому Кречмер рисует следующим образом: «От мимозоподобного полюса шизоидные темпераменты во всевозможных оттенках идут к холодному и тупому полюсу, причем элемент «тверд, как лед» (или «туп, как кожа») все больше и больше расширяется, а «полон чувств до сентиментальности» постоянно идет на убыль. Но и среди половины нашего материала с бедностью аффекта мы находим, если только ближе знакомимся лично с такими шизоидами, за застывшим, лишенным аффекта покрывалом, довольно часто в глубине души нежное ядро личности с крайне уязвимой нервозной сентиментальностью». С другой стороны, у нежнейших представителей мимозоподобной группы мы ощущаем легкий, незаметный налет аристократической холодности и неприступности, аутистическое сужение сферы чувствований ограниченным кругом избранных людей и вещей. «Между мной и людьми завеса из стекла», – сказал мне недавно такой шизоид с неподражаемой четкостью.

По интенсивности шизоидных реакций Кречмер выделяет нормальных шизотимиков, пограничных шизоидов и душевнобольных шизофреников.

В последнее время этот чисто количественный подход Кречмера к переходам от нормы к патологии встретил ряд весьма веских возражений. По мнению Бумке, «никак нельзя себе представить органическое заболевание, которое, постепенно утончаясь, разбавляясь, в конце концов приводило бы к нормальному темпераменту». Подобного же рода возражения были выдвинуты Эвальдом, Бостремом, Шнейдером и рядом других авторов [198] . Несомненно, между характером преморбидной личности и патологическим процессом имеется не только количественное, но и качественное различие. Особенно дает себя знать эта грань, за которой начинается патологический процесс, в том оставшемся вне сферы внимания Кречмера характере, которому посвящена вся вторая половина этого очерка.

Телосложение шизоидов, в отличие от циклоидов, чаще бывает худощавым, вообще характеризуется преимущественным развитием продольных размеров по сравнению с широтными. Это так называемый лептозомный тип телосложения (долихоморфный, долихопластический, longitypus, habiuts microsplanchnicus, и т. п. других авторов). Лептозомы характеризуются узкой грудной клеткой и узкими плечами. Конечности и шея производят впечатление скорее длинных. Кости, мускулы и кожа нежные и тонкие. Жировая ткань развита очень слабо. Лицо узкое, длинное, с довольно покатым лбом, выдающимся длинным носом и слабо развитой нижней челюстью, вследствие чего получается так называемый «угловой», резко выраженный профиль.

Крайние проявления лептозомности Кречмер выделяет в понятие астенического типа.

Примерами лептозомного и астенического телосложений могут служить из исторических или более или менее известных личностей: Савонарола, Кальвин, Робеспьер, Данте, Гоголь, В. Мейерхольд, А. Блок и др.

Само собой разумеется, что связи телосложения и характера в тех направлениях, как на то указывает Кречмер, имеют далеко не абсолютное значение. Как циклоиды, так и шизоиды могут быть самого различного телосложения, но чаще циклоиды бывают широкие и полные, а шизоиды узкие и худые. Таким образом, речь может идти лишь о той или иной степени коррелятивной связи между телосложением и характером. Чтобы судить о степени этой связи, мы приведем цифровые данные, получившиеся при обследовании характера 36 здоровых пикников и 41 здоровых лептозомов. Обследование это производилось анкетными методами Горстом и Киблером. Результаты его приводятся ниже по «Медицинской психологии» Кречмера.

Как видим, связь между пикническим телосложением и циклотимической психикой, с одной стороны, и лептозомным телосложением и шизотимической психикой – с другой, получилась в данном исследовании очень значительная, хотя и не без отдельных отклонений [199] .

Как из приведенных цифр, так и из наблюдений самого Кречмера следует, что связь между циклоидной психикой и пикническим телосложением гораздо более прочна, чем между шизоидной психикой и лептозомным телосложением. Необходимо еще добавить, что кроме лептозомов среди шизоидов нередко встречаются и атлетики, характеризующиеся пропорциональным развитием продольных и широтных размеров (habitus normosplanchnicus, мезоморфный и т. п. типы других авторов), а также различные диспластические формы.

О подобного же рода связях между телосложением и характером говорят и данные обследования душевнобольных. Из 1000 случаев маниакально-депрессивного психоза (по сводным данным) в 66,7 % имелось пикническое строение тела и только в 23,6 % лептозомы и атлеты. По отношению к шизофреникам, как показал материал из 4000 случаев, 61 % имели лептозомное и атлетическое телосложение, 11,3 % – диспластическое и лишь 12,8 % – пикническое [200] .

Выделением двух типов характера – циклоидного и шизоидного – ограничивается, в основных чертах, вся типология Кречмера Нужно, впрочем, добавить, что и сам Кречмер далеко не склонен считать, что выделением этих двух типов вопрос можно считать исчерпанным. В предисловии ко второму изданию своей книги «Строение тела и характер» он пишет по этому поводу: «Некоторые критики полагают невероятным, что существует лишь два главных типа человеческого характера. Но мы этого никогда и не утверждали. Эта книга является только началом; при терпеливой совместной работе всех, вероятно, удастся разложить предлагаемые типы на подгруппы и найти новые».

Кречмер приводит множество примеров циклоидных и шизоидных характеров среди различных исторических личностей. Подобные же примеры можно привести и из наиболее глубоких и жизненных произведений мировой литературы. Так, например, у Пушкина, в его «Евгении Онегине» две сестры Ларины могут служить хорошими образцами рассмотренных нами характерологических типов. Несмотря на то что обе сестры выросли в одинаковых условиях, у каждой из них свой особый характер: в то время как гипоманиакальная циклотимичка, Ольга «всегда, как утро, весела, как жизнь поэта простодушна, как поцелуй любви мила…», гиперестетичная шизотимичка Татьяна «дика, печальна, молчалива, как лань лесная боязлива, она в семье своей родной казалась девочкой чужой…».

Что касается рода Достоевских, то здесь шизоидные реакции встречаются чаще и значительно более ясно выражены по сравнению с циклоидными. Прежде всего мы с ними встречаемся в личности и творчестве самого писателя.

Достоевский отнюдь не принадлежал к числу общительных, «солнечных», легко и свободно вступающих в контакт с окружающими, цикломитиков. Наоборот, по удачному выражению близко его знавшей О. Починковской, «он был весь точно замкнут на ключ». Лишь в самом интимном кругу родных и близких людей выходил он из своего футляра, но стоило в этом кругу появиться постороннему человеку, как Достоевский мгновенно обнаруживал моллюскообразную реакцию замыкания и ухода в себя. «Достоевский вдруг как-то осунулся, сгорбился и, точно улитка, спрятавшаяся в свою раковину, замолк», – говорит в своих воспоминаниях А. Н. Майков, описывая сцену прихода к нему неожиданного гостя в то время, когда у него в кабинете сидел Достоевский.

Заслуживает внимания то обстоятельство, что уже в молодости, во время обучения в Инженерном училище, Достоевский вел себя как ярко выраженный шизотимик, а именно «выказывал черты несообщительности, сторонился, не принимал участия в играх, сидел, углубившись в книгу, и искал уединенного места; вскоре нашлось такое место и надолго стало его любимым: глубокий угол четвертой камеры с окном, смотревшим на Фонтанку; в рекреационное время его всегда можно было там найти и всегда с книгой» (из воспоминаний Д. В. Григоровича).

То же самое стремление «забиться в угол» характерно и для ряда героев Достоевского, из числа наиболее близких его собственной психике, начиная с самых ранних его произведений. Макар Девушкин «занимает уголок такой скромный» («Бедные люди», 1845 г.); Прохарчин «гноил угол… человек был совсем несговорчивый, молчаливый и на праздную речь неподатливый» («Господин Прохарчин», 1846 г.); Ордынов («Хозяйка», 1847 г.), молодой человек «крайне впечатлительный», отличавшийся «обнаженностью и незащищенностью чувства», хочет снять «угол у каких-нибудь бедных жильцов»… «Смеркалось, накрапывал дождь. Он сторговал первый встречный угол и через час переехал. Там он как будто заперся в монастырь, как будто отрешился от света. Мало-помалу Ордынов одичал еще более прежнего… Он часто любил бродить по улицам, долго без цели. Он выбирал преимущественно сумеречный час, а место прогулки – места глухие, отдаленные, редко посещаемые народом».

Как уже говорилось выше, угасание шизоидной личности, как правило, представляет из себя процесс необратимый. Если у циклоида подавленно-грустное и приподнято-веселое состояния могут многократно в течение жизни сменять друг друга, остывание и одичание шизоида то равномерно и постепенно, то более или менее резкими сдвигами идет в одном только направлении – в направлении оскудения и распада личности. У одних этот процесс, не нося резко патологического характера, растягивается на десятилетия, сливаясь с естественными возрастными изменениями. В других случаях тот же процесс может протекать гораздо быстрее и интенсивнее. «Через два года он одичал совершенно», – говорит Достоевский об Ордынове. Несомненно, большую роль в темпе угасания и распада шизоидного психопата должны играть внешние события его жизни, как это, в частности, должно было иметь место и по отношению к Ордынову.

Подобного же рода шизотимические и шизоидные компоненты, в форме моллюскообразных реакций и т. п., мы встречаем и у героев более поздних произведений Достоевского. Вот, например, как характеризует себя «человек из подполья»: «В то время мне было всего двадцать четыре года. Жизнь моя была уж и тогда угрюмая, беспорядочная и до одичалости одинокая. Я ни с кем не водился и даже избегал говорить и все более и более забивался в свой угол… Моя квартира была моя скорлупа, мой футляр, в который я прятался от всего человечества» («Записки из подполья», 1864 г.). Точно так же и Раскольников, «быв в университете, почти не имел товарищей, всех чуждался, ни к кому не ходил и у себя принимал тяжело. Впрочем, и от него скоро все отвернулись… Он решительно ушел от всех, как черепаха в свою скорлупу». «Я человек мрачный, скучный, – говорит о себе Свидригайлов. – Сижу в углу» («Преступление и наказание», 1866 г.).

Совершенно те же шизоидные реакции мы находим и у героев самых последних произведений Достоевского. В «Подростке» (1875 г.) молодой Долгорукий говорит о себе: «Нет! мне нельзя жить с людьми! На сорок лет вперед говорю. Моя идея – угол».

Таким образом, мы видим, что характер самого Достоевского, а вместе с тем и характеры целого ряда его героев носят ярко выраженные шизоидные черты. То же самое можно сказать и о многих представителях рода Достоевских. Наиболее богатый и полный материал в этом отношении мне удалось получить относительно ветви Ивановых, т. е. относительно детей и внуков одной из сестер писателя, Веры. Так, например, в детском поколении этой ветви, яркие шизотимические реакции мы встречаем у Нины Александровны Ивановой, по мужу Проферансовой. Вот, например, характерный отрывок из ее письма к сестрам: «Ходить в гости и здоровье не позволяет и шкурная боль подымается. У нас, ведь, все больше такие типики, что любят вывернуть душу другого наизнанку и заглянуть внутрь. Ну, а каково это, когда начнут вам вывертывать шкурку наизнанку. Ну, я и прячусь от всех. Итак, сижу дома, читаю, мечтаю»… Очевидно, в данном случае мы имеем дело с так называемой «мимозной психикой», т. е. повышенной ранимостью и замкнутостью на почве шизотимической гиперестезии.

Во внучатном поколении той же ветви мы так же встречаемся с более или менее ясно выраженными шизотимическими, шизоидными, а в некоторых случаях даже с шизофреническими окрасками личности. Так, например, ясно выступают шизотимические элементы в автохарактеристике одного из представителей этого поколения, по профессии доцента университета. В качестве иллюстрации приведем несколько отрывков из этой автохарактеристики (написанной в третьем лице): «Тяготится необходимостью излагать элементарные истины и поэтому прямо проваливает порою лекции на такие темы. Больше всего любит специальные курсы и семинарии с 6–7 слушателями или участниками. В аудитории еще недавно чувствовал себя не по себе и мог читать лишь при особых условиях, например, надевая на глаза очки только для того, чтобы этим до известной степени отгородить себя от аудитории… В литературе больше всего увлекается символистами… Сознает свою оторванность от окружающей среды, но этим не тяготится, за исключением только некоторого неуменья подойти ближе к своим непосредственным ученикам». Эти строки писались в 1926 г. Позднее, а именно в 1928 г., то же лицо пишет о себе: «За последние два года я очень изменился… в частности стал менее откровенен».

В цитированной характеристике мы имеем, таким образом, целый ряд указаний на шизотимические черты характера и соответствующую динамику психической жизни (неслияние с массами, в частности нелюбовь к популяризации, прогрессирующий уход в себя и т. п.). Но особенно демонстративен эпизод с очками. Когда я впервые читал о том, что Ю. А. надевает очки на здоровые глаза только затем, чтобы «до известной степени отгородить себя от аудитории», мне невольно вспомнилась фраза одного шизоида, приводимая у Кречмера: «между мной и людьми завеса из стекла».

Еще интенсивнее выразилась шизоидная окраска в характере старшей сестры Ю. А. Об этом говорят многие места из характеристик, даваемых ей близко знающими ее людьми.

Можно было бы привести еще ряд подобного рода примеров, в особенности из внучатного поколения ветви Ивановых, где шизоидные характерологические элементы проявились с необычайной интенсивностью. Несомненно, что выявление этих черт стоит в связи не только с наследственными предрасположениями, но и с теми социальными моментами, которые способствовали реализации этих предрасположений. С другой стороны, предрасположения эти существовали и в значительной степени проявлялись уже в раннем возрасте представителей данного поколения, задолго до тех внешних воздействий, которые, как увидим ниже, должны были способствовать их обострению. У старшей сестры Ю. А. Иванова это сказывается в уходе в мир фантастических образов, которыми полны ее письма гимназического периода. То же самое мы видим и у другой его сестры, Елены. Последняя уже в детские годы проявляла также склонность к своеобразным моллюскообразным реакциям. В своей автобиографии она пишет об этом: «Моя любимая игра состояла в том, что я смешивала несколько сортов круп и потом одно за другим отбирала зернышки риса от гречихи, пшена и т. д. За этим занятием так хорошо мечталось и к тому же никто не мешал мне замечаниями, что я сижу без дела – я играю». Впоследствии шизотимическая сторона личности Елены проявилась в форме крайней гиперестезии, о чем говорит вся ее автобиография, в конце которой она, подводя итоги, делает характерное замечание: «судьба дала мне душу без шкурки…»

Отметим, наконец, выступание шизоидных реакций у Елены и ее младшей сестры Ирины в протоколах обследования обеих сестер по методу Роршаха (так наз. «метод чернильных пятен»).

Говоря о шизоидном характере, я взял иллюстративный материал главным образом из личности и творчества самого писателя, а также из детского и внучатного поколений ветви Ивановых. Но и другие ветви рода Достоевских далеко не лишены шизоидных элементов. В частности, в потомстве самого писателя мы узнаем их в тонкой чувствительности, эстетизме и застенчивости его внука Федора, а также отчасти в эгоцентричной холодности его дочери.

Выделением двух рассмотренных типов характера – циклоидного и шизоидного – ограничивается, в основных чертах, вся типология Кречмера. Однако как бы мы ни пытались применить эту типологию к собранному здесь характерологическому материалу, мы все же не уловим в ней чего-то чрезвычайно существенного, даже, я бы сказал, стержневого, как в личности самого писателя, так и большинства его родственников. Правда, шизоидные окраски, несомненно, играют большую роль в характерологии рода Достоевских, но основное, главное лежит все же не здесь, а в каких-то иных динамических плоскостях.

Нужно сказать, что под этим впечатлением я находился очень продолжительное время, не будучи в силах разрешить эту проблему. Только начиная с 1927 г., т. е. 5 лет спустя после начала собирания материала, успехи современной психиатрии, главным образом психиатрической характерологии, помогли мне, как мне думается, гораздо полнее и глубже проанализировать весь собранный материал. Но об этом будет сказано ниже.

Прежде всего что касается основной динамической плоскости душевных движений, то наиболее характерной для Достоевских оказывается полярность, расположенная в значительно иной плоскости, по сравнению с холодно-раздражительной и весело-печальной полярностями шизоидов и циклоидов. А именно: среди Достоевских мы чаще всего встречаем всевозможные, нередко доведенные до крайности, проявления, с одной стороны, своеволия, с другой, – кротости. Таким образом, в данном случае мы можем говорить о своеобразной своевольно-кроткой полярности. Действительно, если мы отмечали у самого Достоевского и у многих его героев шизоидные черты характера, в форме гиперестезии, необщительности, ухода в себя и т. п., то еще более это относится к своевольно-кроткой полярности и вытекающим из нее реакциям.

Обычно у героев Достоевского достигает крайнего развития какой-либо один из полюсов. Так, например, исключительное развитие своевольного полюса мы имеем в образе мрачного тирана Мурина («Хозяйка»), у наиболее дерзновенных и беспощадных обитателей «Мертвого дома», вроде Петрова или Орлова, у «бесов» – Петра Верховенского, Ставрогина и Кириллова, у Раскольникова («Преступление и наказание») и др. Кириллов кончает самоубийством только затем, чтобы убедиться во всемогуществе своей воли. «Свободу и власть, – мечтает Раскольников, – а главное – власть! Над всей дрожащей тварью и над всем муравейником. Вот цель»…

Не менее богато представлен в творчестве Достоевского и кроткий полюс. Это целая галерея людей необычайной кротости и смирения, людей, которые на зло отвечают добром и прощением. Вспомним хотя бы Мышкина в «Идиоте», Алешу Карамазова и старца Зосиму в «Братьях Карамазовых» и др.

В области сексуальных взаимоотношений эквивалентом своевольно-кроткой полярности является полярность садомазохическая. В любовных ласках кроткий предпочитает мазохически «притуляться» к любимому существу, чем бурно и властно овладевать им. В крайних проявлениях этой тенденции любовь мазохиста представляет сплошную цепь страданий, которых он сам ищет и, получая их от любимого человека, испытывает своеобразное сексуальное наслаждение. «Свиснет, кликнет меня, как собачку, я и побегу за ним»… – говорит «кроткая» Наташа Ихменева («Униженные и оскорбленные») про любимого ею человека: «Муки! Не боюсь я от него никаких мук! Я буду знать, что от него страдаю… Ох, да ведь этого не расскажешь, Ваня!» – говорит она же в другом месте. Для женщины-мазохички, тот мужчина, который не заставляет ее мучится, не существует как мужчина. Этим и объясняется, почему Наташа Ихменева не может полюбить преданного ей и тоже подобно ей кроткого Ваню. Два кротких супруга представляли бы нежизненную брачную комбинацию, так как не давали бы друг другу достаточно полного удовлетворения. Во всяком случае, это была бы комбинация не в стиле творчества Достоевского. «Слушай, Ваня, – признается Наташа, – я ведь и прежде знала и даже в самые счастливые минуты наши предчувствовала, что он даст мне одни только муки. Но что же делать, если мне теперь даже муки от него счастье?»

Подобного рода глубоко мазохическими реакциями переполнены все произведения Достоевского. Поэтому неправильно рассматривать этого писателя только как «русского маркиза де-Сада» (определение Тургенева). Достоевский, сам биполярный в рассматриваемом отношении, является и в своем творчестве не только садистом, но и мазохистом, и даже больше последним, чем первым.

Огромное значение Достоевского как писателя, несомненно, в значительной степени обусловлено тем, что он дает наиболее глубокий и детальный анализ такой существенной стороны человеческих характеров, как своевольно-кроткая полярность. В самом деле, полярность эта занимает первенствующее значение не только в сексуальной сфере (в форме садо-мазохизма), но и в ряде других форм человеческих взаимоотношений.

Те же самые черты, которые оказываются наиболее ярко выраженными у героев Достоевского, являются наиболее характерными и для самого творца этих образов. В частности, это относится и к той своевольно-кроткой полярности, о которой шла речь выше. При этом Достоевскому были в полной мере свойственны обе противоположные тенденции, как своеволия, так и кротости. В данном отношении он являлся, таким образом, «биполярной» личностью. При этом то один, то другой из этих полюсов выдвигается в личности писателя на первый план. В этом чередовании можно даже проследить некоторую закономерность. Обычно, чем тяжелее складывается жизнь Достоевского, тем заметнее происходит надвигание кроткого полюса, и, наоборот, чем благоприятнее для него складываются жизненные обстоятельства, тем больше дают себя знать разные компоненты своевольного полюса.

Так, например, особенно сильное надвигание кроткого полюса происходит у Достоевского в период отбывания им ссылки в качестве рядового солдата. «Ах, какой смиренный был он человек, – вспоминает о Достоевском некий А. С. Сидоров, отставной штаб-трубач 7-го батальона, – старался всегда себя ставить ниже всех; идешь, бывало, а он тебе тянется, честь отдает и уважение должное оказывает, а заговоришь с ним – отвечал учтиво, почтительно»…

Эти реакции приобретают в жизни Достоевского в известной степени приспособительное значение, помогая ему менее болезненно переносить различные превратности и удары, которыми так богат был его жизненный путь. Недаром только что вернувшись из Сибири, Достоевский говорит своему старому другу, С. Д. Яновскому: «Да, батенька, все пережилось и все радостно окончилось, а от чего? Оттого, что вера была сильна, несокрушима; покаяние глубокое, искреннее, ну и надежда во все время меня не оставляла!» Не менее ярко эта кроткая установка сказывается и в том совете, который Достоевский дает студентам, пришедшим к нему поучиться мудрости жизни: «Поднимитесь, как дуб – и вас сломает буря; пригнитесь к земле, как былинка – и вы все вынесете… Вот та сила, которую я даю вам».

На основании всего сказанного нам вполне понятной становится реакция Достоевского на библейский рассказ о многострадальном Иове. Ведь философия книги Иова сводится к терпению, кротости, смирению перед ударами судьбы – которые так органически родственны душе самого Достоевского. «Читаю книгу Иова, – говорит он в одном из писем к жене, – и она приводит меня в болезненный восторг: бросаю читать и хожу по часу по комнате, чуть не плача… Эта книга, Аня, странно это – одна из первых, которая поразила меня в жизни, я был еще тогда почти младенцем!» (10 июня 1875 г.).

В других случаях приниженность Достоевского приобретает настолько специфическую окраску, что невольно напрашивается сравнение с самыми жалкими персонажами его повестей и романов. Так, например, в письме к Гейбовичу, рассказав, как много он уже завел и предполагает завести влиятельных знакомств, Достоевский поясняет: «Знакомлюсь я с этими господами для того, что они мне будут нужны… Я человек маленький и знаю свое место. Но я отчасти знаю окружающую меня действительность и знаю, чем можно воспользоваться для своей выгоды и для выгоды друзей моих»… (23 октября 1859 г.).

Однако подобные проявления крайней приниженности встречаются в документах о Достоевском сравнительно очень редко (детские письма к отцу, некоторые письма из ссылки и из Твери). Гораздо более характерным для проявления кроткого полюса в личности и творчестве Достоевского является стихийное, безграничное чувство жалости и сострадания ко всему страдающему и несчастному. «Все забитое судьбою, несчастное, хворое и бедное находило в нем особое участие», – пишет о Достоевском близко его знавший А. Е. Врангель.

Для Достоевского не существует биологической проблемы, что искусственная поддержка всего слабого и уродливого может вести к ухудшению человеческой породы. Чувство жалости оправдывает и покрывает для него все остальное. Оно побуждает его, например, как рассказывает в своих воспоминаниях С. Д. Яновский, одно время с увлечением заняться «сбором денег по подписке в пользу одного несчастного пропойцы, который, не имея на что выпить, а потом напиться и наконец опохмелиться, ходит по дачам и предлагает себя посечься за деньги». Это чувство жалости и сочувствия к слабому сказывается даже в такой мелочи, о которой рассказывает М. В. Каменецкая: «…Я как-то изнывала в своей ученической комнате, – мне было четырнадцать – пятнадцать (лет), – над «остроумной» арифметической задачей о зайце и черепахе, когда меня осенила блестящая мысль: пойду-ка я к маме, там пришел преподаватель математики в морском корпусе Горенко, он мне поможет. Кроме Горенка, у мамы сидело еще несколько человек и, как иногда бывает, всем загорелось гонять моего зайца. Вдруг входит Ф. М. Достоевский. В чем дело? И стал тоже придумывать разные комбинации, но непременно хотел, чтобы «черепаха» пришла раньше зайца. «Она, бедная, не виновата, что ее так Бог создал. А старается изо всех сил, а это лучше, чем заяц: «прыг-скок и уже поспел».

Говоря о жалостливости Достоевского мы рассмотрели лишь два маленьких примера. Но эти примеры далеко не случайны, и количество их можно было бы, при желании, увеличить во множество раз. Приведенные же примеры являются лишь частными проявлениями того большого чувства, которым проникнута вся личность Достоевского и все его творчество.

Как уже упоминалось выше, эквивалентами кротких реакций в сексуальной сфере являются реакции мазохические, в форме стремления подчиниться любимому существу. В более резких, носящих уже патологический характер случаях возникает страстное влечение переносить нравственные и физические истязания со стороны любимого существа, что так часто можно видеть у героев Достоевского. Что касается самого Достоевского, то у него, судя по некоторым данным, мазохические реакции были чрезвычайно ярки и многообразны. Приведем хотя бы такой пример: М. Д. Исаева, перед тем как принять предложение Достоевского, сильно колебалась в выборе между ним и неким учителем Вергуновым и даже одно время определенно склонялась к тому, чтобы предпочесть последнего. Несмотря на всю свою страсть к Исаевой, Достоевский проявляет в данном случае, вместо простой ревности, характерные заботы по устройству судьбы своего счастливого соперника. Он хлопочет о приискании ему места, о повышении по службе и т. п. В письме к А. Е. Врангелю он в исступлении пишет, что «на коленях готов за него (Вергунова) просить», лишь бы отказавшаяся от него (Достоевского) женщина была счастлива с другим мужчиной. «Много ли найдется таких самоотверженных натур, забывающих себя для счастья другого», – пишет по этому поводу Врангель [201] .

Несколько иные проявления, но, по существу, того же самого полюса, мы имеем в письмах Достоевского к его второй жене. Многие места этой переписки свидетельствуют о свойственных Достоевскому тех смягченных формах мазохизма, которые, как я полагаю, можно выделить в особое понятие «сексуальной кротости» [202] . «Ты хозяйка моя и повелительница, – пишет он жене, – ты владычица, а мне счастье подчиняться тебе… Часто очень тебя вижу во сне. Госпожа ты моя, а я тем счастлив… Я, мой ангел, замечаю, что становлюсь как бы больше к вам всем приклеенным и решительно не могу уже теперь, как прежде, выносить с вами разлуки. Ты можешь обратить этот факт в свою пользу и поработить меня теперь еще больше, чем прежде, но порабощай, Анька, и чем больше поработишь, тем буду я счастливее. Je ne demande pas mieux».

Было бы, однако, грубой ошибкой считать Достоевского только кротким или только мазохистом. В действительности же, чем более внимательно мы будем изучать его личность, тем яснее выступят перед нами, то в виде только намеков, то в форме вполне реализовавшихся реакций, проявления противоположного полюса. В воспоминаниях Горького о Толстом, помню, мне бросилась в глаза фраза, содержащая очень верное наблюдение: «мученики и страдальцы редко не бывают деспотами и насильниками». По тем же законам и кроткий (по преимуществу) Достоевский оказывается, в известных случаях жизни, способным на самые крайние проявления своевольного полюса.

Выше мы уже видели, как многообразны могут быть проявления «кроткого» полюса своевольно-кроткой полярности. Всестороннее изучение этой полярности показывает, что не менее многообразны могут быть и выявления ее своевольного полюса. Укажем хотя бы на различные проявления жестокости и деспотизма, в особенности деспотизма в сочетании с мелочной придирчивостью (различные формы «семейного деспотизма», «деспотичного бюрократизма» и т. п.). Что касается Достоевского, то для него наиболее частыми и яркими проявлениями своевольного полюса оказываются такие черты характера, как достигающие совершенно исключительного развития самолюбие, честолюбие и гордость. Однако это сказать еще мало, так как проявления указанных черт характера могут, в свою очередь, быть чрезвычайно различными. Подобно тому как кротость Достоевского могла принимать то героические формы кротости Иова, то напоминать жалкую приниженность Акакия Акакиевича, и проявления его гордости могли то подниматься до исключительно высоких и утонченных форм сохранения человеческого достоинства, то опускаться до самого мелкого тщеславия.

Если, как мы видели выше, удары судьбы способствовали выявлению кротких начал в личности Достоевского, то, с другой стороны, успех и удача пробуждали к жизни его своевольные потенции. Особенно сильно это сказалось при том успехе, который сопровождал появление в свет первого романа Достоевского «Бедные люди». Как не похож в это время тон его писем, по сравнению с тем, что мы видели выше, в частности в его письме к Гейбовичу. «Я познакомился с бездной народу самого порядочного, – пишет, например, он своему брату Михаилу. – Князь Одоевский просит меня осчастливить своим посещением, а граф Соллогуб рвет на себе волосы от отчаяния, Панаев объявил ему что есть талант, который их всех в грязь втопчет. Соллогуб обегал всех и зашедши к Краевскому, вдруг [пр] [203] спросил его: [Где]. Кто этот Достоевский? Где мне достать Достоевского? Краевский, который никому в ус не дует и режет всех напропалую, отвечает ему, что Достоевский не захочет вам сделать чести осчастливить вас своим посещением». Оно и действительно так: [мерзавец] аристократишка теперь становится на ходули и думает, что уничтожит меня [своим] величием своей ласки». (Письмо от 10 ноября 1845 г.)

В цитированном выше письме к Гейбовичу Достоевский также пишет о заведенных им новых знакомствах с высокопоставленными людьми, но насколько там его тон проникнут приниженной кротостью, настолько письмо к брату может служить образцом диаметрально противоположных состояний. Эти два письма – к Гейбовичу и к брату – могут служить иллюстрацией того, как велика могла быть у Достоевского амплитуда колебаний между различными проявлениями смирения и гордости.

Вскоре после выхода «Бедных людей», этого произведения, преисполненного самыми кроткими настроениями, Достоевский и сам начинает замечать, что с его самолюбием творится что-то неладное. В его письмах к брату Михаилу мы встречаем, например, такие признания: «У меня есть ужасный порок: неограниченное самолюбие и честолюбие» (1 апреля 1846 г.). «…Но вот самолюбие мое расхлесталось» (начало 1847 г.).

Проявления своевольного полюса в характере Достоевского далеко не ограничивались рассмотренными выше мелкими формами самолюбия и тщеславия. Насколько даже в самых мелочах могли проявляться утонченные формы его гордости, говорит хотя бы следующий эпизод из воспоминаний О. Починковской.

«Он стал было надевать пальто и не мог справиться с его тяжестью. Я помогала ему.

– Вы точно сестра милосердия, со мной возитесь, – говорил он, и при этом опять неверно назвал меня по отчеству, сейчас же сам заметил ошибку и стал бранить себя за «гнусную отвратительную рассеянность».

– Ах, да не все ли равно, Федор Михайлович! – заметила я с желанием успокоить его. Но вышло еще хуже. Федор Михайлович выпрямился, глаза его гневно вспыхнули и голос поднялся знакомым мне раздражением:

– Как «не все ли равно!» – вскипел он. – Никогда не смейте больше так говорить! Никогда! Это стыдно. Это значит не уважать своей личности! Человек должен с гордостью носить свое имя и не позволять никому – слышите, ни-ко-му! – забывать его…».

То, что было сказано о своевольно-кроткой полярности в характере Достоевского, относится и к той форме ее проявления, которую мы выше называли садомазохизмом.

Действительно, наряду с мазохическими, мы, хотя и в меньшей степени, встречаем у Достоевского и садистические реакции. Интересно, что в самом раннем воспоминании, записанном Достоевским о себе самом, мы застаем его за изготовлением хлыстов для истязания лягушек («Дневник писателя», 1876 г., II). Точно так же и в сексуальной сфере, на общем мазохическом фоне, бросаются в глаза его отдельные садистические реакции. «Ты пишешь, что у тебя от моего щипка синяк был, – пишет он жене, – но ущипнул от любви, а так как любовь моя здесь усилилась, то обещаю я впредь щипаться до тех пор пока не разлюблю» (письмо из Эмса от 7 августа 1879 г.).

В связи с интенсивным развитием садомазохизма в личности Достоевского вообще приобретает доминирующее значение элемент мучительства, направленный или на окружающих, или на самого себя. Даже такая вещь, как письмо от любимого брата (Михаила), оказывается для него не только источником наслаждения, но и поводом к мучительным самоистязаниям. Вот как он сам описывает эти состояния в ответном письме брату: «Ты не поверишь, какой сладостный трепет сердца ощущаю я, когда приносят мне письмо от тебя; и я изобрел для себя нового рода наслаждение – престранное – томить себя. Возьму твое письмо, перевертываю несколько минут в руках, щупаю его полновесно ли оно, и насмотревшись, налюбовавшись на запечатанный конверт, кладу его в карман… Ты не поверишь что за сладострастное состоянье души, чувств и сердца! И таким образом жду иногда с 1/4 часа; наконец с жадностью нападаю на пакет, рву печать и пожираю твои строки, твои милые строки. О, чего не перечувствует сердце, читая их!..» (1 января 1840 г.).

Этот же элемент мучительства пронизывает и все творчество Достоевского. Недаром за этим писателем так прочно укрепилось удачное определение Михайловского «жестокий талант».

Что же за характер мы имеем у Достоевского и его героев? Сколько бы мы ни пытались уложить его в кречмеровскую типологию, отличительные черты этого характера всегда давали бы себя знать. Ни «диатетическая» пропорция циклоидов, ни «психестетическая» пропорция шизоидов не покрывают собой той своевольно-кроткой полярности, о которой шла речь выше.

Лишь в самое последнее время своевольно-кроткая полярность, с такой гениальной глубиной изображенная Достоевским в художественной литературе, начинает находить своих исследователей и в литературе научной. Я имею в виду прежде всего работы современных психиатров, стремящихся восполнить в области характерологии тот пробел, который в этой дисциплине остается и слишком ясно дает себя знать после работ Кречмера. Несколько лет тому назад Б. Д. Фридман [204] формулировал садистически-мазохистический комплекс, как «основной биопсихический комплекс» эпилептоидного характера. При этом он рассматривает этот комплекс, как своеобразную «совокупность противоположных проявлений характера».

Трудно, конечно, при современном состоянии наших знаний сказать, насколько прочна и чем обусловлена связь между эпилепсией, с одной стороны, и обострением своевольно-кротких реакций – с другой. Дальнейшей разработки этой проблемы нужно еще ждать от будущих характерологических и психиатрических исследований. До сих же пор мы имели только первые шаги в этом направлении. Вполне учитывая сложность и неразработанность этой проблемы, я, поскольку это согласуется с собранным мною генеалогическим материалом, буду в дальнейшем называть характеры, в которых имеется резкое преобладание своевольно-кроткой полярности, эпилептоидными. Действительно, в роде Достоевских, наряду с несколькими случаями наследственной генуинной эпилепсии, мы имеем, как у самих эпилептиков (Ф. М. Достоевский), так и у целого ряда их близких родственников, проявления своеобразных характерологических черт, не укладывающихся в рамки кречмеровской классификации.

Что касается эпилептиков, то для них, помимо характерологических компонентов, основным является наличие патологических процессов, выражающихся в судорожных припадках, сумеречных состояниях, амнезиях и т. п.

Посмотрим теперь, в каких формах реализованы и как распределены эпилептоидные черты среди различных представителей рода Достоевских.

Обратимся сначала к своевольным проявлениям эпилептоидного характера.

Едва ли не самым ярким примером в этом отношении может служить отец писателя, Михаил Андреевич Достоевский. Есть основания полагать, что таков же был и отец последнего, т. е. дед писателя. Об этом говорит уже самый факт, что Михаил Достоевский вынужден был оставить родительский дом из-за нежелания подчиниться воле своего отца. Этот эпизод до некоторой степени характеризует не только отца, но и деда писателя.

Интересно, что среди более отдаленных предков Достоевского имеется ряд характеров с различными проявлениями своеволия и даже преступности. Достаточно сказать, что из сорока известных нам предков писателя, живших в XVI, XVII и начале XVIII веков, трое замешаны в грабежах и разбоях, пятеро – в убийствах, и несколько человек в более мелких конфликтах с обществом. Конечно, при оценке этих фактов, нужно принять во внимание ту эпоху, к которой они относятся, когда грабежи и убийства были заурядными явлениями. B этом отношении, как известно, не составляли исключения и те привилегированные слои общества, к которым принадлежали тогда Достоевские. Кроме того, нужно принять во внимание и те источники, в которых дошли до нас эта сведения. В значительной части это различные «книги судных дел» и т. п., куда par excellence должны были попадать документы конфликтного порядка. Но, даже и приняв в соображение все эти обстоятельства, нельзя не признать некоторые проявления своеволия и преступности среди Достоевских того времени настолько яркими, что они, в общей совокупности, как бы накладывают на предков писателя своеобразный spiritus familiaris.

К сожалению, представляется чрезвычайно трудным восстановить какие-либо сведения о ближайших предках отца писателя. Кое-что в этом направлении все же удалось собрать, но это «кое-что» почти ничего не дает для освещения характерологических проблем. Крайняя скудость сведений о родственниках отца писателя объясняется главным образом фактом его разрыва со своей семьей и последующей эмиграцией из Подолии в Москву. «Он никогда не говорил о своей семье и не отвечал, когда его спрашивали об его происхождении», – пишет о Михаиле Достоевском его внучка, Л. Ф. Достоевская, очевидно основываясь на дошедших до нее семейных преданиях об ее деде. Мне удалось отыскать лишь одного из ныне живущих представителей подольской ветви Достоевских – прямого потомка деда писателя. Это оказался известный своими обстоятельными и ценными исследованиями по вопросам наследственности, научный сотрудник Академии наук и Ленинградского университета, Феодосий Григорьевич Добржанский. Из всех сведений, которые он мне любезно сообщил о своем роде, мне представляется более всего интересной та характеристика, которую он дает самому дальнему своему предку (по линии Достоевских), о котором у него сохранились сведения, а именно – своей бабке. Эта бабка приходится племянницей отцу писателя и двоюродной сестрой самому писателю. По семейным преданиям она «отличалась очень тяжелым, своевольным характером. Держала в полном подчинении мужа и детей». Сами собой напрашиваются характерологические параллели между этой деспотичной хозяйкой дома (несмотря на всю скупость штрихов, которыми она очерчена) и ее своевольным дядей – Михаилом Достоевским.

Рассмотрим теперь проявления своеволия в потомстве Михаила Достоевского.

Здесь мы находим целую галерею характеров этого типа, в самых разнообразных его проявлениях. Среди детей Михаила Достоевского обращает на себя внимание Варвара Михайловна, по мужу Карепина, не отпускавшая своего сына в университет иначе как под надзором гувернантки, не позволявшая ему – студенту медицинского факультета – изучать некоторые главы по анатомии и другим предметам, в целях охраны его нравственности. Во внучатном поколении подобное же сочетание тревожно-мнительных и деспотичных черт можно видеть у племянницы В. М. Карепиной – Марии Николаевны Ставровской. Интересно, что люди, хорошо знавшие М. Н. Ставровскую, когда читали мой материал о неизвестной им В. М. Карепиной, говорили, что у них при чтении возникали многочисленные параллели с характером М. Н. Ставровской.

Зато в ответных реакциях детей на деспотичные тенденции их матерей можно заметить в этих двух семьях большие различия. Если дочь М. Н. Ставровской до конца не сдавалась и принимала все усилия, чтобы освободиться от душившего ее материнского гнета, то эпилептоидно-кроткий сын В. М. Карепиной вполне покорялся требованиям своей матери: послушно ездил в университет в сопровождении гувернантки, ставил в тупик профессоров отказами отвечать на некоторые вопросы на том основании, что ему «мама не позволяет» знакомиться с этим и т. п.

Классический образец эпилептоидного своеволия представляет собой внучка Михаила Достоевского – Наталия Александровна Иванова. В данном случае своеволие сочеталось с большим внутренним нервным напряжением, выражавшемся внешне в постоянном беспокойном стремлении к переменам места жительства. Неуживчивая, неугомонная, напряженная и своевольная Н. А. везде и всюду – на службе, в семейной жизни и даже в развлечениях – проявляла свои наклонности и способности к укрощению людей и животных. Это сказывается и в том увлечении, с которым она ездит верхом и объезжает лошадей, и в ее отношении, как заведующей больницей, к своим подчиненным, и в особенности в некоторых местах из ее писем к родным. Так, например, говоря в одном из писем о неудачно сложившейся семейной жизни своего брата, она высказывается чрезвычайно характерно: «На месте Вити я выпорола бы ее (жену брата) хорошенько крапивой и отпустила бы на все четыре стороны в чем мать родила, пришла бы скоро с повинной и была бы шелковая». Та же сила и твердость ее руки, та же властность и деспотизм выступают и в тех ее письмах, в которых она говорит о своих отношениях к фельдшерам, к домашней прислуге и т. п.

Эпилептоиды с преобладанием своевольного полюса, по самой сущности своего характера, легче других людей склонны вступать в конфликты с окружающими. Различные требования дисциплины, служебные обязанности, законодательные нормы и т. п. именно их в первую очередь могут тяготить как непосильное бремя. Поэтому из одного и того же эпилептоида, в зависимости от тех или иных внешних условий, может получиться и чрезвычайно полезный и ценный член общества, и преступник. Действительно, изучая своевольных эпилептоидов, мы находим среди них как величайших преступников, так и величайших организаторов, вождей и героев. Более того, сплошь и рядом преступность и организаторские способности могут даже совмещаться в одной и той же личности (Александр Македонский, Петр Великий и др.).

На школьной скамье своевольный эпилептоид, при неумелом педагогическом подходе, может производить впечатление трудновоспитуемого ребенка. Огромное внутреннее напряжение и связанная с ним потребность в мощных психомоторных разрядах, не находя себе естественного выхода, при отсутствии заинтересованности в работе, могут явиться причиной постоянных конфликтов с педагогическим персоналом, отказа продолжать ученье и т. п. Но когда этому избытку энергии дается возможность выхода, тот же самый ученик может проявить не только недюжинные способности к ученью, но и оказаться в своей среде хорошим организатором. Такие дети особенно нуждаются в хорошей физкультурной нагрузке, а также в возможности вдоволь побегать и порезвиться на переменах, причем в играх они обыкновенно бывают коноводами [205] . Мы находим подобного рода своевольные черты характера, например, в потомстве сестры писателя, Веры, у ее внука, Бориса Викторовича Иванова. Вот как пишет о нем одна из его двоюродных сестер: «Он из-за неподчинения внешнему порядку нигде не мог кончить гимназию. Помню, как-то дядя Витя его отдал в какой-то дорогой московский пансион, но Борис очень скоро ушел оттуда и уехал домой на Кавказ – «я дома один на один на кабана хожу, а здесь меня в паре с благовоспитанными мальчиками под надзором воспитателя по Москве водят» – смеялся он. Так он и не кончил курса, хотя был очень развитым, глубоко интеллигентным человеком».

С возрастом своеволие Бориса принимает все более крайние и уродливые формы. В последние годы жизни (в возрасте около 25–30 лет) он, по описанию одной его родственницы, был «невозможный человек», гонялся за своим отцом и сестрой с револьвером и, наконец, покончил самоубийством. Конечная причина самоубийства – смерть отца и проигранный судебный процесс.

Ввиду того, что эпилептоидные характеры представлены в роде Достоевских чрезвычайно богато и разнообразно, примеры различных проявлений эпилептоидного своеволия можно было бы значительно увеличить. Но я ограничусь еще только несколькими штрихами, относящимися к потомству писателя.

Всего у Достоевского было четверо детей. Старшая дочь его умерла в грудном возрасте и, разумеется, ничего не может дать в характерологическом отношении. Все же остальные его дети оказываются носителями более или менее ясно выраженных эпилептоидиых и даже эпилептических особенностей.

Второй по старшинству идет другая дочь писателя – Любовь. В заполненном ею «Альбоме признаний» она отмечает, как одну из основных черт своего характера, наряду с веселостью, гордость. Об этом же говорят и многие другие ее ответы на задаваемые в «Альбоме» вопросы, например:

Не нужно быть тонким психологом, чтобы понять, что заполнительница анкеты менее всего способна к самопожертвованию и более всего склонна к самолюбию.

Вообще, своевольный полюс личности Л. Ф., судя по отзывам ее родных и знакомых, а также по ее письмам, носил довольно определенную окраску, в виде крайнего самолюбия, тщеславия, самомнения, неуживчивости, эгоцентризма и т. п. Остановимся хотя бы на ее эгоцентризме. Каждое событие политической, общественной или семейной жизни воспринимается ею только с точки зрения ее чисто личных интересов. В Италии начался голод – Л. Ф. тревожится, что ей нельзя будет туда ездить для лечения от различных недугов. В России вспыхнула февральская революция – Л. Ф. обеспокоена прежде всего и только судьбой своих сундуков (последние годы жизни она жила за границей). Женский вопрос Л. Ф. «не признает» (см. в № 199 ее «признания», пункт 25) и, конечно, не признает постольку, поскольку она, как очень обеспеченный человек, совершенно не заинтересована в нем материально (анкета заполнялась в конце восьмидесятых годов, т. е. в то время, когда в России зарождалось высшее женское образование).

Все эти штрихи, наряду с отзывами родственников и знакомых, достаточно обрисовывают характер себялюбия Л. Ф. Достоевской. Недаром брат ее, Федор, незадолго до смерти, высказался о своей сестре так: «Вот сестрица, должно быть, обрадуется, когда узнает, что я умер: еще одним претендентом на наследство меньше».

Третьим по старшинству идет сын писателя – Федор. Судя по тому, что о нем известно, он был гораздо мягче своей сестры и по пропорции развития различных сторон своевольного и кроткого полюсов является в значительной мере равнополярным. Во всяком случае, его едва ли можно отнести к преимущественно своевольным или преимущественно кротким. Тем не менее эпилептоидная основа его характера выражена достаточно рельефно. О многих чертах его сходства с отцом еще будет идти речь ниже.

Что касается младшего ребенка Ф. М. Достоевского – его сына Алексея, то он умер в таком раннем возрасте (2 года 9 мес.), что о его характере не приходится говорить. Отметим лишь то, что он, подобно своему отцу, был эпилептиком, причем эпилепсия даже явилась причиной его преждевременной смерти.

Перейдем теперь к проявлениям среди представителей рода Достоевских кроткого полюса. Здесь прежде всего следует отметить самого Ф. М. Достоевского. На основании всего того, что было выше сказано о его своевольно-кроткой полярности, Достоевского можно считать преимущественно кротким эпилептиком, хотя и не лишенным самых различных проявлений своевольного полюса.

Еще большее преобладание кроткого полюса можно видеть в характере племянника писателя – А. П. Карепина. Об этом «до смешного кротком, покорном и послушном» представителе рода Достоевских уже говорилось выше. Отмечу только, что на кротость А. П. Карепина накладывает своеобразный и несколько противоречивый колорит его страстное увлечение образом Дон-Кихота, этого неудачливого борца за справедливость и защитника обиженных и угнетенных. Отметим попутно, что различные авторы, писавшие о родственниках Достоевского, почему-то именно об А. П. Карепине, более чем о ком-либо другом, сообщали ошибочные сведения. Так, например, д-р Д. И. Азбукин называет его этнографом, а д-р Г. В. Сегалин, вслед за Л. Ф. Достоевской, называет его «идиотом». В подобную же ошибку, по вине той же Л. Ф. Достоевской, впадает в своей интересной работе и д-р Н. А. Юрман [206] . В действительности же А. П. Карепин был врачом и одно время (1872–1875 гг.) сотрудником «Московской медицинской газеты».

Эпилептоидные черты характера, с исключительной интенсивностью выраженные у А. П. Карепина, несомненно, стоят в наследственной связи с тем «эпилептическим окружением», которое мы наблюдаем среди его близких родственников. Достаточно сказать, что эпилептиками являются его отец, сестра, дядя (Ф. М. Достоевский) и двоюродный брат (младший сын Ф. М. Достоевского). Этот перечень мог бы быть дополнен случаями «родимчиков» (детская эпилепсия?) и различными проявлениями эпилептоидного характера среди его родственников.

К числу наиболее ярких и частых проявлений кроткого полюса относятся повышенная жалостливость и сострадательность к чужому несчастью, к явлениям смерти и боли. Эти черты, столь характерные для самого Достоевского и ряда его героев, достигают исключительного развития и у некоторых представителей его рода. Очень много говорят в этом отношении, например, автобиография и письма Елены Алексеевны Ивановой (внучатной племянницы писателя). «Главное чувство, которому подчинено мое настоящее «я» – жалость. Во имя этой жалости я способна на что угодно», – пишет она в самом начале своей биографии, и далее эта тема жалости проходит через все содержание ее биографии и через многие ее письма на протяжении ряда лет. Особенно это относится к тем письмам, в которых она затрагивает интимную область своих сердечных увлечений, к слову сказать довольно частых и разнообразных, но неизменно окрашенных чувством сексуальной кротости и самопожертвования. «У меня к Б. М. какая-то, я бы сказала «больная любовь», какая-то мучительная нежность и жалость, – пишет она в одном из таких писем. – Он совсем душевнобольной. Одна моя подруга, которая с ним вместе служит, говорит о нем: «он совсем пустой-пустой, словно на изнанку вывернутый». Да, у него многое, многое в душе выболело… У него от каждого пустяка выражение такого страданья на лице. Особенно какая-то скорбная складочка на подбородке. И мою душу охватывает такая мучительная жалость-нежность, что я готова на что угодно, лишь бы не видеть у него этого выражения»…

Болезненные проявления сексуальной кротости и даже мазохизма можно видеть в дневнике сестры предыдущей – Наталии. Автор дневника в интеллектуальном отношении стоит, несомненно, очень высоко, во всяком случае намного выше окружающей его среды. И вот эта одаренная, даже с искрой таланта, девушка, переживая чувство неразделенной любви, доходит до величайших степеней своеобразного самоунижения. Так, например, говоря о том, что никогда не желала бы связать собой любимого ею человека, она делает в дневнике такую запись: «…Никогда в жизни я не желала этого. Если б он даже любил меня, я бы предпочла не связывать его собой, а для любовницы он найдет себе получше меня… Лучшее, на что я рассчитывала – это просто дружеское участие. При том неуважении и презрении к себе, которое я чувствую, я никогда и не могла желать большего, так как я слишком люблю его и яснее кого бы то ни было вижу, что я ему не пара, что я его не стою». В другом месте своего дневника Н. А. пишет, что готова даже остаться жить и не кончать самоубийством, лишь бы «не причинять ему никакой неприятности»…

Своей жаждой самопожертвования, сексуальной кротостью и вообще общим тоном любовных переживаний обе сестры, Елена и Наталья, очень напоминают друг друга. И чем внимательнее вчитываешься в их дневники, письма и другие собранные о них документы, тем яснее выступает это сходство. Разница лишь в том, что у Елены никогда не затихают влияния противоположного (гордого) полюса. Обеим сестрам свойственно в высшей степени трагическое переживание чувства любви. Обе они любят с мученьем, с надрывом, любят тех, кто доставляет им одни только страдания.

В тех случаях, когда характерологический материал оказывается достаточно полным, удается установить не только проявления преобладающего полюса, но и противоположные тенденции своевольно-кроткой полярности, как это уже было сделано выше по отношению к Ф. М. Достоевскому. Так, например, в личности своевольного отца писателя легко можно заметить характерные проявления кроткого полюса, хотя бы в его ханжеской религиозности, в тех «благоговейных слезах», которые он так часто и охотно проливает в своих письмах к жене, благодаря «Господа, подателя всех благ, за Его неизреченные милости» и т. п. Точно так же несомненное влияние обоих полюсов своевольно-кроткой полярности сказывается в его родительских наставлениях своим сыновьям. Говоря о подчинении «неизменному уставу воинской службы», он мотивирует необходимость этого тем, что «тот, кто не умеет повиноваться, не будет уметь и повелевать».

С другой стороны, как ни кроток и послушен племянник писателя, А. П. Карепин, но, присматриваясь к нему даже по тем отрывочным материалам, которые имеются в нашем распоряжении, можно заметить в его характере несомненные тенденции к своеволию и деспотизму. При том же эти тенденции носят не менее своеобразную окраску, чем его анекдотическая кротость. Я имею в виду, прежде всего, его болезненностранную ревность к своей воображаемой будущей невесте. Впоследствии эта ревность нашла себе реальное выражение в его отношении к своей жене. В. С. Нечаева с большим основанием высказывает предположение, что этот племянник писателя изображен им в «Вечном муже» в образе Павла Павловича Трусоцкого. За это говорит и внешняя кротость Трусоцкого, и его болезненная деспотичная ревность к своей будущей невесте, и его планы жениться на совсем юной девушке. Впрочем, некоторые штрихи этого образа, по-видимому, взяты Достоевским и от других лиц, в том числе от своего отца (например, его болезненная подозрительность, в частности эпизод с поисками любовника под кроватью – см. с. 52).

Вообще, если мы обратимся к творчеству Достоевского, то увидим, что в созданных им типах выступание обоих полюсов в одном и том же характере сказывается сплошь и рядом с исключительной силой. При этом в одних характерах преобладающую роль играют элементы кротости, в других – своеволия. Подобные проявления биполярности можно наблюдать, например, в поведении Раскольникова, Шатова, Дмитрия Карамазова и др. Дмитрий Карамазов и Катерина Ивановна, как про них в романе говорит Хохлакова – «оба губят себя неизвестно для чего, сами знают это и сами наслаждаются этим». Про Версилова («Подросток») сын его пишет: «Он был всегда со мною горд, высокомерен, замкнут и небрежен, несмотря, минутами, на поражающее как бы смирение его передо мною». Про ту самую Наташу Ихменеву («Униженные и оскорбленные»), которая с таким экстазом готова была принять всякую муку от любимого ею Алеши, автор, анализируя их отношения, пишет несколькими страницами ниже: «Наташа инстинктивно чувствовала, что будет его госпожой, владычицей, что он будет даже жертвой ее. Она предвкушала наслаждение любить без памяти и мучить до боли того, кого любишь, именно за то, что любишь, и потому-то, может быть, и поспешила отдаться ему в жертву первая…»

В некоторых случаях развитие обоих полюсов, как своевольного, так и кроткого, может быть настолько интенсивным, что придает личности своеобразную характерологическую пестроту. Пестрота эта отнюдь не носит характера «золотой середины». Наоборот, подобная встреча противоположных тенденций придает личности противоречивую и даже болезненную окраску. В отличие от преимущественно кротких и преимущественно своевольных такие характеры можно назвать равнополярными.

Отмечу попутно, что понятие равнополярности относится не только к эпилептоидным характерам, но и к шизоидным и циклоидным. Таким образом, могут быть равнополярные циклоиды, в психической жизни которых и депрессивный и гипоманиакальный полюсы выражены с одинаковой или почти с одинаковой интенсивностью. То же самое можно сказать и относительно равнополярных шизоидов.

Само собой разумеется, что провести резкую границу между «преимущественным» и «равным» не представляется возможным. Поэтому и при таком тройном делении далеко не всегда легко решить, к какому типу отнести ту или иную отдельную личность. Хорошим примером в этом отношении может служить неоднократно уже упоминавшаяся выше Ел. А. Иванова. Я отношу ее к «преимущественно кротким», однако развитие своевольного полюса в ее характере сказывается временами с такой силой, что в общем итоге [207] почти подводит ее к той границе, за которой начинается уже равнополярность. Действительно, наряду с доходящей до абсурда жалостливостью и стремлением к самопожертвованию, нередко встречаются и такие ее признания и поступки, в которых не знаешь, чего больше – кротости или гордости. Приведу в качестве примера следующие ее слова о своем отношении к людям: «Для меня все человечество делится на две части. Одна – почти все люди – мир страждущих, я их бесконечно жалею. Жалость все закрывает. Здесь не может быть речи ни об уважении, ни об неуважении… Просто – жалко… Другая часть – это те, кто ставит себя выше других. По отношению к ним я насмешлива, замкнута и недоверчива. Их я просто не уважаю, и с ними не считаюсь… Пусть думают, что хотят, мне до них дела нет…»

Еще более рельефно выступает своеволие Ел. А. в ее попытке самоубийства. В данном случае она приближается к одному из наиболее своевольных образов, созданных Достоевским, а именно к Кириллову в «Бесах». Приводя это сравнение, я имею в виду те душевные движения, которые в последний момент толкнули ее броситься с третьего этажа. Вот что говорит она в своей автобиографии: «…В первый раз, часов в 12 дня, я не нашла в себе воли броситься вниз. Пришла сюда снова к вечеру. В эту минуту вопрос для меня сводился не к тому, что жить или нет, а к «смею или не смею» перешагнуть границу жизни. Конечно, верх взяло мое властное гордое «я» [208] . Как! я не смею? Этого быть не может! И конечно, я посмела…»

Мы рассмотрели среди представителей рода Достоевских целую грамму «преимущественных» и «равнополярных» проявлений своеволия и кротости. Но кроме того, в некоторых случаях можно отметить случаи исключительного, так сказать монополярного, развития какого-либо одного полюса при отсутствии проявлений его антагониста. Таковыми являются, например, монополярно-кроткая мать писателя или монополярно-своевольная его кузина О. И. Войнарская. Подобного же рода своеволие можно видеть у племянницы писателя, Н. А. Ивановой. Нужно, впрочем, всегда иметь в виду, что подобная монополярность может быть только кажущейся. А именно, она может объясняться не действительным положением вещей, а просто недостатком собранного материала. В таких случаях при более полном и глубоком изучении данного характера удается обнаружить и скрытые в нем противоположные тенденции [209] . Вскрытие же в той или иной личности только одного полюса в значительной мере лишает ее рельефности, как бы уплощает ее. Лишь нащупав противоречия данного характера, мы начинаем понимать его динамику, после чего он встает перед нами не как обрывок мертвой схемы, а как живая личность. В этом секрет всякой хорошей характеристики, действительно оживляющей того, к кому она относится.

Чтобы покончить с анализом своевольно-кроткой полярности, необходимо хотя бы в нескольких словах коснуться вопроса о тех изменениях, которые она может претерпевать во времени, на протяжении индивидуального развития личности. К сожалению, эта область еще ждет своего исследователя. По-видимому, во взаимоотношениях полюсов своеволия и кротости существует гораздо меньше правильности, чем, например, в волнообразных сменах настроения у циклоидов или постепенном надвигании анестетического полюса у шизоидов. Действительно, в одних случаях, по-видимому более частых, с годами можно наблюдать как бы постепенное надвигание кроткого полюса (Ф. М. Достоевский, Ел. А. Иванова), в других – наоборот – своеволия (отец писателя). Несомненно, что большую определяющую роль в подобных изменениях могут играть внешние (экзогенные) факты, как это мы видели на примере Ф. М. Достоевского.

Отметим в заключение необычайное богатство и частоту таких амбивалентных одновременных проявлений своеволия и кротости в поведении героев Достоевского. Особенно это относится к их сексуальным отношениям. Укажем хотя бы на садомазохическую установку Наташи по отношению к Алеше в «Униженных и оскорбленных», как об этом можно судить по приведенным выше цитатам.

Перейдем теперь к выводам и заключительным положениям из нашего анализа своевольно-кроткой полярности.

На ряде примеров, взятых из генеалогии и творчества Достоевского, а также путем анализа его собственного характера, мы рассмотрели разнообразные и прихотливые сочетания своеволия и кротости. В одних случаях оба эти полюса была развиты с одинаковой или почти с одинаковой интенсивностью, в других – давало себя знать явное преобладание одного полюса над другим, и, наконец, в-третьих, создавалось впечатление даже исключительного развития только одного полюса. Та пропорция, в которой в данной личности развиты тенденции, с одной стороны, своеволия, с другой – кротости, я называю своевольно-кроткой, или релятивной [210] .

Таким образом, релятивная пропорция является тем же по отношению к эпилептоидным характерам, чем по отношению к шизоидным и циклоидным являются пропорции чувства (психестетическая) и настроения (диатетическая).

В связи с этим о структуре эпилептоидного характера можно сказать то же самое, что было установлено Кречмером по отношению к двум выделенным им типам пропорций и характеров, а именно: только тот владеет ключом к пониманию эпилептоидных характеров, кто знает, что большинство эпилептоидов отличается не одним только чрезмерным своеволием или кротостью, но обладают тем и другим одновременно.

Из трех рассмотренных нами пропорций релятивная оказывается в роде Достоевских наиболее часто и богато представленной. Все это создает предпосылку к тому, чтобы признать род Достоевских, как преимущественно эпилептоидный. Однако более уверенно это можно сделать лишь на основании учета других особенностей эпилептоидного характера в их распределении среди представителей изучаемого нами рода. К этой задаче мы теперь и перейдем.

Если, как мы видели выше, шизоидам, наряду с соответствующей пропорцией, свойственна замкнутость, а циклоидам – общительность, то эпилептоидный характер, кроме рассмотренной выше пропорции, также отличается своеобразными особенностями. Многочисленные исследователи эпилептоидного характера в общем довольно согласованно отмечают следующие его главнейшие особенности: эпилептоды отличаются исключительной, в некоторых случаях доходящей до абсурда, педантичностью, аккуратностью, мелочной обстоятельностью. Как в разговорах, так и в литературном стиле у них всегда более или менее сильно дают себя знать повышенное внимание к мелочам и любовь к подробностям. Другой их основной чертой является крайняя вспыльчивость, в форме так называемой «взрывчатости». Многие авторы отмечают также в качестве частых проявлений эпилептоидного характера мнительность, мистицизм, ханжескую религиозность, резонерство, эгоизм, доходящий до крайних степеней эгоцентризма, а также тяжелые приступы тоски. Конечно, не все эпилептоиды обладают всеми этими чертами. Однако те или иные проявления повышенной обстоятельности и возбудимости настолько для них характерны, что могут считаться почти неотъемлемой принадлежностью эпилептоидного характера.

Что касается эпилептиков, то у них указанные выше черты характера достигают еще более крайнего развития. К этому присоединяется еще ряд патологических явлений: судорожные припадки с пред– и послеприпадочными состояниями, различные эквиваленты припадков, тяжелые расстройства памяти, а в более тяжелых случаях также процессов понимания и соображения и т. п. Все эти особенности эпилептиков, в общей совокупности, дают при интенсивном своем развитии картину так называемого эпилептического слабоумия.

В некоторых случаях эпилепсия приводит не только к слабоумию, но даже к идиотизму. Примером этому может служить сестра неоднократно упоминавшегося выше А. П. Карепина, Елизавета, утратившая даже способность речи.

В других случаях даже в преклонном возрасте эпилептоидное слабоумие захватывает лишь более или менее ограниченные области психики. В этом отношении ярким примером может служить сам Ф. М. Достоевский. Эпилепсия не подавила, а даже активизировала его талант, но при этом наложила свою печать на весь его литературный стиль. Это выразилось в исключительной громоздкости и местами сумбурности его произведений, в чересчур подробной, вязкой трактовке сюжета, когда, как, например, в «Братьях Карамазовых», действие, происходящее на протяжении нескольких дней, излагается на многих сотнях страниц.

Что касается отдельных психических функций, то всего более пострадала у Достоевского, несомненно, память. Вот что он сам говорит об этом Всеволоду Соловьеву: «Все, что началось после первого припадка, я очень часто забываю, иногда забываю совсем людей, которых знал совсем хорошо, забываю лица. Забыл все, что написал после каторги; когда дописывал «Бесы», то должен был перечитать все сначала, потому что перезабыл даже имена действующих лиц».

Столь разрушительные патологические процессы, совершавшиеся в психике Достоевского, служили постоянным источником его тревог за свои способности. Так, например, в письме к жене от 16 июня 1874 г., жалуясь на трудность, с которой ему дается новый роман, Достоевский добавляет: «Боюсь, не отбила ли у меня падучая не только память, но и воображенье. Грустная мысль приходит в голову: что если я уж не способен больше писать. А впрочем, посмотрим». К счастью для Достоевского и для всего культурного человечества, разрушительные процессы, обусловленные эпилепсией, локализировались в данном случае довольно благоприятно, не затронув таких способностей больного, как способность воображения. Таким образом, сложнейшая личность Достоевского и в данном отношении оказывается крайне противоречивой, совмещая в себе противоположности от гениальности до частичного слабоумия.

Возвратимся теперь от патологических к характерологическим эпилептоидным элементам.

Изо всей массы разнообразных черт, которые свойственны эпилептоидным характерам, я остановлюсь лишь на нескольких наиболее основных. Сюда относится группа характерологических элементов, которые можно объединить в комплекс «эпилептоидной обстоятельности». В этот комплекс я отношу все разнообразные проявления педантичности, мелочности, вязкости, придирчивости, любви к подробностям и т. п. В данном случае, следовательно, речь идет не об обыкновенной обстоятельности, а об особого рода обстоятельности эпилептоидной, главной отличительной чертой которой является своеобразное «прилипание к мелочам». По отношению к эпилептоидной обстоятельности ряд представителей рода Достоевских могут служить не менее классическими образцами, чем по отношению к рассмотренной выше пропорции отношения. Это бросается в глаза уже при простом сопоставлении отдельных проявлений эпилептоидной обстоятельности, как они описываются в современной психиатрической литературе с тем, что нам известно о самом писателе и некоторых его ближайших родственниках. Ниже приводится несколько таких параллельных цитат, с одной стороны, из описаний эпилептоидного характера, даваемых современными психиатрами, с другой стороны, соответствующие иллюстрации из характерографии Достоевских.

...

Говоря о «мелочной педантичности» образа жизни эпилептиков, Бумке [211] пишет, что в их домашней обстановке «каждый предмет должен стоять точно на своем месте».

Дочь Ф. М. Достоевского в своей книге воспоминаний об отце пишет: «Когда моего отца посещало одновременно несколько друзей, после чего стулья и кресла оказывались в беспорядке, он сам после ухода гостей расставлял их по своим местам. На его письменном столе также царил величайший порядок. Газеты, коробки с папиросами, письма, которые он получал, книги, взятые для справок – все должно было лежать на своем месте».

...

Продолжение предыдущей цитаты из Бумке: «…Каждый пустяковый расход и каждая мелочь в доме вплоть до детских игрушек записывается и берется на учет».

Из писем М. А. Достоевского (отца писателя) к своей жене: «Напиши не осталось ли твоих платьев, манишек, чепчиков, или чего сему подобного, равно, что у нас в чулане, вспомни и напиши подробно…» [212]

...

А. М. Раппопорт («Эпилептоиды и их социальные реакции»): «Мне говорила жена одного эпилептика: «Вы не можете себе представить, какой это ужасный человек. Он вечно возится, пересаживает какой-нибудь гвоздик на пол-аршина и при этом объясняет, что я его вбила неправильно, тут можно зацепиться и порвать платье и т. д. – по целым дням».

«Ты пишешь, что у меня в расходе ложек столовых 6, а пишешь еще, что в шифонерке осталась сломанная ложка, и ее я не отыскал, то прошу тебя подумай хорошо, не ошиблась ли ты, ибо скажу тебе, что у меня с самого твоего отъезда было только 5 ложек, нащет же сломанной припомни хорошенько, не положила ли ты ее где нибудь в другом месте…»

Из его же письма к своим старшим сыновьям, Михаилу и Федору: «Еще вам должен сделать выговор за то, что уж более 2 месяцев, как я писал к вам, что ежели старые вещи ваши, как то платье, белье и другие для вас, особливо для Фединьки не нужны, то счесть их и сохранить, но на сие и до сих пор не получил от вас никакого уведомления».

В лице М. А. Достоевского можно видеть особую разновидность эпилептоидного характера, в основе которой лежит сочетание мелочности с интенсивными проявлениями своевольного полюса, в форме деспотизма. Эта комбинация, весьма типичная и частая среди эпилептиков и эпилептоидов, в то же время чрезвычайно тягостна для окружающих, тем более что к указанным чертам, как правило, всегда присоединяется еще крайняя раздражительность и вспыльчивость. В частности, что касается отца писателя, то он становится даже жертвой своего характера (и, конечно, своей эпохи) – его убивают крепостные крестьяне принадлежавшей ему деревушки.

Одним из проявлений комплекса обстоятельности может также быть своеобразное вязкое многословие эпилептиков и эпилептоидов. С исключительной силой эта черта проявилась у племянника Ф. М. Достоевского, А. П. Карепина.

Интересно, что наиболее яркие проявления эпилептоидной обстоятельности мы встречаем у тех же самых представителей рода, у которых наиболее интенсивно выражена и своевольно-кроткая полярность. (Хотя, с другой стороны, не все лица с обострением этой полярности являются в то же время носителями черт эпилептоидной обстоятельности.) При этом различные элементы комплекса обстоятельности могут комбинироваться как с преимущественно своевольными (М. А. Достоевский), так и с преимущественно кроткими (А. П. Карепин) проявлениями, хотя, по-видимому, чаще с первыми, чем с последними.

Одним из наиболее частых и характерных проявлений комплекса эпилептоидной обстоятельности является повышенная, доходящая иногда до совершенно исключительных размеров, любовь к подробностям. Если обратиться к ближайшим родственникам писателя, то здесь эту своеобразную «жажду подробностей» можно проследить на протяжении по крайней мере трех поколений. Об этом говорят воспоминания современников, многие места из семейной переписки и т. п. источники. Приведу подобного рода свидетельства относительно трех представителей изучаемого нами рода, принадлежащих к трем последовательным поколениям, а именно по отношению к отцу писателя, самому писателю и сыну последнего, Федору.

М. А. Достоевский (отец писателя). Из писем его к своим старшим сыновьям, Михаилу и Федору: «Пишите теперь об самой малейшей вещи подробнее… уведомляй меня аккуратно об самом малейшем обстоятельстве…»

Ф. М. Достоевский. Из писем его к своей жене: «Пиши обо всех мелочах… Пиши мне побольше подробностей о себе, не пропускай ничего… Больше мелких подробностей… уведомляй о каждой мелочи… Пиши о себе все до последней подробности… Пиши обо всем, поболее частностей, мелочей…» и т. д.

Ф. Ф. Достоевский (сын писателя). Из воспоминаний Л. С. Михаэлис: «…Иногда было прямо-таки мучительно не только рассказывать ему, но и слушать как он рассказывает о чем-либо. Меня всегда удивляла эта его любовь к мельчайшим подробностям. Если, например, я видела какую-нибудь нашу знакомую, то должна была точно описать ему все, что на ней было надето: шляпу, ботинки, фасон ее платья, его материю, отделку, цвет и т. д., и т. п. Прося рассказать о каком-либо факте, он всегда просил рассказывать как можно подробнее».

Отмечу, между прочим, что Ф. Ф. Достоевский лишился своего отца, когда ему не было еще десяти лет, так что о прочных воспитательных воздействиях, влиянии примера и т. п. в данном случае едва ли приходится говорить.

Любовь к подробностям, являясь одной из основных черт в семейной характерологии Достоевских, как уже упоминалось выше, играет столь же большую роль и в творчестве самого Достоевского. «Я вывел неотразимое заключение, – пишет он X. Д. Алчевской (9 апреля 1876 г.), – что писатель – художественный должен знать до мельчайшей точности (исторической и текущей) изображаемую действительность. У нас, по моему, один только блистает этим – граф Лев Толстой. Victor Hugo, которого я высоко ценю, как романиста… хотя и очень иногда растянут в изучении подробностей, но, однако, дал такие удивительные этюды, которые, не было бы его, так бы и остались совсем неизвестными миру. Вот почему, готовясь написать один очень большой роман, я и задумал погрузиться специально в изучение – не действительности, собственно, я с нею и без того знаком, а подробностей текущего».

Не менее значительную роль комплекс обстоятельности, хотя и в несколько иных проявлениях, играет в характерологии семьи одного из братьев Достоевского – Андрея. Здесь так же, как и в предыдущей ветви, проявления комплекса можно проследить в каждом из трех последовательных поколений, и притом, как и в предыдущей ветви, исключительно среди представителей мужского пола.

Прежде всего, что касается самого Андрея Мих. Достоевского, то он, в отношении развития комплекса обстоятельности, в частности в отношении любви к подробностям, вряд ли уступает своему отцу и своему гениальному брату. Об этом свидетельствует весь текст его обширных семейных воспоминаний, каждая сделанная им запись. Точно так же и в воспоминаниях о нем различных лиц неизменно подчеркивается его исключительная «точность и аккуратность». В этом отношении заслуживает внимания также его своеобразная система вязанья, с педантичным предварительным подсчетом числа петель в различных направлениях, которой он предавался с таким усердием. В доме его дочери (В. А. Савостьяновой) мне показывали сохранившиеся после него листы бумаги с многочисленными столбцами подобного рода подсчетов. Соответственно этому и само вязанье выполнялось им с исключительной пунктуальностью и аккуратностью.

Старший из сыновей А. М. Достоевского, Александр, был выдающимся ученым-гистологом. Укажу хотя бы, что ему принадлежит честь открытия яиц лошадиной аскариды с половинным (гаплоидным) числом хромосом. С характерологической точки зрения обращает на себя внимание та исключительная тщательность, с которой он изготовлял свои обширные коллекции микроскопических препаратов. Недаром д-р И. Э. Шавловский в некрологе об А. А. Достоевском, помещенном в журнале «Врач», называет его «одним из самых трудолюбивых и добросовестных деятелей русской науки». Вот что читаем мы в этом некрологе: «Необыкновенно изящные препараты по кариокинезу, а также по созреванию и оплодотворению яйца, в скором времени доставили покойному известность, как выдающемуся технику… Обладая, кроме необыкновенного технического таланта, еще и необыкновенным трудолюбием, покойный оставил кафедре гистологии громадное собрание превосходных препаратов, между ними многочисленные полные ряды срезов зародышей некоторых органов…» При чтении этих строк, относящихся к Александру Достоевскому, невольно вспоминаешь об его отце. Более чем вероятно, что необыкновенная по своей педантичности система вязания А. М. Достоевского и не менее необыкновенная тщательность микроскопических работ его сына суть различные проявления одних и тех же характерологических элементов.

Пример Александра Достоевского, не говоря уже о самом писателе, показывает, какую пользу может оказывать человеку, в частности писателю или ученому, комплекс эпилептоидной обстоятельности. Однако далеко не всегда обстоятельность эпилептоида повышает их рабочую ценность. Объясняется это тем, что при дальнейшем количественном усилении данной характерологической тенденции она приводит лишь к беспомощному увязанию в несущественных деталях, топтанию на одном месте, и в конечном счете к более или менее сильному понижению продуктивности. При тяжелых эпилептических расстройствах доведенная до абсурда обстоятельность может привести даже к полной утрате работоспособности.

Мы рассмотрели две ветви рода Достоевских, в которых различные проявления комплекса обстоятельности проходят от деда через сыновей к внукам [213] .

Посмотрим теперь, как обстоит дело с проявлениями эпилептоидной обстоятельности в некоторых других ветвях рода Достоевских. Проявления интересующего нас комплекса можно видеть еще по крайней мере в двух ветвях потомства М. А. Достоевского (отца писателя). Обе эти ветви проходят в детском поколении по женским линиям, через сестер писателя – Варвару, по мужу Карепину, и Веру, по мужу Иванову. Наиболее же яркие и несомненные проявления комплекса мы имеем не в детском, а лишь во внучатном поколении, среди сыновей Варвары и Веры.

Что касается ветви Карепиных, то о чисто эпилептоидном характере внука М. А. Достоевского, А. П. Карепина, неоднократно говорилось выше. Что касается комплекса обстоятельности, то он проявился у него в вязком многословии речи: «Он всем и каждому навязывал свои длинные рассказы о чем угодно, с мельчайшими подробностями, подчас без всякой причинной связи одного рассказа с другим» – читаем мы в коллективной характеристике, даваемой ему группой знавших его лиц. Интересно, что в данном случае опять упоминаются «мельчайшие подробности», повышенный интерес к которым проходит красной нитью через всю семейную характерологию Достоевских.

О своеобразном «недержании речи», в котором проявился у А. П. Карепина комплекс эпилептоидной обстоятельности, можно судить и по некоторым другим относящимся к нему воспоминаниям.

Таким образом, в данной ветви мы имеем несомненные проявления комплекса обстоятельности у деда (М. А. Достоевского) и внука (А. П. Карепина). Естественно возникает вопрос, что представляет собой в отношении интересующего нас признака мать А. П. Карепина – Варвара Мих., урожд. Достоевская. К сожалению, мы здесь наталкиваемся на большие трудности, столь вообще нередкие в генеалогическом исследовании и обусловленные главным образом неполнотой материала.

Кроме генеалогического метода наследственность у человека изучается еще путем посемейных исследований, когда обследуется не какой-либо один род на протяжении ряда поколений, а большое количество отдельных, хотя бы и совсем маленьких семей (минимум в два поколения), в которых встречается интересующий исследователя признак. Большие перспективы открывает также изучение близнецов, в особенности таких, которые произошли из одного яйца. Однако все эти пути не могут сравниться с тем недоступным для антропогенетика методом, который имеется в руках биологов-экспериментаторов, производящих по своему желанию любые опыты и наблюдения над животными и растениями.

Что касается генеалогического метода, то одним из его недостатков является то, что сплошь и рядом приходится собирать сведения о людях уже давно умерших, восстановление психофизического облика которых может натолкнуться на непреодолимые трудности. Поэтому, как и во всяком генеалогическом наследовании, и в нашем материале, наряду с более или менее определенными характерологическими образами, встречаются и такие случаи, на которых приходится ставить знак вопроса. В значительной мере такой неполнотой страдает и материал о В. М. Карепиной. Как мы видели выше, эпилептоидные элементы, в форме своевольно-кроткой пропорции с преобладанием своевольного полюса, восстанавливаются относительно нее с довольно большой ясностью. К сожалению, нельзя этого же сказать относительно наличия или отсутствия в ее поведении проявлений эпилептоидной обстоятельности. Правда, в собранных о ней материалах попадаются отдельные штрихи, позволяющие предполагать в ее характере наличие интересующего нас комплекса, но с уверенностью настаивать на этом едва ли возможно. В архиве Достоевского при Пушкинском Доме хранится ее письмо к своему гениальному брату, в котором она очень издалека, многоречиво и вязко просит его, как о величайшем одолжении, похлопотать о более скором представлении ее сына к ордену. По ее мнению, Ф. М. Достоевскому, как общепризнанному писателю, нетрудно будет этого добиться. В более поздние годы у нее развивается болезненная расчетливость: она, будучи владелицей нескольких доходных домов, отказывает себе в обеде, не отапливает квартиру и т. п. Весьма возможно, что эта исключительная расчетливость В. М. Карепиной является своего рода эквивалентом тех характерологических элементов, которые у ее отца и сына проявились в различных формах эпилептоидной обстоятельности и мелочности. В частности, что касается отца В. М. Карепиной, то его обстоятельность также носила окраску если не скупости, то, во всяком случае, повышенной расчетливости (эпизод со сломанной ложкой и др.). О сходстве некоторых проявлений эпилептоидной мелочности со скупостью можно судить по многим наблюдениям; в частности, цитированный выше проф. О. Бумке описывает нередкие среди эпилептиков проявления мелочности в виде, например, собирания всякого сора на улице, так как он может «иметь цену».

Необходимо еще принять во внимание, что эпилептоидная вязкость А. П. Карепина могла быть унаследована им и не по линии Достоевских, т. е. не со стороны его матери, а со стороны его отца, страдавшего крайне тяжелой формой эпилепсии, в форме так называемого status epilepticus’a, когда судорожные припадки следуют непосредственно один за другим, целыми сериями [214] .

Перейдем теперь к проявлениям комплекса обстоятельности в ветви Ивановых. Относительно Веры Михайловны, по мужу Ивановой, мы располагаем лишь очень скудными и отрывочными данными. С интересующей нас точки зрения заслуживает внимания лишь указание на ее очень сложные и кропотливые вышивания, в которых она, например, употребляла до 12 оттенков одного цвета. Последнее обстоятельство не только свидетельствует об ее утонченной способности различать цвета, но и представляет интерес в характерологическом отношении. Вспомним хотя бы, что у ее брата Андрея комплекс обстоятельности проявился в особо кропотливой системе вязанья.

Конечно, нельзя с уверенностью говорить об эпилептоидной обстоятельности у В. М. Ивановой, основываясь только на ее сложных вышиваньях. В данном случае надо принять во внимание тот чисто социальный момент, что подобного рода работы были широко распространены среди помещиц того времени, к чему располагал весь уклад их усадебной жизни.

Таким образом, если наличие комплекса обстоятельности не вполне достоверно удается установить относительно старшей сестры писателя, Варвары, то еще более это относится к его сестре Варе. Вообще, нетрудно заметить, что проявления эпилептоидной обстоятельности гораздо яснее и определеннее констатируются среди мужчин изучаемого нами рода, чем среди женщин. Быть может, это и не случайность, а результат частичной ограниченности данного признака мужским полом. Что же касается своевольно-кроткой пропорции, то здесь этого сказать нельзя, так как проявления ее приблизительно одинаково ярки и часты среди представителей обоих полов.

Возвращаясь к личности В. М. Ивановой, следует еще отметить, что по многим чертам своего характера она, по-видимому, существенно отличается от своей старшей сестры. Об этом, в частности, говорит следующий отрывок из письма самой младшей сестры писателя, Александры, в котором она таким образом сравнивает двух своих старших сестер: «Варенька совершенно углубилась в образование своих детей, и куда бы она ни приехала, а все заведет разговор про какую-нибудь географию или историю, уже это немножко и нехорошо… Вот у Верочки дети, так совсем другое, точно птички божие, не знают ни заботы ни труда, такие все резвые».

В детском поколении ветви Ивановых, т. е. среди внуков М. А. Достоевского, проявления эпилептоидной обстоятельности вновь дают себя знать с достаточной определенностью. У Виктора Иванова они проявились во всем его домашнем обиходе: «Он очень любил, чтобы дома все делалось раз и навсегда по определенному плану», – пишет о нем его приемная дочь. Увлекаясь разведением гиацинтов, он выписывает луковицы из Голландии, и сам рассаживает их в горшки – «и не дай бог кому бы то ни было сдвинуть и переставить какой-нибудь горшок на другое место – была бы буря», пишет та же корреспондентка. В служебных отношениях соответственные черты характера Виктора Александровича проявились в его своеобразной «до мелочности, до болезни» доходившей честности. По свидетельству его сестры Марии, хотя он, как инженер путей сообщения, имел свой служебный вагон, но когда брал с собой в поездки родного сына, то считал своим долгом всегда покупать ему билет.

Не менее сильно проявилась эпилептоидная обстоятельность также в характере младшего сына Веры Мих. Ивановой, Владимира. Более всего об этом свидетельствует чисто эпилептоидное нагромождение подробностей во многих его письмах. Одно из этих писем (с описанием экзамена) может конкурировать в этом отношении даже с таким исключительным документом, как письмо Достоевского к Гейбовичу (от 23 окт. 1859 г.).

На этом мы и закончим наш обзор различных проявлений комплекса эпилептоидной обстоятельности в их распределении среди различных ветвей рода Достоевских. Однако наш анализ данного признака был бы неполон, если бы мы не остановились на некоторых случаях, в которых проявилась как бы его полярность. Действительно, в некоторых случаях повышенная обстоятельность в одних отношениях может совмещаться с не менее крайней беспорядочностью в каких-либо других отношениях. Подобного рода противоречия можно видеть, например, в характерах как самого Ф. М. Достоевского, так и его сына Федора. У обоих исключительная любовь к подробностям и различные проявления педантичности и аккуратности (например, в отношении костюма, распределения времени и т. п.) совмещались с не менее крайней беспорядочностью и сумбурностью в отношении, например, денежных трат. Может быть, дальнейшее изучение подобных противоречий позволит установить особую, если можно так выразиться, обстоятельно-беспорядочную полярность, лежащую, наряду с полярностью своевольно-кроткой, в основе эпилептоидных характеров.

Кроме различных проявлений мелочности, педантичности и т. п., эпилептоидным характерам свойствен еще целый ряд своеобразных черт, в общих чертах уже указанных выше. Сколько-нибудь полный анализ всех этих особенностей эпилептоидного характера завел бы нас слишком далеко. Однако нельзя не остановиться, хотя бы в нескольких словах, на столь существенной черте эпилептоидного характера, как необузданная вспыльчивость, та вспыльчивость, которую иногда сравнивают с «громом и молнией». Среди Достоевских наклонность к подобным «взрывам» проявляется по большей части у тех же самых лиц, у которых оказывается явственно развитым и комплекс обстоятельности. Такое сочетание можно видеть у самого писателя, его отца, сына (Федора), брата (Андрея), племянников – А. П. Карепина и Виктора Ал. Иванова. У всех этих лиц весьма сходным оказывается и самый характер взрывов, а именно они так же быстро проходят, как внезапно и быстро, часто по самому ничтожному поводу, возникают. С проявлениями подобного рода отходчивости более полно можно познакомиться, например, по примирительному письму М. А. Достоевского к своим сыновьям, по описаниям характера сына писателя, Федора и в особенности по многочисленным описаниям подобных реакций у самого Ф. М. Достоевского.

Перейдем теперь к тем главным положениям и предположениям, которые можно сделать относительно проявления и распространения в роде Достоевских рассмотренных выше черт эпилептоидного характера.

Наряду с пропорцией чувства шизоидов и пропорцией настроения циклоидов можно говорить об особой пропорции, характерной для эпилептоидов. В основе последней лежит динамика душевных движений между полюсами, с одной стороны, своеволия, с другой – кротости, другими словами, своевольно-кроткая полярность. Соответствующая этой полярности «пропорция» выражает собой степень развития каждой из этих противоположных тенденций в данной личности и потому может быть названа своевольно-кроткой, или релятивной.

В роде Достоевских эта эпилептоидная пропорция проявилась как среди мужчин, так и среди женщин приблизительно в равном числе случаев. Точно так же приблизительно в равной мере распределились среди представителей обоих полов преимущественно своевольные, преимущественно кроткие и равнополярные варианты этой пропорции [215] .

Проявления обоих полюсов своевольно-кроткой пропорции могут быть чрезвычайно многообразными. В частности, в области сексуальных отношений проявления эти могут реализоваться в форме садомазохической полярности.

Не менее многообразны могут быть и другие проявления эпилептоидного характера.

Такие черты эпилептоидного характера, как повышенная аккуратность, педантичность, «прилипание» к мелочам, вязкость, любовь к подробностям, формализм и т. п., в основе которых лежит, в сущности, одна и та же тенденция, могут быть объединены в единый комплекс, который, за неимением вполне подходящего термина, может быть назван комплексом «эпилептоидной обстоятельности».

В некоторых случаях удается установить, что тенденция к эпилептоидной обстоятельности может совмещаться в одной и той же личности с не менее крайними проявлениями беспорядочности и разбросанности в каких-либо других отношениях. Проявления подобных антиномий позволяют ставить вопрос о том, что эпилептоидная обстоятельность не представляет собою законченный признак, а есть лишь один из полюсов особой обстоятельно-беспорядочной пропорции, играющей, быть может, не меньшую роль в структуре эпилептоидных характеров, чем пропорция своевольнокроткая. В конечном же счете нужно думать, обе эти пропорции суть лишь различные формы проявления единой динамической сущности, лежащей в основе эпилептоидных характеров.

В отличие от своевольно-кроткой пропорции комплекс эпилептоидной обстоятельности, за одним-двумя сомнительными исключениями, проявился только у мужчин. Это относится также и к проявлениям эпилептоидной вспыльчивости. Последняя черта во всех случаях проявилась одинаковым образом – в виде неожиданных и кратковременных «взрывов», с последующей отходчивостью. Во всех случаях проявления обстоятельности, взрывчатости и отходчивости совмещались у одних и тех же представителей рода.

По отношению к своевольно-кроткой пропорции обстоятельность и взрывчатость комбинировались как со своевольными, так и с разнополярными и кроткими элементами, хотя наиболее частой и характерной, по-видимому, является первая из этих комбинаций.

То обстоятельство, что в двух линиях обследованного рода удалось проследить передачу эпилептоидных черт характера на протяжении 3–4 поколений, без проскоков через поколение, говорит в пользу доминантности данного признака, вернее, его способности выявляться уже в гетерозиготном состоянии, причем по отношению к взрывчатости и комплексу обстоятельности имеет место, быть может, не простое доминирование, а доминирование, частично ограниченное мужеским полом. Однако проявление признака в 3–4 поколениях может считаться надежным критерием доминантности, лишь по отношению к признакам, встречающимся в населении очень редко. По отношению же к эпилептоидному характеру мы имеем дело с признаком настолько распространенным, что приходится считаться с вероятностью присутствия его наследственных задатков также и у тех лиц, с которыми представители обследуемого рода вступают в брак. Случаи такого привнесения эпилептоидных генов извне мы, несомненно, имеем и в роде Достоевских, например в ветви Карепиных. Поэтому более определенное решение вопроса в данном случае можно сделать, лишь сопоставляя результаты исследования рода Достоевских с другими исследованиями, касающимися генетики эпилептоидного характера. Не вдаваясь в цифровые подсчеты, отмечу лишь, что многие характерологи, как-то: Девенпорт, Ромер, Меггендорфер, Давиденков и др., наблюдали тот же ход наследования эпилептоидных элементов, какой мы имеем в роде Достоевских. Вернее всего, что во всех этих наблюдениях мы имеем дело с мономерной доминантной наследственностью (концепция С. Н. Давиденкова и др.). Но есть и другие точки зрения. Так, например, Т. И. Юдин объясняет различные проявления эпилептоидного характера действием двух различных генов, обозначаемых им буквами х и у . Ген х вызывает такие черты характера, как гневливость, неуживчивость, скупость, придирчивость, настойчивость, а ген у – аккуратность, исполнительность, послушание и т. п. В зависимости от того, унаследовал ли данный представитель рода гены хх или уу , в его характере развивается то одна, то другая эпилептоидная тенденция. Сочетания генов х и у дают смешанные формы; полный же комплект генов ххуу дает эпилептическую дегенерацию личности [216] .

Мне представляется подобное расчленение эпилептоидного характера на две отдельные части, зависящие каждая от своего особого гена, неправильным. Выше мы видели, как сложно и глубоко переплетаются противоположности эпилептоидного характера в одной и той же личности. Даже в случаях внешней монополярности, при углублении характерологического анализа, как правило, удается обнаружить и противоположные тенденции. По моему мнению, вся генеалогия Достоевских говорит за то, что разные стороны эпилептоидного характера развиваются из единого корня.

Что касается разнообразия эпилептоидных черт у различных представителей одной и той же семьи, то оно зависит, нужно думать, от всей органической структуры того или иного представителя рода. Нельзя забывать, что каждый наследственный задаток проявляется не оторванно от всех других индивидуальных особенностей данного организма, а во взаимодействии с ними. Весьма существенное влияние на реализацию характерологических задатков должны оказывать и внешние влияния – эпоха, социальное положение, семейные условия и т. п. Наконец, не исключена возможность, что существует несколько разновидностей эпилептоидного характера, зависящих каждая в целом от своего особого гена, чем могут объясняться некоторые атипические семейные формы. Не буду вдаваться в дальнейший анализ всех этих вопросов, так как это вывело бы нас из рамок данного очерка.

До сих пор речь шла об особенностях проявления и наследования эпилептоидного характера. Перейдем теперь к вопросу наследования самой эпилепсии. Эта болезнь в роде Достоевского встречается гораздо чаще, чем в массе населения. А именно в потомстве М. А. Достоевского (отца писателя) мы находим по меньшей мере 3–4 случая эпилепсии на 100 представителей рода, о которых имеются какие-либо сведения. Сопоставляя же различные статистические данные, можно принять за обычное содержание эпилептиков в населении 3–4 человека на 1000. Таким образом, процент эпилептиков в этой, наиболее изученной части рода оказывается во много раз более высоким, чем в населении.

При учете этой концентрации эпилепсии, так же как и некоторых других патологических черт, необходимо принять во внимание те случаи двустороннего отягощения со стороны обоих родителей, которые так дают себя знать во многих ветвях рода. Так, например, старшая сестра писателя с резко выраженными эпилептоидными чертами характера выходит замуж за человека, который заболевает эпилепсией. Понятно, что из двух ее детей, о которых имеются сколько-нибудь полные сведения, сын оказывается ярко выраженным эпилептоидом, а дочь эпилептичкой.

По вопросу о наследовании эпилепсии в последнее время было высказано много различных теорий. Однако в основном вопрос этот до сих пор продолжает оставаться во многом очень неясным и неразработанным. Во всяком случае, нельзя согласиться с той упрощенной позицией, которую в данном вопросе занял С. Н. Давиденков, считающий, что эпилепсия обусловлена с генетической стороны гомозиготным состоянием гена эпилептоидного характера и наследуется как мономерный рецессивный признак [217] . Если бы это было действительно так, то среди братьев и сестер эпилептиков насчитывалось бы более 25 % больных той же болезнью. В действительности же, по статистическим данным Рюдина, Снелля, Люксенбургера и др., концентрация больных эпилепсией среди братьев и сестер эпилептоидов колеблется в пределах от 1,5 до 4,4 %. Разница получается настолько большая (более 20 %), что концепцию С. Н. Давиденкова о мономерной наследственности эпилепсии не могут спасти предполагаемые им тормозящие факторы. Отметим, между прочим, что и в роде Достоевского неизвестно ни одного случая эпилепсии среди братьев и сестер эпилептиков. Таким образом, если гомозиготное состояние гена эпилептоидного характера и является моментом, обусловливающим генуинную эпилепсию, то нельзя это условие считать единственным или даже только достаточным для возникновения болезненного процесса. Несомненно, дело обстоит в данном случае гораздо сложнее, как со стороны генотипической структуры генуинной эпилепсии, так и со стороны условий, вызывающих ее внешнее проявление.

Отмечу для ясности, что приводимые здесь возражения относятся лишь к той части концепции Давиденкова, которая касается наследования эпилепсии, но не эпилептоидии. Относительно его взглядов на наследование последнего признака уже говорилось выше.

На этом мы и закончим общий обзор трех основных окрасок человеческих характеров. Я умышленно говорю «окрасок», так как это фигуральное выражение гораздо более соответствует действительному положению вещей, чем термин «тип». Было бы грубым упрощенчеством говорить, что существуют только три основных типа людей – циклоидный, эпилептоидный и шизоидный, к которым и сводится все разнообразие человеческих характеров. Я понимаю рассмотренные характерологические окраски в значительной мере иначе. Не буду развивать азбучную истину, что живую природу нельзя в сколько-нибудь полной мере уложить ни в какие неподвижные и абсолютные систематические категории. Тем более это относится к человеческим характерам, разнообразие которых поистине безгранично. Вообще, при изучении природы нас первоначально поражает и подавляет ее разнообразие. Достаточно указать хотя бы на разнообразие ее красок. Однако мы знаем, что все безграничное разнообразие окрасок, встречающееся в мертвой и живой природе, может быть сведено всего к трем основным цветам спектра, например: красному, зеленому и синему, как то мы имеем в «треугольниках смешения цветов» Максвелла, Кенига, Айвса и др.

Различные комбинации таких трех цветов дают всю ту пеструю гамму красок, которая пленяет нас в расцветке крыльев бабочек и венчиков цветов, в переливах перламутра, в красках заката и т. п. Точно так же и все разнообразие вкусов, которое способен улавливать наш язык, обусловлено в конечном счете различными сочетаниями всего только четырех основных вкусов – соленого, кислого, горького и сладкого.

Несомненно, что и все разнообразие человеческих характеров обусловлено сравнительно очень ограниченным числом основных характерологических компонентов, которые, комбинируясь между собою в различных сочетаниях, и создают это бесконечное, калейдоскопическое разнообразие. Разнообразие это усиливается еще тем обстоятельством, что эти основные тенденции могут весьма по-разному реализоваться в жизни, в зависимости от тех условий, в которых растет и развивается данная личность.

Мы рассмотрели три таких основных характерологических тенденции, или «окраски». До известной степени можно аналогизировать их с тремя основными цветами спектра.

Подобно тому как в солнечном спектре невозможно различить, где кончается один цвет и начинается другой, настолько постепенны промежуточные между ними переходы, и в человеческих характерах можно заметить такие же промежуточные формы. Возьмем хотя бы повышенную жалостливость и чувствительность к явлениям страданий и смерти, столь ярко выраженную, например, у сестер Елены и Натальи Ивановых. Не так-то легко сказать, чего здесь больше – шизоидного или эпилептоидного? Я думаю, что подобного рода реакции относятся к промежуточной области между шизоидной гиперестезией и эпилептоидной кротостью. Точно так же и во многих других отношениях легко заметить, что шизоидные окраски более близки к эпилептоидным, чем к циклоидным.

Обычно люди являются как бы «трихроматичными» в отношении характерологических окрасок, так как в большей или меньшей степени им свойственны все три основных характерологических компонента. В самом деле, большинство людей в той или иной степени склонны как к веселью и грусти, так и к повышенной или пониженной чувствительности, не говоря уже о своеволии и кротости. То же самое можно оказать и о других циклоидных, шизоидных и эпилептоидных реакциях. Но мы называем циклоидом, шизоидом или эпилептоидом данного человека лишь в зависимости от того, которая из трех рассмотренных полярностей оказывается у него гипертрофированной.

Пропорцию, в которой в каждом отдельном случае совмещены основные характерологические окраски, можно условно назвать «характерологическим спектром» данной личности. Здесь идет речь совсем о другой пропорции, чем те, о которых говорилось выше. Кречмеровские пропорции настроения и чувства, равно как и эпилептоидная пропорция отношения к окружающим, выражают собой взаимодействие противоположностей внутри каждой из трех основных полярностей, взятых порознь. Так, например, релятивная пропорция говорит о степенях развития своевольного и кроткого полюсов внутри своевольно-кроткой полярности. Это, так сказать, внутриполярностная, или «интраполярностная», пропорция. С другой стороны, характерологический спектр представляет собой пропорцию междуполярностную («интерполярностную») и говорит о том, в какой степени развиты в данной личности каждая из трех основных полярностей.

Весьма возможно, что последующие исследования выявят еще новые полярности человеческих характеров и соответствующие им пропорции. Тогда формула характерологического спектра станет уже не трехзначной, а состоящей из соответственно большего числа знаков, но принципиальная сущность ее от этого не изменится.

Есть яркие и в то же время несомненно психопатические личности, у которых все три основные характерологические тенденции активизированы до крайних степеней. Эти, так сказать, ультратрихроматы как бы являются одновременно и циклоидами, и эпилептоидами, и шизоидами. Некоторые из них поражают многообразием своих реакций. Примером такого ультратрихроматизма могут служить в нашем материале сестры Ел. А. и Л. А. Ивановы (№ 293, 298). В других характерах, наоборот, резко дает себя знать преобладание какой-либо одной характерологической окраски в ущерб другим. Это «типичные» шизоиды и циклоиды, по Кречмеру, так живо и рельефно им описанные. По отношению к эпилептоидным характерам примером подобного же монохроматизма может, по-видимому, служить отец писателя. Сам Ф. М. Достоевский является по этой терминологии дихроматом, поскольку в его характере циклоидные элементы отступают на задний план по сравнению с шизоидными и в особенности эпилептоидными. Отмечу попутно, что не только в личности Ф. М. Достоевского, но и среди его родственников, а также в его творчестве и вообще в жизни совмещение шизоидных и эпилептоидных элементов в одной и той же личности оказывается весьма частым и характерным явлением.

В тех случаях, когда ни одна из характерологических окрасок не проявляется с обостренной интенсивностью, получается не столько гармоничность, сколько аморфность личности. Среди людей, ярко и сильно проявивших себя в какой-либо сфере деятельности, среди выдающихся организаторов, писателей, ученых, художников, такие аморфные характеры, как правило, отсутствуют. Наоборот, именно среди таких лиц чаще и сильнее всего бывают выражены резкие, даже извращенные, проявления одной или нескольких основных характерологических окрасок.

В роде Достоевских примерами в этом отягощении могут служить не только Ф. М. Достоевский и его старший брат Михаил, но и многие, хотя и не знаменитые, но несомненно одаренные представители этого рода.

Таким образом, усиление характерологических окрасок, когда оно не слишком переходит в область патологии, может вести к усилению творческих потенций. Однако дальнейшее усиление характерологических противоречий приводит к вторичному понижению творческой продуктивности. Но в то же время, даже при самых тяжелых психических расстройствах, мы нередко встречаем отдельные вспышки одаренности и талантливости.

В своем обзорном очерке я ставил себе задачей помочь читателю ориентироваться в массе публикуемых здесь документов. Я далек от того, чтобы навязывать ему свои диагнозы и выводы. Нельзя забывать о том, что будущие исследования могут дать гораздо более совершенные и полные классификации личностей по сравнению с теми, которые были предложены до настоящего времени. Поэтому для меня совершенно ясно, что значение этого обзорного очерка совсем иное, чем ценность документальной части. Если все современные попытки так или иначе проанализировать собранный материал через некоторый промежуток времени окажутся более или менее устаревшими, то сам материал с течением времени может даже выиграть в своем значении, так как может быть дополнен сведениями о последующих поколениях и обработан более совершенными методами. С другой стороны, многое из того, что удалось собрать в настоящее время (некоторые дневники, биографии, архивы писем, опрос ныне живущих представителей рода и т. п.), могло бы пропасть для будущего исследователя.

Кроме того, и среди современных читателей могут найтись многие такие, которые предпочтут самостоятельно проанализировать собранные документы с иных точек зрения, например придерживаясь какой-либо другой классификации характеров и т. п.

Принимая во внимание все сказанное, я строго придерживался принципа отделения документальной части настоящего исследования от обзорной и вообще от своих выводов и теоретических построений.

Клинический архив гениальности и одаренности (Эвропатологии)

...

посвященный вопросам патологии гениально-одаренной личности, а также вопросам одаренного творчества, так или иначе связанного с психопатологическим уклоном.

Выходит отдельными выпусками не менее 4 раз в год под редакцией основателя этого издания – д-ра медицины Г. В. Сегалина, завед. Психотехнической лабораторией и преподавателя Уральского политехнического института

Склад издания «Практическая медицина», Ленинград, т. 1–5, 1925–1930.

Том I, 1925

(две пагинации)

Вып. 1-й.

Цель нашего издания. – Стр. 3–6.

Г. В. Сегалин. О задачах эвропатологии как отдельной отрасли психопатологии, изучающей патологию гениально-одаренной личности и патологию творчества. – Стр. 7-23.

Г. В. Сегалин. Патогенез и биогенез великих и замечательных людей. – Стр. 24–90.

Отдел патографический

Г. В. Сегалин. К патографии Льва Толстого (к вопросу об эпилептических припадках у Льва Толстого). – Стр. 1-28.

Вып. 2-й.

Г. В. Сегалин. О гипостатической реакции гениальной одаренности. – Стр. 93–100.

К. А. Скворцов. Симптом «иллюзия уже виденного» – как творческий симптом. – Стр. 111–151.

Отдел патографический

Я. В. Минц. Материалы к патографии Пушкина. – Стр.29–46.

И. Б. Галант. Делирий Максима Горького (Delirium febrile Gorkii). О душевной болезни, которой страдал М. Горький в 1889–1890 гг. – Стр. 47–55.

М. И. Цубина. Болезнь и творчество Врубеля с психопатологической точки зрения. – Стр. 56–65.

Эвропатологические заметки. – Стр. 66.

Вып. 3-й.

Г. В. Сегалин. Психическая структура эврореактивных типов. – Стр.153–167.

Г. В. Сегалин. Механизм выявления эвроактивности у гениально-одаренных людей. – Стр. 169–181.

Отдел патографический

Н. А. Юрман. Скрябин, опыт патографии. – Стр. 67–91.

И. Б. Галант. О суицидомании Максима Горького. Личность Максима Горького в свете совершённого им в декабре 1887 г. покушения на самоубийство. – Стр. 93-109.

И. Б. Галант. К психопаталогии сновидной жизни (Traumleben) Максима Горького. О двух снах Максима Горького и толковании их Львом Николаевичем Толстым. – Стр. 111–114.

Вып. 4-й.

Г. В. Сегалин. Психоэвротическая пропорция гениальной одаренности. – 183–197.

Г. В. Сегалин . Сдвиги психоэвротической пропорции гениальной одаренности. – 198–213.

Б. К. Гиндце. К вопросу о соматическом исследовании лиц выдающихся психических способностей. – 214–230 (вклейка).

Отдел патографический

И. Б. Галант. Генеалогия М. Горького (а также общая характеристика личности Горького в связи с его наследственностью и с переживанием детства). – 115–136.

И. Б. Галант. Пориомания (мания бродяжничества) М. Горького. – 137–143.

Том II, 1926 (одна пагинация)

Вып. 1-й.

Г. В. Сегалин. Общая симптоматология эвро-активиых (творческих) приступов. – Стр. 1-82.

Вып. 2-й.

Г. В. Сегалин. К патологии детского возраста великих и знаменитых людей. – Стр. 83–94.

И. Б. Галант. Эвропатология и эндокринология. – Стр. 95-105.

А. А. Капустин. О мозге ученых в связи с проблемой взаимоотношения между величиной мозга и одаренностью. – Стр. 107–114.

Отдел патографический

И. Б. Галант. О душевной болезни С. Есенина. – Стр. 115–132.

Н. А. Юрман. К патографии Скрябина. – Стр. 133–139.

Вып. 3-й.

Г. В. Сегалин. Эвропатология гениальных эпилептиков. Форма и характер эпилепсии у великих людей. – Стр. 143–187.

М. Соловьева. Лермонтов с точки зрения учения Кречмера. – Стр. 189–206.

Отдел патографический

И. Б. Галант. К суицидомании Максима Горького. – Стр. 207–210.

И. Б. Галант. Pseudologia phantastica у Максима Горького. – Стр. 211–217.

Вып. 4-й.

Г. В. Сегалин. Музыкальная одаренность и базедовизм – 221

И. Б. Галант. Эвроэндокринология. – 225–261

Г. В. Сегалин. Шизофреническая психика Гоголя. – 263–305.

Том III, 1927

Вып. 1-й.

Г. В. Сегалин. Частная эвропатология аффект-эпилептического типа гениальности. Психическая структура аффект-эпилептического типа гениальности. – Стр. 3–18.

И. Б. Галант. Эндокринология великих русских писателей и поэтов. Лермонтов, Пушкин, Гоголь. – Стр. 19–65.

Н. А. Юрман. Бетховен. (Патографический очерк). – Стр. 66–81.

В. С. Гриневич. К патографии Сергея Есенина. – Стр. 81–94.

Рецензии (П. И. Карпов. Творчество душевнобольных и его влияние на развитие науки, искусства и техники. ГИЗ. М.-Л., 1926, 199 с.) – Стр. 95.

Вып. 2-й.

Г. В. Сегалин . Симптоматология творческих приступов у гениальных эпилептиков. – Стр. 101–136.

Walther Riese. Болезнь Винцента Ван Гога. – Стр. 137–146.

И. Б. Галант. Психопатологический образ Леонида Андреева. – Стр. 147–165.

Б. Я. Вольфсон. О нервно-психической болезни Тургенева (перед смертью). – Стр. 167–174.

Рецензии и рефераты. – Стр. 175–178.

Вып. 3-й.

В. И. Руднев. Тургенев и Чехов в изображении галлюцинаций. – Стр. 181–202.

И. Б. Галант . Эвроэндокринология великих русских писателей: Достоевский, Некрасов, Леонид Андреев, Крылов. – Стр. 203–242.

Я. В. Минц. Иисус Христос как тип душевнобольного. – Стр. 243–252.

Вып. 4-й.

Г. В. Сегалин. Эвропатология музыкально одаренного человека. – Стр. 255–335.

Том IV, 1928

Вып. 1-й.

Г. В. Сегалин. Эвропатология научного творчества Роберта Майера и открытие им законов сохранения энергии. – Стр. 3–33.

В. С. Гриневич. Искусство современной эпохи в свете психопатологии. – Стр. 34–50.

Проф. Август Форель. Эвропатология и евгеника. – Стр. 51.

Б. А. Вольфсон. «Пантеон мозга» Бехтерева и «Институт гениального творчества» Сегалина. – 52–60.

Н. А. Юрман. Болезнь Достоевского. – Стр. 61–85.

Вып. 2-й. И. Б. Галант. Психозы в творчестве Максима Горького. – Стр. 3-112.

Вып. 3-й.

Г. В. Сегалин. К патогенезу ленинградских ученых и деятелей искусств. – Стр. 3-21.

В. И. Руднев. Психологический анализ «Призраков» Тургенева. – Стр. 23–33.

Г. В. Сегалин. Кривая одаренности по Гальтону и эвропатология. – Стр. 35–43.

Я. В. Минц. Александр Блок. Патографический очерк. – Стр. 45–54.

Г. И. Плессо. Депрессия Тургенева в свете психоанализа. – Стр. 55–66.

И. Б. Галант. Август Форель (к 80-летнему юбилею). – Стр. 67–75.

Г. В. Сегалин. Август Форель как эвропатолог. – Стр. 76–78.

Некролог. В. С. Гриневич. 1904–1928. – Стр. 79.

Вып. 4-й.

Wilhelm Lange. Проблема «гениальности и помешательства». – Стр. 3-53.

Г. И. Плессо . К вопросу о патогенезе личности Тургенева. Мать Тургенева. – Стр. 54–68.

М. Л. Храповицкая. Материалы к патогенезу личности Глеба Успенского. – Стр. 69–73.

Том V, 1929

Вып. 1-й.

М. П. Кутанин. Бред и творчество. – Стр. 3-35.

Walther Riese. Значение болезненного фактора в творчестве Ван Гога. – Стр. 37–44. М. В. Кутанин. Гений, слава и безумие (Книга WLange-Eichbaum: Genie, Irrsinn und Ruhm. München, 1928). – 45–62.

М. И. Цубина. Шизофрения и одаренность. – 63–68.

В. И. Руднев . «Записки сумасшедшего» Л. Н. Толстого – 69–71.

Г. В. Сегалин. «Записки сумасшедшего» Л. Н. Толстого как патографический документ. – 73-75

Вып. 2-й.

Г. В. Сегалин. Изобретатели как творческие невротики (эвроневротики). – 1-74.

Вып. 3–4. Д-р Г. В. Сегалин. Эвропатология личности и творчества Льва Толстого. – Стр. 1-157.

Глава VI ОБЩЕСТВО РАСОВОЙ ПАТОЛОГИИ

Важным шагом к оформлению медицинской генетики как автономной области исследований стало создание в 1928 г., когда в целом были выполнены просветительские задачи раннего этапа, нового ученого общества, Общества по изучению расовой патологии и географического распространения болезней (ОРП). Новый этап был ориентирован теперь на выработку стратегии исследований медицинской генетики, и ему соответствовало общество с конкретными задачами и определенными методами исследований.

«Расовая патология» звучит сейчас – страшновато! Ищу в предметном каталоге одной из лучших библиотек нашей страны слово «Евгеника». Вижу отсылку: «см. Демография. Буржуазные теории. Критика». А в разделе «Генетика человека» нахожу, среди прочего: «Юдин Т. И. Евгеника. Учение об улучшении природных свойств человека. М., Изд. Сабашникова, 1925». И многие другие интересные публикации.

Ныне вряд ли кому доступен в полной мере дух 1920-х, когда эволюция и генетика человека именовалась «евгеникой», а Наркомздрав хлопотал об изучении «расовой гигиены» и «расовой патологии». Напротив, у многих читателей сохраняется стойкая идиосинкразия к словам «евгеника» и «расовая гигиена». Дело не только в успешной работе Агитпропа.

Вспомним «Шум и ярость» Фолкнера. Рассказ ведется от лица мальчика с синдромом Дауна. В городке случается изнасилование. Добропорядочные граждане, чтобы уберечь виновника и соблюсти «приличия», кастрируют мальчика-Дауна.

В США распубликованный в национальном масштабе случай Энн Купер Хьюитт, без сомнения, привлек чувства публики к злоупотреблениям стерилизацией. В 1936 г. Хьюитт, в возрасте 21 года, предъявила гражданский иск в Калифорнии против ее матери, двух врачей и психиатра штата о возмещение ущерба в полмиллиона долларов за то, что ее стерилизовали. По завещанию отца, Питера Купера Хьюитта, две трети дохода от фонда в 1 300 000 долларов были отказаны в пользу его единственного ребенка Энн, но, если она умрет бездетной, доход отойдет матери, которая была женой Хьюитта во втором из ее пяти замужеств. По иску, в 1933 г. г-жа Хьюитт оскорбила дочь психиатрическими тестами, когда та болела аппендицитом. Психиатр департамента здравоохранения штата Калифорния определил, что умственный возраст Энн 11 лет, что говорило о весьма выраженном слабоумии. С этим определением в руках г-жа Хьюитт добилась стерилизации Энн в августе, за 11 месяцев до совершеннолетия (21-летия), когда ее дочери по жизненным показаниям проводили операцию аппендэктомии. Нью-йоркский адвокат г-жи Хьюитт говорил, что операция была «на благо общества» и что будут представлены свидетельства «эротических тенденций» Энн. Однако психиатр штата Нью-Джерси обследовал Энн за несколько месяцев до подачи иска и нашел, что у нее нет каких-либо психических дефектов. В иске указано, что мать Энн уже растратила сотни тысяч ожидаемых дочерью долларов и требовала стерилизации из алчности, стремясь завладеть остальными деньгами: «У меня не было кукол, когда я была маленькой, и у меня не будет детей, когда я буду старой», – говорила Энн [218] .

Законы о принудительной стерилизации лиц, которых суд признавал (подчас на произвольной основе) нежелательными для общества, существовал в большинстве штатов США. Первым штатом, где закон был принят, была Индиана, поэтому принудительная стерилизация именовалась «индианской идеей».

В Европе подобный закон широко обсуждался, он был принят в Дании, позже в нацистской Германии (вслед за законом, запрещавшим браки арийцев с неарийцами), во всех Скандинавских странах, одном из кантонов Швейцарской федерации и Эстонии.

С 1 января 1934 г. стерилизации подлежали немцы, страдающие врожденным слабоумием, шизофренией, циркулярным психозом, наследственной эпилепсией, наследственной слепотой, наследственной глухотой, тяжелыми наследственными физическими уродствами и страдающие тяжелым алкоголизмом. «Подготовка к стерилизации – это подготовка к расправе со всеми недовольными элементами», – говорил Г. Г. Мёллер 17 октября 1933 г. в докладе, посвященном критике нацистского закона [219] . Нацисты пошли и дальше: душевнобольные немцы были отправлены в газовые камеры, ради чистоты расы. Но когда эта практика прекратилась, мгновенно восстановился исходный процент душевнобольных в населении.

В то время как гигиена и медицина имеют дело со здоровьем индивидов, евгеника озабочена здоровьем расы или населения (популяции), а значит, соотносится с генетикой популяций. Попытка взглянуть на вопрос о стерилизации с этой позиции приводит к задаче о судьбе гена в популяции. Серьезно упрощая ситуацию и полагая, что дело идет о «хороших» признаках (с полной проявляемостью и высокой степенью выражения), англо-американские генетики начала XX века рассуждали следующим образом.

Жесткий негативный отбор (напр., стерилизация) может резко уменьшить распространение доминантных наследственных признаков, но его эффективность для множества рецессивных генетических заболеваний по меньшей мере сомнительна. Можно уменьшить распространение таких заболеваний стерилизацией людей, гомозиготных по рецессивному признаку (тех, кто несет мутации в обеих хромосомах), и, стало быть, выявляющих этот признак. Однако единичные рецессивные гены будут передаваться весьма многочисленными гетерозиготными особями, у которых данный признак не выявляется. При случайном скрещивании гетерозиготная группа вновь даст некоторое количество гомозиготного потомства, выявляющее болезнь или патологический признак, которое в свою очередь должно быть стерилизовано. Чтобы избавить популяцию от вредных рецессивных признаков, требуется стерилизовать определенную часть популяции в чреде последующих поколений.

В 1917 г. генетик Реджинальд Пеннет рассчитал число поколений, требуемых, чтобы уменьшить распространение «слабоумных» (какие бы болезни и типы наследственной передачи не подразумевались) до определенной частоты, если стерилизовать всех их в каждом поколении. Предположив, что условное «слабоумие» результат единичного рецессивного признака и что скрещивание в популяции происходит случайно, Пеннет заключил, что для того, чтобы уменьшить частоту с 1 на 100 до 1 на 1000, потребуется 22 поколения, до 1 на 10 000 – 90 поколений и до 1 на 1 000 000 – более 700 поколений. Это показывает, что стерилизация не обещает скорого решения проблему душевных заболеваний [220] .

В 1924 г. математический генетик и сторонник евгеники Рональд Фишер критиковал подход Пеннета. Исходя из полигенной модели душевных заболеваний, а также учитывая тенденцию к ассортативному скрещиванию (образование пар среди подобных), Фишер вычислил, что сегрегация и стерилизация слабоумных в течение одного поколения даст 36 % снижения частоты заболевания – «величина, которую не позволит себе игнорировать никто из думающих о будущем своей страны» [221] .

Герберт Дженнингс подробно доложил об ассортативной оценке Фишера в своей книге «Biological Basis of Human Nature» [222] . Он также дал альтернативную оценку, в предположении случайного скрещивания и моногенного наследования, которая дала ему основание заявить, что только один из десяти слабоумных в каждом поколении рождается от слабоумных родителей. (Одновременно Дж. Б. С. Холдейн отметил, что доля душевнобольных, происходящих от «дефективных» родителей, лежит в пределах от 5 % до 50 %.)

Дженнингс ясно и четко показал, что прибл. 9 из 10 детей с психическими наследственными заболеваниями были потомками здоровых родителей. Он дал основание предположить, что «здоровые люди также несут дефектные гены, и они могут выявиться в больном потомстве… Если бы мы обнаружили носителей скрытых дефектных генов и применили методы животновода к человечеству, то процесс занял бы тысячу лет», так 22 июня 1932 г. редакционная «Нью-Йорк-таймс» [223] резюмировала позицию, которая завоевывала все большее признание на обеих сторонах Атлантики.

С. С. Четвериков воспользовался очаровательным образом: вид «как губка» впитывает рецессивные мутации. Он поместил в своей классической работе 1926 года [224] таблицу Нортона (из книги Пеннета о мимикрии бабочек 1915 года) – для иллюстрации положения, что любая мутация, имеющая хоть небольшое адаптивное преимущество, может распространиться на весь вид (при 1 % преимущества путь от 0,1 % до 99,7 % займет около 3000 поколений, писал он). Некоторые англо-американские генетики были сильны в математике и работали за письменным столом; русские – работали в лаборатории и в природе. Приведенные выше схемы вычисления темпов отбора в значительной мере потеряли в своей привлекательности на фоне генетического анализа природных популяций и возникшей в этой связи феногенетической линии работ школы Кольцова – Четверикова: темпы и эффективность обора зависят не только от доминантности – рецессивности признака, аутосомности – сцепленности с полом, моно– и полигенности, но и – всегда – от пенетрантности (процент особей, проявляющих признак) и экспрессивности (степень выражения). Более того, типичные мутации, по русским работам, это неполно пенетрантные доминанты с варьирующей экспрессивностью (полудоминанты или условные доминанты), а вовсе не «хорошие» рецессивы, как полагали ранние англо-американские генетики.

Тонким различиям на раннем этапе между англо-американской и русской генетикой популяций обязаны слегка различающиеся пути к построению единой генетики человека и медицинской генетики. Англо-американские генетики стремились выявить гетерозиготные рецессивы, отсюда интерес к биохимическим методам, которые внесли немалый вклад в создание новой научной дисциплины. Русские генетики были заняты генетической гетерогенностью и полиморфизмом. С. С. Четвериков открыл, что каждая популяция насыщена рецессивными генами. Н. В. Тимофеев-Ресовский – что каждая процветающая популяция содержит летальные гены. С. Н. Давиденков – что каждый человек несет какие-либо наследственные невропатологические задатки.

Одна из интересных монографий с анализом евгенических эффектов принадлежит Г. Дальбергу [225] .

Евгеника в США имела еще одну отличительную черту. Евгенисты посредством строго избирательного анкетирования аргументировали тезис о превосходстве во всех отношениях северо-западной расы и выстраивали иерархию, где, по рангу, за северозападной расой шли центрально-европейская, затем средиземноморская раса и т. д.; замыкали шкалу китайцы, цыгане, евреи и негры. На эти наукообразные фальсификации опирались расисты, политики, принявшие в 1924 году «Immigration Restriction Act», закон об ограничении иммиграции представителей «низших рас».

Также и нацисты Третьего Рейха пропагандировали идею ранга расы (впрочем, итальянцы, часть югославов и японцы получили высокий ранг, когда стали союзниками Рейха). Они выдвинули лозунг борьбы «высшей расы» за установление «Нового порядка», исключавшего возможность достойной жизни большинства человеческих рас.

Несмотря на то, что существует «политкорректность» в американских университетах и «толерантность» в британском парламенте, расизм жив и сегодня; он пропагандирует идею о новейшем «Новом порядке» – о «золотом миллиарде» людей, которым должен быть создан комфорт ценою лишения остального населения планеты обеспеченной жизни.

В США и ряде стран Западной Европы евгенические движения развивались изолированно от генетики, а многие крупные генетики в первую треть века дистанцировались от евгеники. III Международный евгенический конгресс проходил в Нью-Йорке 21–23 августа 1932 года, а VI Международный генетический конгресс – в Итаке 24–31 августа, так что два конгресса, посвященных двум различным областям исследований, смешались по впечатлениям в один совместный. Поскольку американские и европейские генетики не желали брать ответственность за чужую область деятельности, то на VI Генетическом конгрессе было принято решение впредь устраивать только генетические конгрессы, но не совместные; в их рамках генетику человека надлежало трактовать с тех же позиций, что и генетику любых растительных и животных объектов. К середине 1930-х годов в Британии и США реформистская евгеника, созданная генетиками, вытесняла американскую евгенику старого стиля с расистскими и антииммиграционными настроениями. Русское евгеническое движение, с РЕО и ОРП, существовавшее в 1920-е годы, сравнимо с более поздней реформистской англо-американской евгеникой, но его нельзя сопоставлять с одновременной магистральной евгеникой старого стиля, как это делал Агитпроп в середине 1930-х.

Специфическая черта русского евгенического движения состояла в том, что оно было основано и направлялось русскими пионерами генетических исследований (но отнюдь не недостаточно компетентными любителями-энтузиастами). Именно поэтому русское евгеническое движение было способно дать и действительно дало прочный фундамент для создания медицинской генетики, провозглашенной в качестве автономной области исследований на Конференции 1934 года.

Очевидно, что в 1920-е годы действия американских евгенистов старого стиля с расовыми и антииммигрантскими предпочтениями и нацистских расовых гигиенистов, которые вызывают сейчас отвращение, не могли быть предвидены. «Евгеника» и «гигиена расы» были почтенными выражениями, имевшими хождение в Европе.

Весной 1928 г. впервые был поставлен вопрос об организации Общества по изучению расовой патологии и географического распространения болезней. Членами-учредителями общества были следующие лица: проф. А. И. Абрикосов, проф. М. И. Авербах, проф. В. В. Бунак, проф. С. Н. Давиденков, проф. Н. К. Кольцов, проф. А. В. Мольков, проф. Д. Д. Плетнев, проф. Н. А. Семашко, доц. университета С. С. Четвериков и проф. Г. И. Россолимо [226] .

14 ноября 1928 г. был утвержден устав общества. Он совпадал с уставом РЕО, за исключением названия и § 1, который гласил: «Общество имеет целью объединение ученых, изучающих географическое распределение болезней и связь патологических форм с расовыми особенностями человека» [227] . В тот же день состоялось первое организационное собрание общества, на котором, после утверждения новых действительных членов, состоялись выборы правления общества и его ревизионной комиссии. В президиум правления вошли следующие лица: председатель – проф. Н. К. Кольцов; заместители – проф. А. А. Богомолец, проф. С. Н. Давиденков, проф. Д. Д. Плетнев, проф. А. Н. Сысин; казначей – проф. В. В. Бунак; секретарь – д-р Г. А. Баткис; члены правления – проф. А. И. Абрикосов, проф. Т. И. Юдин; кандидат – д-р А. Г. Галачьян, д-р М. А. Колдобский, д-р С. Г. Левит, д-р Н. Е. Лямин, В. В. Сахаров; члены ревизионной комиссии – проф. А. С. Серебровский, проф. А. А. Андреев, д-р И. Д. Певзнер; кандидаты рев. комиссии – проф. В. В. Николаев, проф. В. Н. Лебедев. Кроме выборов, на организационном собрании был выработан план работы общества.

Среди членов-учредителей общества, не принявших участие в заседаниях, – С. С. Четвериков: в начале 1929 г. он был арестован по политическому обвинению, а после другого ареста в середине года выслан из Москвы, и Г. И. Россолимо, умерший до начала работы общества.

Бросается в глаза участие в Обществе расовой патологии открытых противников евгеники, Четверикова и Левита.

Мне случилось спросить Н. В. Тимофеева-Ресовского, почему ни он, ни Четвериков никогда не интересовались евгеникой, которой был так увлечен его дорогой учитель Н. К. Кольцов. Николай Владимирович ответил, что интересных вещей тогда было много: он пел в церковном хоре, собирал книги, увлекался искусствоведением, старыми храмами, регулярно ходил в Большой театр. Евгеника не наука, меланхолично продолжил он, и указал, что отбор может проводить существо высшее по отношению к отбираемым – для человека это Бог: «свинья не может быть хорошим свиноводом, человек не может быть хорошим человеководом». Кольцов же печатал родословные Пушкина и других замечательных людей и готовил основу для исследований Медико-генетического института, чью традицию продолжает теперь, говорил он, Институт медицинской генетики АМН СССР (основанный и руководимый учениками Тимофеева).

Человек верующий, Четвериков, как и Тимофеев-Ресовский, не принимал евгенику на том основании, что человек – творение, а не вещь; поэтому применять искусственный отбор к человеку неприемлемо. Напротив, целью нового общества была адаптация к человеку задач и методов популяционной теории (Четверикова) и его теории генотипической среды. Марксист С. Г. Левит отвергал евгенику как буржуазную псевдонауку; новое же общество предоставляло возможность заняться оформлением подходов медицинской генетики, свободной от евгеники и расизма. Оба они, как видно, трактовали евгенику в смысле американской магистральной евгеники.

Отметим также, что антропогенетика и евгеника А. С. Серебровского включала, помимо большевистской евгеники Мёллера, именно проблемы, поставленные для решения обществом, в частности изучение изолированных населений человека.

Весной 1929 г. прошли четыре заседания общества.

22 марта 1929 г. под председательством проф. Д. Д. Плетнева: 1. Доклад председателя о-ва проф. Кольцова на тему: «Задачи и методы изучения расовой патологии» [228] . 2. Доклад проф. В. В. Бунак «Термин «раса» и его значение» [229] .

26 апреля 1929 г. под председательством проф. Плетнева: 3. Все заседание было посвящено вступительному слову проф. В. В. Бунака и прениям по его докладу «Термин «раса» и его значение».

10 мая 1929 г. под председательством проф. А. А. Богомольца: 4. Доклад проф.

С. Н. Давиденкова «Невропатология и психиатрия с точки зрения расовой патологии».

24 мая 1929 г. под председательством проф. С. Н. Давиденкова: 5. Доклад проф. В. И. Кедровского «Географическое распространение эндемического зоба в СССР». 6. Доклад проф. А. И. Абрикосова «Опыт патолого-анатомического изучения зоба в СССР». 7. Доклад д-ра А. А. Захарова «Бековская болезнь в Забайкалье».

За это время состоялось 3 заседания правления общества; всего членов о-ва на 25 мая 1929 г. – 50 человек.

О последующей работе общества дает представление проект Кольцова комплексного биологического обследования населения Кавказа.

Кольцов любил Кавказ, часто бывал на Кавказе, знал Кавказ и желал общаться с ним глубже, то есть изучать его. Кольцов обращал особое внимание на специфическую особенность Кавказа, через который на протяжении веков проходили торговые и военные дороги: чрезвычайное разнообразие этнических черт, морфологических и поведенческих признаков, неравномерное распространение болезней и множество отдельных языков у людей в изолированных поселениях гор Кавказа. Это привело его к мысли о комплексном биологическом изучении изолированных людских населений Кавказа. В это время изоляты Кавказа оставались почти теми же самыми, что и века тому назад, а генетические методы исследования были уже достаточно разработаны, чтобы весомо дополнить существующие методы изучения человека.

В наши дни есть более изощренные методы исследований, но замкнутость изолятов в значительной мере нарушена.

25 сентября 1930 г. в заседании правления Общества по изучению расовой патологии и географического распространения болезней, под председательством Н. К. Кольцова, в присутствии членов правления С. Н. Давиденкова (проф. невропатолог), Д. З. Комиссарук (Институт экспериментальной биологии), М. Л. Левина (член президиума Коммунистической академии), С. Г. Левита (Директор Медико-биологического института и член правления Общества врачей-материалистов), В. В. Сахарова (Институт экспериментальной биологии) и Г. В. Соболевой (секретарь правления), обсуждался проект Кольцова организации в Тифлисе института по изучению биологии человека [230] .

«Для изучения биологии человека Кавказ является исключительно интересной страной. Здесь проходят дороги, соединявшие когда-то Азию с Европой. Разнообразие климатических и орографических условий позволяло в древние времена человеку и, может быть, его предшественникам находить здесь места, наиболее удобные для его поселения, – говорил Кольцов. – Разобщенность отдельных частей даже до настоящего времени сохраняет те или иные племена, народности и популяции в биологической чистоте – почти замкнутыми от смешения с соседями. Эти местности находятся в самых различных условиях, заселены различной фауной и флорой, а потому и заболеваемость населения, патологические формы болезней, оказываются различными в связи с географическим распределением в пределах Кавказа».

Кольцов напоминал о недавней серии блестящих открытий в области изучения предшественников человека – открыты остатки прародителей человека в Китае и Африке, в Гренландии и Палестине, «проливающие новый свет на проблему эволюции человека». Поиски шли не случайно, а в определенных заранее намеченных местах. «Имеются все данные для того, чтобы искать такие остатки в пределах Кавказа, и такая задача должна быть планомерно поставлена». Кольцов указывает на пионерские методы, которые обогатят комплексное исследование: «Мощное развитие генетики за последнюю четверть века перенесло на совершенно иную почву вопрос об изучении современных рас, и для новой расовой биологии весь Кавказ является настоящим музеем, в котором на ограниченном пространстве можно провести огромную широко задуманную работу. В медицине происходит переворот на почве изучения конституции и наследственных особенностей человеческой патологии, для изучения расовой патологии на Кавказе открывается широкое поле. Наконец, здесь может быть собран богатейший материал по географическому распределению болезней».

Кольцов указывает на понятный интерес к Кавказу: «Организуются экспедиции в различные области Кавказа из центра СССР и из-за границы. Будут собираться материалы и увозиться за пределы Кавказа для обработки на местах. Но даже в Китае, при слабом развитии там современной науки, за последнее время положен предел распылению ценных материалов, собираемых в его границах. Тем более на Кавказе необходимо на встречу исследовательскому самотеку построить и в скорейшем времени осуществить план организованного исследования по биологии человека Кавказа, а также сбора и сохранения всех относящихся сюда материалов».

Так он аргументирует мысль, что в центре Закавказья, в Тифлисе, должен быть создан Исследовательский институт по изучению биологии человека: «В основу его должна быть положена организация Кавказского музея по биологии человека, вокруг которого постепенно создаются отдельные исследовательские лаборатории по разным специальностям».

Кольцов подчеркивает, что задача музея – хранить все материалы, собираемые исследовательскими лабораториями и экспедициями, откуда бы они ни приезжали: «Все сколько-нибудь ценные находки на Кавказе должны поступать в этот музей…» Кольцов обсуждает структуру работы музея: «В первую очередь при музее лаборатории создаются следующие: 1) антропологическая, 2) генетическая, 3) патолого-анатомическая, 4) по географическому распространению болезней», и особое внимание уделяет «тщательному хранению и систематизации родословных по изучению тех или иных наследственных признаков».

Этот проект запоздал: одним из результатов Культурной революции стала ликвидация всех старых, так сказать, не большевизированных ученых обществ.

Тогда случались странные вещи. Зоолог М. А. Мензбир, выборный ректор Московского университета и академик, одновременно возглавлял Московское о-во испытателей природы и О-во любителей естествознания, антропологии, этнографии. В 1930-м пришлось выбирать, и он оставил старых аристократических испытателей, со страшной «масонской» репутацией, и уничтожил демократических любителей, и сделал это по той причине, что он не любил биологию человека.

В 1928 г. Кольцов ездил по городам Средней Азии и совещался с врачами Ташкента, Самарканда, Бухары и Ашхабада. Другой проект Кольцова – Евгенического отдела ИЭБ и ОРП – был основан на экспедициях 1929-го (Ак-Дарьинский район) и 1930-го (Самарканд) годов по изучению эндемического зоба в Узбекистане. В экспедициях принимали участие биолог В. В. Сахаров и врач-хирург О. В. Николаев. (От Д. З. Комиссарук, стоявшей во главе обеих экспедиций, кольцовский институт избавился к 1931 году, и материалы экспедиций оформляли реально работавшие сотрудники ИЭБ, участники экспедиций.) Обследованные районы были отмечены в литературе еще в середине XIX века. Зоб выражается в увеличении щитовидной железы. Общее впечатление о функциональной деятельности говорило скорее за гипотиреоидный характер зоба (только в трех случаях были выраженные симптомы гипертиреоидизма). Наиболее явные случаи гипофункции щитовидной железы отмечены у кретинов (5 случаев) и кретиноидов (17 случаев), очень высокий процент (1,3 %) от обследованных в экспедиции 1929 г. Выявлена и анализирована локальная предрасположенность к зобу, основной причиной которого был хронический недостаток йода в питьевой воде. Участие хирурга в экспедиции 1930 г. позволило провести ряд операций в Самарканде (и получить анатомо-патологический материал, для обработки в Москве). Сахаров исследовал кровяные группы у разных этнических групп населения.

Том работ по материалам экспедиции включал:

Предисловие. – Н К. Кольцов (с. 3–4),

Эндемический зоб в Узбекистане. – В. В. Сахаров (5-20),

Эндемический зоб среди школьников города Самарканда. – О. В. Николаев и В. В. Сахаров (21–26),

К патогистологии и клинике эндемического зоба. – О. В. Николаев (27–42 и 6 вклеек),

Генетика эндемического зоба. – В. В. Сахаров (43–55 и 8 вклеек),

Зоб и кровяные группы. – В. В. Сахаров (56–58 и 1 вклейка).

Сотрудники Н. К. Кольцова готовили статьи для журнала «Медицинская мысль Узбекистана и Туркменистана». Ко времени опубликования тома трудов экспедиции журнал получил название «За социалистическое здравоохранение Узбекистана. Журнал профилактической, субтропической и клинической медицины». Статьи составили мартовскую книжку журнала за 1933 год.

Общество по изучению расовой патологии и географического распространения болезней, как видно по началу его работы, конкретностью задач отличалось от Русского евгенического общества с широчайшим кругом интересов, и масштабом исследований – от маленького Евгенического отдела ИЭБ. Новое общество представляло собой эскиз будущего Медико-генетического института, давшего основу для создания медицинской генетики.

Однако развитие событий 1929–1931 гг. не оставило возможности для существования ОРП и РЕО. Конец евгеники был внешне связан с выступлением A.C. Серебровского, евгеника-большевика, поэтому коснемся здесь большевистской евгеники.

Большевистская евгеника

Кольцов, в прошлом близкий к народным социалистам, и Филипченко, прежде социалист-революционер, при коммунистическом режиме отказались от обсуждений политических предпочтений. Напротив, Герман Германович Мёллер (Hermann Joseph Muller, 1890–1967) и Александр Сергеевич Серебровский (1892–1948) открыто симпатизировали большевизму.

Американский зоолог Мёллер (будущий нобелевский лауреат за открытие искусственного мутагенеза в 1927 г.) работал в 1930-е годы в СССР. Он пользовался любой возможностью пропагандировать в СЕГА и в СССР, свою драгоценную мечту «сознательного контроля над биологической эволюцией человека – то есть контроля человека над наследственным материалом, лежащим в основе жизни в самом человеке». В письме И. В. Сталину весной 1936 г. Мёллер подчеркивал: «генетики, принадлежащие к левому крылу, признают, что только социалистическая экономическая система может дать материальную базу и социальные и идеологические условия» для разумной политики, которая будет руководить биологической эволюцией человека «в социально-желательном направлении». Он назвал «пустой фантазией» мысль об изменении наследственности в желаемом направлении и подчеркивал, что не следует изменять гены, – следует увеличивать концентрации желаемых генов в человеческом населении. Для этого подходил метод искусственного осеменения здоровых женщин спермой выдающихся доноров. «Многие матери завтрашнего дня, освобожденные от оков религиозных предрассудков, будут горды смешать свою плазму с плазмой Ленина или Дарвина, и дать обществу ребенка, наследующего их биологические качества» [231] .

Евгенические взгляды Серебровского, раннего ученика Кольцова в области генетики (Кольцов отучил его от ламаркизма, и в окопах империалистической войны Серебровский решал задачи математической генетики), практически совпадали с взглядами Мёллера. Важное отличие составляло устремление Серебровского изучать географию болезней и генофонды изолированных людских населений. Но это должно быть отнесено к генетике популяций – той ее традиции, которая создана русскими зоологами и ботаниками [232] .

Конец евгеники

Довольно благоприятный для научных исследований период 1920-х годов резко оборвался в начале Великого перелома (пятилеток и коллективизации [233] ) и Культурной революции, открывших сталинский период отношений государства и науки. Тогда все «Русские» журналы, а их было несколько десятков, были ликвидированы или сменили имя и ориентацию, например, журнал «Русская клиника», издававшийся в 1924–1930 гг. ЦЕКУБУ, стал «Советской клиникой». То же случилось и с другими: ряд журналов был ликвидирован; «Естествознание и марксизм» превращен в «За марксистско-ленинское естествознание»; постановление ЦК разъясняло, чем следует заниматься журналу «Под знаменем марксизма» и т. п. Непрерывные атаки на автономию специалистов «снизу», хорошо организованные и скоординированные с мероприятиями высшего начальства, были весьма эффективны.

Подавлению академических свобод способствовал ряд мер, среди которых большевизация Академии наук в ходе выборов 1928/31 гг., реформа университетов и закрытие ряда научных обществ в 1929/30 гг., инсценированные Шахтинское дело, дело Академии наук, процессы Промпартии, Союзного бюро, ТКП и др.; арестам и казням предшествовали широкие газетные кампании и организованные «требования народа».

Характерным для Культурной революции было уменьшение влияния и закат ЦЕКУБУ, комиссии по улучшению быта, – то есть, спасению от голода и холода – ученых, артистов, поэтов и т. п., созданной в 1921 г. при участии Максима Горького и поддержке Ленина, и замена ее ВАРНИТСО, Ассоциацией работников науки и техники для содействия социалистическому строительству. Необъявленной задачей ассоциации была атомизация научного сообщества – часть общего устремления сталинской политики на ликвидацию общественного сознания народа, превращение общества в запуганную, хорошо управляемую людскую массу, которая уже сама будет сдерживать и принижать до своего уровня яркие индивидуальности и уничтожать их. Явной задачей ассоциации, в связи с новым требованием партийности, стала ликвидация нейтральности специалистов: раскол интеллигенции на наших и не наших. (Ситуация аналогична той, что встречается в тюрьме: воры и суки стремятся подчинить себе каждого фраера, превратив его в приблатненного или ссученного: они не терпят нейтральности, то есть честного битого фраера.) Отвечая на апрельский 1929 г. пленум ЦК, ассоциация постановила «вызвать на соревнование ОГПУ» в деле «раскрытия вредительства».

Подавлять в первую очередь следует независимых крупных личностей, которые дают пример многим другим. Н. К. Кольцов входил в V категорию ЦЕКУБУ – ученых с мировым именем (таковых насчитывалось 74 из 13 922 научных работников РСФСР); он стал очевидной мишенью атак хунвейбинов партии и Сталина. В его институт были направлены варнитсовка М. Л. Рохлина и партийка Д. З. Комиссарук, провокаторы со стажем, чтобы организовать фронт атак на буржуазных ученых.

Евгеника оказалась удобной мишенью идеологической критики. Б. М. Завадовский еще в 1925 г. писал о Кольцове: «попытки буржуазных биологов сделать из законов генетики и менделизма выводы, явно направленные своим острием против власти пролетариата и провозгласить революцию противоевгеническим фактом, как победу «черной кости» над «белой костью», заставляют даже биологов-марксистов отшатнуться от генетики», и даже: «что нам здорово, то Кольцову – смерть» [234] . Тогда Кольцов дал должный ответ.

В 1929–1930 гг. обстановка стала иной. В январе 1930 г. Н. А. Семашко, покровитель института Кольцова, был снят с поста наркома здравоохранения. А. В. Луначарский, другой влиятельный благожелатель Кольцова, потерял пост наркома просвещения в сентябре 1929 г. Деятельность провокаторов внутри ИЭБ привела в 1929 г. к скандалам, поставившим на грань ареста Н. К. Беляева и Б. Л. Астаурова, близких учеников Кольцова. Несмотря на хлопоты Горького и Семашко, был арестован и выслан Четвериков. Генетический отдел ИЭБ шаг за шагом рассыпался.

Идеологические кампании включают прием жесткой критики второстепенных подробностей и распространения необязательной нелепости и ее критики на объект атак в целом. В случае евгенического движения такую легкую добычу предоставил критикам А. С. Серебровский. Рассуждая о геногеографии и генофонде человека, он утверждал, что «если бы нам удалось очистить население нашего Союза от различного рода наследственных страданий, то, наверное, пятилетку можно было бы выполнить в 21/2 года» [235] . Он полагал, что искусственное осеменение женщин будет ведущим методом в управлении эволюцией человека. Серебровский зашел слишком далеко, демонстрируя претензию обсуждать политику народонаселения в перспективе пятилетки. Сталин имел основания считать это собственной привилегией. Его политика времени Великого перелома привела к колоссальному движению народных масс. В 1920-м СССР стал вторым в мире государством, легализовавшим аборты (после Венгрии, издавшей такой закон в 1919 г., во время недолгой коммунистической диктатуры). Политика коллективизации, индустриализации и репрессий привела к серьезной недостаче работоспособного населения, и в 1936-м аборты запретили (но аборт был возможен по чисто евгеническим показателям).

15 января 1937 г. «Известия» сообщили, что после вступления в силу указа число новорожденных в Москве «достигло 10 тысяч в месяц, то есть увеличилось на 65 процентов сравнительно с предшествующим периодом». (Указ был отменен в 1955 году.)

С критикой позитивной евгеники Серебровского выступил идеолог А. Максимов; московское общество «Ленинизм в медицине» высказалось по поводу производственного плана «социалистической евгеники»; Демьян Бедный высмеял его поэмой, занявшей треть полосы «Известий». Серебровский ответил собственной поэмой, однако он признал ошибки и разоружился [236] , и из-за этого 18 лет не мог перейти из кандидатов в члены ВКП (б). Более тяжелые последствия эта история имела для Н. К. Кольцова и его Института экспериментальной биологии.

14 и 24 апреля 1931 г. прошло инспирированное Сталиным общее собрание Общества биологов-материалистов, о котором Ф. Г. Добржанский заметил: «происходившее было генеральной репетицией грандиозных конференций, поставленных позже Лысенко с целью устроить процесс генетики и ее осуждение». В основном докладе Б. П. Токин, председатель общества, требовал «организовать изучение и разоблачение» «механистической школы» Н. К. Кольцова. Он отметил «единственную, но неудачную» попытку С. Г. Левита воспользоваться работами Ленина для разрешения «проблемы внешнего и внутреннего в явлениях изменчивости и наследственности». На собрании Кольцов утверждал: «генетика должна быть поставлена в основу селекционной работы» и требовал ответа на (пророческий) вопрос: «С чем должны идти биологи-материалисты на строительство сельского хозяйства: с генетикой или ламаркизмом?» В ответ Г. А. Баткис назвал Кольцова «руководителем реакционной партийной биологии» (бывший секретарь ОРП, он должен теперь обличать благодетеля), а председатель общества Б. П. Токин «отверг попытку» Кольцова «возглавить позицию единства теории и практики». Баткис, при поддержке Токина, обвинял медицинскую генетику Левита в идеологических ошибках. В ОРП «получился альянс представителей реакционной партийной биологии с представителями «социалистической» евгеники. Ничего удивительного в этом нет, потому что «социалистическая» – это только фиговый листок для проникновения сюда того же самого, т. е. партийной ленцевской биологии» [237] .

Резолюция собрания постановила организовать бригаду по разбору работ Кольцова под руководством организатора его травли Комиссарук и при участии Рохлиной [238] . Статьи против Кольцова и Филипченко печатали теперь Э. Кольман [239] и И. Презент [240] . Итог кампании против Кольцова подвел Баткис в статье «Евгеника»: «В СССР Н. К. Кольцов пытался перенести в советскую практику выводы фашистской евгеники…» [241]

Почему Сталин велел идеологам заняться евгеникой? Потому ли, что движение было «русским», а не «интернационалистским»? Или же оно было слишком вольнодумным, на его вкус? Желал ли он показать, кто на деле имеет власть определять политику народонаселения? Или же он страдал от подозрения о своей неевгеничности? Вспоминал ли он, богоборец, детскую веру в то, что человек таков, как он создан Творцом? Или же желал уничтожить всякие ассоциации с ненавистным Троцким, патроном смежных областей – психологии и психоанализа?

Разгром «трех Пэ» – педологии, профкабинетов, психоанализа – не заставил себя долго ждать. В ретроспективе очевидно, что ликвидация евгеники была первой атакой Сталина на биологию человека и теорию гена – и продолжением атак на академическую автономию.

Целью антикольцовской кампании была ликвидация ИЭБ; в апреле 1932 г. к этому шло дело. Однако Кольцову помог Максим Горький. В очередной приезд в Россию он передал Сталину из рук в руки письмо Кольцова, – а Сталин был тогда заинтересован в Горьком. Это произошло 13 мая 1932 г. На следующий день новый нарком М. Ф. Владимирский, обычно вялый и нерешительный (о чем говорит конспиративная кличка Лопата), железной рукой «восстановил единоначалие директора и устранил ряд досадных мелочей, которые делали тогда мое существование совершенно невозможным», как вспоминал впоследствии Кольцов [242] .

В 1920 и 1930-е гг. Дзига Вертов развивал методы кинохроники «Кино-Глаз»: следовало подсматривать реальных людей в жизни. Монтируя «Три песни о Ленине» (1934) и даже «Энтузиазм (Симфония Донбасса)» (1930), он пришел в ужас от измененного поведения и нового антропологического типа людей, возникшего в 1929/30-й, год Великого перелома. Пришлось ему взять съемки людей из «Кино-Правды», ежемесячной хроники 1922–1925 гг.

Желая сохранить то, что можно, Кольцов в ходе кампании предпочел прекратить издание автономного «Русского евгенического журнала» (в 1930-м он влился в «Биологический журнал» Кольцова) и деятельность Русского евгенического общества. Без них работа по генетике человека и медицинской генетике в стране распалась на ряд изолированных островков, которые не могли дать прорыва.

Кольцов закрыл Евгеническое отделение ИЭБ. Он передал темы и почти всех сотрудников С. Г. Левиту, который занимался организацией исследований по медицинской генетике.

* * *

Здесь печатаются два первых доклада Общества расовой биологии, Н. К. Кольцова и В. В. Бунака, статья и письмо в редакцию А. С. Серебровского и статья «Евгеника» из Большой Советской Энциклопедии, отражавшая официальную позицию на 1932 год.

Задачи и методы изучения расовой патологии{24} [243] Н. К. Кольцов

I. Организация исследования

На первом открытом заседании О-ва по изучению расовой патологии мне как председателю правления поручено было выступить с речью о задачах этого О-ва. Идея необходимости глубокого изучения расовых патологических особенностей широко распространилась за последнее время в разных странах. Не подлежит сомнению, что она вытекает, с одной стороны, из насущных потребностей практической жизни, а с другой – из очень важных теоретических соображений.

Еще совсем недавно научная медицина имела своим объектом почти исключительно пациентов европейской и переднеазиатской расы. Лишь мало-помалу она распространяла свои задачи на представителей других рас, однако только за последнее время она стала обслуживать эти последние с тем же вниманием, как своих пациентов, принадлежащих к народам европейской культуры. Естественно, что при этом не могли остаться незамеченными расовые отличия в патологии. Болезни, которые в одних странах протекали легко, в других оказались очень тяжелыми, и наоборот. И так как течение различных болезней в разных странах оказывается различным, то и методы лечения приходится соответственно изменять. Особенности, вызываемые, по-видимому расовыми отличиями, самым тесным образом перепутываются с особенностями, вызываемыми отличиями внешней среды, и прежде всего климата. Европеец, попадающий в тропический климат, обнаруживает совсем иную восприимчивость к заболеваниям, чем туземец. Для важной экономической проблемы о заселении тропических, субтропических и полярных областей очень важно определить, лежит ли причина этих особенностей в отсутствии у европейца индивидуальной привычки к необычным условиям или же в конституционных врожденных отличиях европейца. С другой стороны, столкновение некультурных народов с современной европейской культурой ведет очень часто к вырождению этих народов, и не мало племен, может быть очень ценных по ряду своих особенностей, можно сказать, на наших глазах исчезло от соприкосновения с так называемой европейской культурой. В высшей степени важно разрешить вопрос, отчего происходит такое вымирание: оттого ли, что расовые особенности этих племен делают их неспособными к восприятию культуры, или оттого, что эта так называемая европейская культура слишком грубо, слишком «некультурно» подошла к чуждым ей племенам. И этот вопрос, прежде всего, может быть разрешен путем изучения расовых особенностей патологии различных народов.

Однако важность изучения расовой патологии не ограничивается исключительно практическими соображениями. Оно имеет прямое отношение к важнейшей биологической проблеме – эволюции человека. Антропология разрабатывает эту проблему на основании главным образом морфологических признаков. Это представляется естественным постольку, поскольку ставится вопрос о сравнении ныне существующих типов с существовавшими ранее и известными нам лишь по ископаемым остаткам: здесь необходимо сосредоточить внимание на изучении человеческого скелета. Но человек является исключительно интересным объектом для проблемы эволюции потому, что здесь мы ближе, чем на каком-либо ином животном или растительном объекте, можем подойти к постановке вопроса о механизме эволюционного процесса, совершающегося в настоящее время на наших глазах, а не в течение бесконечных веков, историю которых нам приходится восстанавливать на основании отрывочных и случайных фактов. Изучая человеческое население континентов и островов мы всюду находим более или менее крупные нации или племена очень смешанного по своим наследственным признакам характера и объединяющие представителей весьма различных конституционных типов. Сходство между представителями каждого племени ограничивается обычно как будто бы немногими внешними признаками, как окраска кожи, окраска и форма волос и т. д. Различия между разными народами и племенами – популяциями – не столько качественные, сколько количественные: они различаются между собою большим или меньшим процентным отношением различных морфологических признаков и конституционных типов. В связи с переменою внешних условий, которая в человечестве происходит в современном периоде особенно бурно, эти количественные соотношения изменяются на наших глазах, и мы можем нередко непосредственно наблюдать, как происходит процесс эволюции отдельных популяций. В природе ни в одном виде животных и растений – за исключением, может быть, домашних – процесс эволюции не совершается так быстро, как в человечестве, и здесь он может быть учитан с большою точностью, так как человека мы стремимся знать более полно, чем другие виды.

Когда мы ставим таким образом проблему эволюции, нам становится ясным, что для разрешения ее совершенно недостаточно ограничиться изучением одних морфологических признаков, обычно учитываемых антропологией.

Естественный отбор, играющий, без сомнения, до сих пор важнейшую роль в процессе эволюции различных человеческих популяций, имеет, конечно, дело не с морфологическими признаками, так как полезность или вредность их для данной популяции обычно незначительна. Главное отборное значение имеют, с одной стороны, врожденные способности темперамента и интеллекта, широко распространенные в данной популяции, а также характерные для нее патологические особенности. Поэтому естественно, что изучение расовой патологии человеческих популяций должно сыграть особенно важную роль при углубленном изучении проблемы эволюции. Благодаря этому методу исследования, который применим только к человечеству, человек становится главным объектом проблемы эволюции.

При правильной постановке эта проблема должна захватить исследователей самых различных специальностей. Патологоанатомы будут изучать патологические особенности на трупах и на живых людях; клиницисты – изучать течение болезней, антропологи – собирать измерения и качественные особенности; генетики займутся проблемами наследственности и изменчивости; биологи в общем смысле будут направлять исследования, руководствуясь данными по эволюции других видов и результатами экспериментальных исследований над животными и растениями; этнографы и лингвисты пополнят эти исследования данными о быте, о языке; социологи внесут такие точки зрения, которые не обычны для натуралистов и врачей, но необходимы для полного освещения проблемы эволюции человечества. Такая работа должна захватить ученых всех стран, и, без сомнения, она будет координирована в международном масштабе. По времени сформирования наше О-во является первым, но не подлежит сомнению, что в ближайшем времени подобные организации возникнут во всех странах. В Германии уже давно возникла мысль о необходимости такой организации по идее известного фрейбургского патологоанатома Ашофа. И одной из первых практических задач нашего О-ва будет осуществление международной связи.

Выработанный правлением план работы нашего О-ва предусматривает в первую очередь организационную деятельность. Конечно, отдельные члены О-ва примут непосредственное участие в собирании материалов по расовой патологии и географическому распространению болезней. Город Москва, крупнейший город Союза, представляет некоторые преимущества для собирания материалов этого рода. Здесь на ряду с массами коренного населения имеется достаточное количество представителей разных племен европейского и особенно азиатского происхождения. В настоящее время группы инородцев иногда довольно обширные, обычно собраны вместе, живут в общежитиях, нередко учатся в одной школе – в национальных университетах. Работа по изучению этих национальных групп, конечно, ведется, но она разрознена, не объединена общим планом, не ставит себе одной общей задачи. Наше дело – собрать вместе все эти обследования, объединить их. С точки зрения расовой патологии эти национальные группы представляют особый интерес. Они вырваны из своей обычной обстановки и перенесены в другую, в иной климат, в иную культуру. Если удастся их изучить достаточно полно, пользуясь преимуществами большого университетского города с прекрасными клиниками и при содействии большого числа разнообразных специалистов-медиков, то мы получим большой материал для сравнения. Китайцы, монголы, узбеки, кавказцы, прожившие достаточно большой срок в Москве, при сравнении с коренным московский населением обнаруживают различия иного рода, чем в том случае, когда мы изучаем их в обычной обстановке, на родине. Отличия между китайцами, узбеками, осетинами и москвичами, устанавливаемые на основании их изучения в местах обычного жительства, дают картину не столько расовых особенностей, сколько различного влияния внешней обстановки, столь различной в китайском городе, в бухарском декхане, в горах Кавказа и в Москве. Изучение московского инородческого населения выпукло выделит именно расовые отличия.

С другой стороны, организация и систематизация работ по изучению распространения заболеваний в городе Москве и в прилежащем земледельческом и промышленном округе выяснит картину географической характеристики Центральной области РСФСР и основных биолого-социологических станции: крупного города, деревни, фабрики. Тщательная и подробная разработка этого материала в размерах, недоступных для местностей, удаленных от центра, даст нам основные данные для сравнения с теми, которые будут получены на окраинах, где собирать материал значительно труднее. Мы давно знаем, что городское, фабричное, деревенское население страдает нередко различными заболеваниями, но эти различия надо выявить в определенной конкретной форме.

Изучение расовой патологии и географического распространения болезней на далеких окраинах вдали от университетских центров можно поставить двумя путями. С одной стороны, путем организации специальных экспедиций из центров, вроде тех экспедиций, которые из года в год направляются в Якутскую область; прошлогодняя экспедиция сюда носила, как известно, чисто медицинский и притом международный характер благодаря участию в ней ряда немецких врачей. Против этого метода обследования можно возразить, однако, что он слишком дорог, а главное, требует отрыва значительной части специалистов от их обычной работы, а мы недостаточно богаты специалистами, чтобы позволить себе такую роскошь. Но еще важнее то обстоятельство, что наезжающие на окраину экспедиции остаются здесь лишь на короткое время: обычно только на небольшую часть года. Они не могут охватить всего годичного цикла заболеваемости населения, и поэтому целый ряд эпидемических заболеваний не может быть ими учтен. При том же проходит не мало времени, прежде чем они смогут войти в полное доверие населения. Все это делает их работу отрывочной.

С другой стороны, представляется необходимым использовать те материалы, которые собирают на окраинах местные лечебные учреждения и врачи.

Если бы работающие на местах врачи вступили в связь с нашим О-вом, прониклись его задачами и приняли его программу обследования расовой патологии и географического распространения болезней, то в результате мог бы быть получен огромный фактический материал, при том же не приуроченный к небольшому промежутку времени, а охватывающий многие годы. Мы получили бы не только статическую картину расовой патологии, но и картину динамики патологической эволюции. А для врачей, отрезанных от культурных центров и порою сильно страдающих от оскудения культурных интересов в том захолустье, куда их забросила судьба, такая активная связь с большой научной исследовательской работой могла бы быть во многих случаях в высшей степени привлекательной.

Есть, однако, существенные недостатки и у этого метода работы. Поскольку эти доследования производятся отдельными учреждениями и даже отдельными научными работниками, они могут привести к хаотическому нагромождению данных, которые не поддадутся дальнейшему систематическому анализу.

Необходимо принять меры к объединению этой работы и к выработке общей программы для всех этих обследований. В сущности, каждое лечебное учреждение и каждый отдельный врач, ведущие изо дня в день опросные листы своих пациентов и записывающие истории болезней, обладают за много лет ценными материалами по расовой патологии, если только тщательно записывается национальность каждого больного, место его рождения, срок пребывания в данной местности, возраст. Конечно, нельзя ожидать, чтобы по отношению ко всем болезням материалы, собранные данным врачом или учреждением, оказались в равной степени полными: специальность и подготовка врачебного состава скажутся на полноте материалов, но это не помешает использовать эти материалы, по крайней мере, в некоторых отношениях. Наше О-во, организуя связь с местными врачами, должно определить в программах обследований те пункты, которые должны безусловно отмечаться при всяком обследовании, и выделить на первый план те именно обследования и патологические особенности, по которым можно заранее ожидать расовых отличий. Особенно большое значение могли бы иметь специальные обследования известных групп населения, производимые местными научными силами по программе, координированной с центром. Для целей изучения расовой патологии поголовное обследование правильно избранных групп населения могло бы иметь крупные преимущества по сравнению со статистикой случайного материала, попадающего к врачам, в больницы и клиники. В качестве таких подлежащих обследованию со стороны здоровья групп населения следовало бы в первую очередь указать призывников, т. е. лиц мужского пола, подлежащих поголовному врачебному осмотру при приеме в Красную армию. Второй интересной группой являются дети школьного возраста, учащиеся в школах первой или второй ступени данного округа. Наконец, поголовное обследование населения небольших сел, аулов, декханов и пр., в особенности в глухих местностях, отрезанных от широкого общения с окружающим населением, могло бы дать особенно ценные данные по расовой патологии. О-во должно выработать программы таких обследований местными медицинскими силами, в особенности по отношению к трем указанным выше группам населения.

Большую пользу могут принести поездки членов О-ва на окраины с целью пропаганды его задач и привлечения местных работников к общей работе.

II. Определение понятия «расы»

Для практической работы в области расовой патологии надо прийти к соглашению в том, что такое человеческие расы. Вопрос этот очень сложный и требует самостоятельного критического обзора. Я ограничусь только тем, что изложу свою точку зрения, которая совпадает, по моему мнению, с точкой зрения генетики.

Много споров было о том, представляет ли собою человечество один линнеевский зоологический вид «Homo sapiens» или несколько видов, соответствующих крупным расам, или даже несколько родов с многочисленными видами в каждом. Это расчленение производилось по большей части на основании сравнительной оценки морфологических отличий между отдельными расами: спорили о том, соответствуют ли эти различия по своему объему отличительным признакам видов или родов и т. д. С точки зрения современной генетики такой метод не выдерживает критики. За 20 лет экспериментального изучения плодовой мушки дрозофилы у нее получены мутации, наследственные отличия которых выходят далеко за пределы обычных отличий между видами, родами и даже семействами. Признак, отличающийся типичным для всего отряда Diptera – двукрылость, оказался поколебленным с тех пор, как получены четырехкрылые расы. И все-таки изучаемая муха остается для нас одним линнеевским видом Drosophila melanogaster , так как все ее мутации легко скрещиваются между собою и дают плодовитое потомство. Недаром сам Линней и все позднейшие биологи физиологического направления приписывали этому признаку – невозможности плодовитого скрещивания между близкими видами – решающее значение для обособления вида. С генетической точки зрения группа форм, скрещивающихся только между собою, действительно обособлена, является объективной единицей, в то время как все высшие систематические единицы имеют чисто условное значение и устанавливаются нами ради практических удобств.

С этой генетической точки зрения человечество представляет собою, конечно, один вид, так как никогда не было установлено, что скрещивания между различными расами бесплодны или хотя бы только характеризуются пониженной плодовитостью. На самом деле такие скрещивания непрерывно осуществляются в более или менее широком масштабе.

Однако современное положение, когда один и тот же европеец может завести одну семью в Центр. Африке, другую в Индии, а третью на одном из островов Полинезии или в Ю. Америке, не всегда имело место в истории человечества. Еще совсем недавно населения континентов, разделенных океанами, были почти совершенно изолированы друг от друга и размножались только в своих пределах.

Естественно, что в результате такой географической изоляции, существовавшей в течение многих тысячелетий, население каждого континента начало складываться в особую крупную расу, находившуюся на пути к обособлению в особый уже физиологический вид. Но до полной физиологической изоляции – до устранения возможности скрещивания между расами – эволюция не дошла. Однако в населении различных континентов, изолированных в течение тысячелетий, накопились благодаря селекции при разных внешних условиях и при различном генотипом составе исходных производителей многочисленные различия как морфологические, так и физиологические. Если бы мы знали подробную генеалогию с одной стороны крестьянина какой-нибудь глухой калужской деревни, а с другой – негра из далекого суданского поселка, то, как можно утверждать с большой уверенностью, в течение многих сотен, а может быть, и многих тысяч поколений у них не оказалось бы ни одного общего предка. Десятки тысяч лет более или менее полной изоляции и инбридинга внутри популяции привели к обособлению крупных человеческих рас: европейской, азиатской, африканской, американской, полинезийской и др. Однако и в пределах континентов в исторические времена имелись преграды, препятствовавшие свободному смешиванию при тогдашнем уровне культуры: горы, болота, леса, пустыни, реки. Население Греции времен Одиссея было как будто достаточно резко обособленно от населения северной Европы, но все же представляется весьма вероятным, что обе «расы» развились из одного общего источника: выходцы с севера спустились на юг в Грецию, здесь оказались изолированными от родоначальной северной расы и в течение десятка или немногих десятков поколений смешивались с туземным населением иного генетического состава.

Такая изоляция внутри континентальной расы первого порядка отдельных групп населения, в течение ряда поколений размножающихся путем имбридинга, ведет к образованию рас второго, третьего и т. д. порядков. Даже изоляция в течение немногих поколений может повлиять на некоторые генотипные особенности популяций.

В САСШ уже говорят о начале обособления новой расы, выделяя тех граждан, которые в трех поколениях имеют чисто американских предков.

Если бы мы точно знали происхождение каждой популяции и генеалогию всех входящих в ее состав особей, то мы могли бы выразить ее древность и чистоту некоторой математической величиной. В основу формулы должен войти, прежде всего, коэффициент генотипной вариации той исходной группы, от которой развилась данная раса. На каком-нибудь острове этот источник новой расы может оказаться единственной парой производителей, все потомство которых будет размножаться путем самого тесного имбридинга. В другом случае это целый отряд завоевателей-пришельцев, истребляющий значительную часть местного населения, а затем смешивающийся с остатками последнего путем брачных союзов. Число поколений, прошедших от времени начала инбридинга, составляет вторую величину, входящую в состав нашей расовой формулы. Однако должна быть введена поправка на полноту имбридинга, так как в таких случаях нередко держится долгое время обособленность двух основных рас, которые сначала склонны заключать по крайней мере «законные» браки в своих пределах, что ведет к образованию генетических каст; в качестве такой поправки можно было бы взять коэффициент роста смешанных биологических браков в сравнении с внутрикастовыми.

Наконец еще одна основная величина нашей расовой формулы характеризует полноту изоляции расы. В тех случаях, где географическая изоляция неполная, происходит непрерывный прилив производителей иного генотипного состава со стороны. В эту величину должен входить с одной стороны количественный учет процента привходящих в состав населения посторонних производителей в каждом поколении, а с другой – учет качественный, с оценкой количества генов, которые они вносят. Небезразлично, вливались ли в состав населения САСШ ежегодно 10 000 иммигрантов англичан, негров или китайцев. Но, конечно, иммиграция влияет на расовые признаки основного населения только в той мере, в какой происходит скрещивание между пришельцами и коренным населением. Переселение негров в Америку не привело к полному смешению их с белыми, а лишь к образованию проживающей в той же географической области новой расы мулатов или даже нескольких новых рас, так как квартероны неохотно вступают в браки ни с неграми, ни с мулатами, ни с белыми. Точно так же расселение евреев по Европе лишь за последнее десятилетие приводит мало-помалу к действительному биологическому смешению их с коренным населением, а в продолжение долгого времени они оставались довольно чистой расой, чистота которой нарушалась лишь нелегальными биологическими браками. Конечно, наши знания о происхождении и о прошлой жизни отдельных рас настолько слабы при полном отсутствии числового статистического материала, что точной расовой формулы мы не можем вывести ни для одной расы. Я привел эту формулу только для того, чтобы подчеркнуть условность нашей современной оценки рас. Практически исследователь, приезжающий в новую страну, лишь редко встречает перед собою однородную расовую популяцию: в большинстве случаев сразу ясен смешанный характер населения. Нетрудно выделить из него пришельцев совсем недавнего прошлого, причем особого внимания заслуживают первое и второе гибридные поколения. История страны лишь в самых общих чертах позволяет установить моменты массового движения рас различного происхождения. Изучение бытовых условий покажет, в какой мере данная группа населения биологически изолирована, т. е. уклоняется от браков с пришельцами. Такие группы, которые в течение десятка поколений живут в данной местности, избегая браков с посторонними, уже могут считаться расами хотя бы и молодыми, но иногда успевшими далее приспособиться путем отбора к местным природным и социальным условиям. При исследовании таких изолированных биологически групп населения мы имеем шансы найти у них расовые особенности как морфологического, так и физиологического или патологического характера. Особый интерес представляет изучение таких групп населения, в быту которых мы находим в течение столетий заботу о расовой чистоте. Евреи потому и представляются европейцам обособленной расой, что до последнего времени они веками избегали браков с неевреями. Население Индии является продуктом смешения многочисленных рас; но в пределах многих каст индусов до сих пор держится вековой обычай не вступать в браки с представителями других каст. Поэтому в Индии изучение расовой патологии отдельных каст представит, может быть, больший интерес, чем изучение расовой патологии индусов вообще. Кочевники Ср. Азии, в особенности туркмены, чрезвычайно заботятся о чистоте своей расы: у туркменов существуют некоторые племена и роды, вне пределов рода не заключающие браков. Как мне сообщил покойный директор Ашхабадского музея Иомудский, «каждый туркмен носит за пазухой свою родословную». Такие «расы», конечно, особенно удобны для изучения нашей проблемы. Но так как их остается все меньше и меньше, исследователь может и не стремиться к столь высокой расовой чистоте изучаемого им населения.

III. Специальные проблемы расовой патологии

В дальнейшем я попробую выделить некоторые проблемы расовой патологии, кажущиеся мне имеющими наибольший интерес. Эти соображения явились результатом моей прошлогодней поездки по городам Ср. Азии и ряда совещаний с врачами гг. Ташкента, Самарканда, Бухары и Ашхабада, а также обмена мнений, имевшего место в заседании Русского евгенического о-ва после моего первого доклада о своей поездке.

В качестве первого примера заболевания, которое должно подвергнуться тщательному анализу с точки зрения расовой патологии, я выбираю аппендицит. В червеобразном придатке мы имеем орган, который сравнительные анатомы считают обычно специально характерным для человека рудиментарным придатком, утратившим свое первоначальное физиологическое значение и находящимся на пути к полному исчезновению. С другой стороны, этот орган служит источником тяжелого, нередко смертельного заболевания. Казалось бы, если основное предположение о полной бесполезности этого органа справедливо – естественный отбор должен рано или поздно вовсе устранить его из человеческого организма, так как генотипы, у которых червеобразный отросток настолько рудиментарен, что не может явиться очагом тяжелого заболевания, имели бы больше шансов сохраниться. Не подлежит сомнению, что в человечестве имеются различные генотипы по отношению к червеобразному отростку, так как известны семьи, в которых наследственность аппендицита приближается к доминантному типу.

В беседах с врачами Ср. Азии мне неоднократно приходилось слышать указания на то, что среди местного населения аппендицит гораздо менее распространен, чем среди европейцев, и если наблюдается, то в слабой форме. Однако требуются точные цифровые данные: как велик процент страдающих аппендицитом больных по отношению ко всему количеству обращающихся в данное учреждение за врачебной помощью туземцев и приезжих или переселенцев; насколько тяжело проходит это заболевание у тех и других и каков процент смертности от аппендицита в обеих группах; в каком возрасте обнаруживаются аппендициты у разных рас. Хирурги могли бы собрать весьма интересный расовый материал по вырезанным аппендиксам. Если бы удалось собрать такой материал из разных мест, его можно было бы подвергнуть сравнительному изучению в каком-либо университетском центре. Ни одна экспедиция не была бы, вероятно, в состоянии собрать такой материал, между тем как совместными усилиями хирургов, оперирующих пациентов разных народов, мы могли бы за короткое время получить большое количество пораженных или нормальных, вынутых из трупов или попутно при других операциях аппендиксов. Наше О-во должно выбрать центр, где будет разрабатываться эта интересная проблема, и обратиться с призывом ко всем хирургам и анатомам о содействии ее разработке.

Конечно, и в случае аппендицита нельзя упускать из вида возможного влияния условий на проявление недостатков фенотипа. Мы знаем – в особенности благодаря экспериментам с головастиками лягушек, – что фенотипные размеры кишечника и его придатков определяются в значительной степени пищевым режимом: при выкармливании головастиков объемистым растительным кормом кишечник непомерно удлиняется, а при исключительно животном питании укорачивается в сравнении со средней нормой. Возможно, что и у человека характер пищи определяет размеры, а может быть, и другие особенности червеобразного отростка. При описании особенностей аппендикса у туземцов необходимо охарактеризовать и характер питания данного народа: преимущественно растительная или преимущественно животная пища; обильная или умеренная; равномерное питание, или полуголодные промежутки прерываются неумеренным насыщением. Кроме того, изучение аппендиксов у трупиков грудных младенцев, на которых не могли повлиять эти особенности пищевого режима, может дать хороший материал для сравнения.

Другая патологическая особенность, также, может быть, имеющая расовый характер, это – распространение в национальных популяциях злокачественных опухолей. В литературе для некоторых малокультурных народов уже отмечалось малое распространение или даже полное отсутствие карциномы и саркомы. В закаспийских республиках многие врачи указывали мне на то, что им только в исключительных случаях удавалось встречать злокачественные образования у туземцев. Правда, история изучения рака показывает, что чем лучше организована медицинская помощь, чем более усовершенствуются наши диагностические методы, тем чаще констатируются случаи рака. А с другой стороны, так как рак является преимущественно болезнью престарелого возраста, то мы лишь в тех странах встречаемся с широкой распространенностью этого заболевания, где благодаря высокому санитарному и культурному уровню населения высокий процент доживает до преклонного возраста и не гибнет раньше от инфекционных и других случайных заболеваний. Вероятно, в значительной степени эти два фактора и привели к тому, что в наиболее крупных и культурных городах, как Нью-Йорке, рак вместе с диабетом из года в год продвигаются ближе к первому месту в ряду болезней, заканчивающихся смертью. Возможно, что в Туркестане, так же как и в ряде других областей с недостаточно высокой культурой, малое распространение рака только кажущееся и на самом деле вызывается недостаточностью медицинской помощи и низким предельным возрастом населения.

Во время моего недавнего пребывания в Париже я беседовал с директором Биологического радиевого института проф. Рего, который только что вернулся из Ю. Америки. Он держится именно этой точки зрения и утверждает, что когда в некоторых странах Ю. Америки стали применяться более точные диагностические методы, распространение рака внутренних органов оказалось там не уступающим Европе и С. Америке. Однако точных цифровых данных у Рего, насколько я знаю, нет, а потому вопрос приходится считать открытым. Современные французские биологи и медики вообще мало обращают внимания на наследственность и до сих пор не интересуются ее успехами. Между тем экспериментальные генетические исследования последних лет обнаружили, что определенные расы мышей обладают большей или меньшей наклонностью к спонтанной карциноме, а с другой стороны большей или меньшей восприимчивостью к пересадкам раковых опухолей и к раздражению дегтем. И у людей опубликовано много родословных, показывающих, что карцинома поражает нередко вместе большое количество членов одной и той же семьи. Все это заставляет нас думать, что карцинома определяется в значительной степени генотипными особенностями, а потому естественно ожидать, что ее распространение в равных популяциях окажется различным.

Весьма интересные данные этого рода опубликовал недавно Мерр, директор Английского исследовательского ракового института. Он сопоставил данные по распространению рака Англии, Голландии, Японии и Швейцарии. Оказывается, что во всех этих странах приблизительно одинаковый процент населения обнаруживает склонность к заболеванию карциномой, а именно от 1 до 1,2 на 1000. Число заболевающих раком мужчин приблизительно равно числу заболевающих женщин. Однако ясно намечается половое различие: в то время как среди мужчин всего чище встречаются опухоли различных частей пищеварительного тракта, у женщин число таких случаев меньше, но преобладают раки матки и грудных желез. Национальные (или расовые) отличия сказываются в том, что у англичанок преобладает рак груди, который у японок очень редок, а у голландок рак груди встречается наполовину реже, чем у англичанок, но чаще, чем у японок. Карцинома матки преобладает у японок, а у голландок и англичанок встречается вдвое реже. У голландок чаще, чем у англичанок и у японок, наблюдается рак кишечного тракта. Эти данные указывают на необходимость при учете общего распространения злокачественных опухолей в различных популяциях обращать особенное внимание на место возникновения опухоли, хотя возможно, конечно, что эти особенности определяются не генотипно, а фенотипно, т. е. какими-либо бытовыми условиями.

Интересно также было бы проверить гипотезу итальянского ученого проф. Брунелли, который утверждает, что рак должен особенно часто встречаться при межрасовом скрещивании на основании тех же причин, которые при межрасовом скрещивании у гусениц непарного шелкопряда ведут к возникновению интерсексуальных форм (Р. Гольдшмит). Баур предлагает интересную гипотезу происхождения рака в результате соматической мутации. Согласно этому воззрению генотипные особенности зиготы могут быть на первых стадиях вполне нормальными; но при дальнейших делениях возникают мутации в определенных клетках, ведущие к образованию злокачественной опухоли. С первого взгляда кажется, что такое представление устраняет эндогенное наследственное происхождение рака. Однако склонность к соматической мутации может также быть наследственной, т. е. определяться генотипно, напр., может действительно, по Брунелли, явиться в результате расового смешения.

Почти во всех собеседованиях с узбекистанскими и туркменистанскими врачами мне указывали, что артериосклероз в Ср. Азии является чрезвычайной редкостью среди туземцев и в то же время очень обычен для европейцев, приезжающих сюда с запада. Объяснить это малым распространением сифилиса среди туземцев вряд ли возможно, так как бытовой сифилис там встречается, вероятно, не реже чем в РСФСР. Односторонний паралич и смерть от кровоизлияния в мозг настолько легко констатируется, что вряд ли здесь можно говорить о недостатках медицинской диагностики. Может быть, средний предельный возраст у туземцев несколько ниже европейского, но зато и постарение приходит, по-видимому, раньше, и в городах бросается в глаза обилие старых по виду людей. По-видимому, отсутствие артериосклероза и мозговых кровоизлияний – если это только действительно так – вызывается особенностями наследственной конституции данной популяции. Конечно, известную роль может играть и внешняя обстановка, пищевой режим.

Здесь-то и может быть особенно полезно сопоставление данных, полученных на месте, в Туркестане, с данными о причине смертности узбеков, таджиков, туркменов и киргизов, живущих в Москве: перемена климата и пищевого режима должна была бы здесь сказаться особенно резко учащением апоплексии и артериосклероза.

В виде параллели я хотел бы привести свои недавние парижские впечатления. Когда я приехал в Париж в январе этого года, парижане очень жаловались на морозы, хотя, по-моему, стояла чудесная апрельская погода: по ночам термометр спускался самое большое до -5° Ц, а днем температура держалась по большей части выше нуля. И все-таки эти «морозы» губительно действовали на парижан: первые дни ежедневно на улицах внезапно умирало по десятку человек от мозгового удара (congestion cérébrale), как писали газеты. Насколько мне известно, в Москве таких случаев в этом году не было даже при морозе -35° Ц. Такие морозы в Москве случаются не чаще чем -10-15° Ц в Париже, – значит, уличные смерти парижан нельзя приписать отсутствию привычки к холоду. Гораздо естественнее предположить у французов некоторую конституционную неустойчивость к холоду при широком распространении артериосклероза.

Проблема расового артериосклероза должна быть развернута во всей ее широте. Кроме учета мозговых параличей и смерти от кровоизлияний должен быть организован сбор патолого-анатомического материала по трупам стариков различных национальностей. И на живых стариках должен изучаться артериосклероз путем клинического обследования, изучения капилляров и, может быть, обследования химизма и морфологии крови. Наше О-во должно позаботиться о том, чтобы какое-нибудь учреждение взялось за обработку собранного материала, параллельно с этим изучая артериосклероз в месте своего пребывания. Вместе с этим должны обрабатываться данные, собираемые ЦСУ о предельном возрасте в различных национальных популяциях и процент стариков, переваливающих за средний предельный возраст.

Железы внутренней секреции играют особенно существенную роль в определении конституционных типов. По-видимому, и развитие артериосклероза относится к проявлению ненормального в значительной степени характера эндокринной системы, может быть в первую очередь надпочечников. Другим патологическим проявлением этого рода является зоб.

За последнее время мы убеждаемся, что зоб распространен в пределах нашего Союза гораздо шире, чем это казалось раньше. Карта географического распространения зоба, на которой в недавнее время намечались лишь отдельные островки, пополняется все более и более. Вслед за Уралом, Кавказом, Туркестаном, Иркутском, Забайкальем, Олонецким краем теперь заштриховывается на этой карте, по-видимому, вся Марийская область. Но в этой проблеме зоба особенно ясно, что нельзя распространение зоба приписывать исключительно расовым конституционным особенностям отдельных популяций. По-видимому, в ряде случаев роль воды, иода и др. экзогенных факторов не подлежит сомнению. Это в особенности ясно в тех местностях, где зобная болезнь развивается не только у человека, но и у домашних животных, у крупного рогатого скота, коз, телят. Однако не все породы домашних животных, не все особи данной породы, как и не все жители данной местности, обнаруживают заболевание. Очевидно, что, как и при других болезнях, и здесь, кроме внешних условий, известную роль играет какое-то конституционное предрасположение.

В настоящее время при подготовке к экспедиции в Марийскую область разрабатывается подробная программа обследования зоба. О-во должно позаботиться о том, чтобы в эту программу были включены вопросы расовой патологии. Существенно важно при обследовании края обращать внимание не только на пораженных зобом, но и на лиц, не поддающихся заболеванию, несмотря на предрасполагающие к зобу внешние условия. Надо выяснить отношения между числами этих двух групп как для марийцев, так и для проживающих в той же области русских, равно как и метисов между ними. Необходимо также обратить внимание на распределение зоба в отдельных семьях, опять-таки учитывая не только больных, но и здоровых.

Под именем зоба объединяются, вероятно, несколько заболеваний – и гипертироидизм, и гипотироидизм, и дистироидизм. Притом же зобная болезнь может принимать то тяжелые формы, приводящие к кретинизму, то легкие – выражающиеся иногда лишь в несколько более вялом темпераменте при наличии огромных опухолей. В Бухаре мне приходилось видеть зобатых стариков, сохранивших полную работоспособность и пользующихся всеобщим уважением: узбеки называют зоб «священной болезнью». Вряд ли правильно отождествлять эту форму заболевания с зобом швейцарских кретинов; в Ср. Азии кретинизм встречается, по-видимому, очень редко.

Интересны данные о Бековской болезни, распространенной в некоторых областях Забайкалья, где она встречается наряду с зобом, однако во многих случаях не сопровождаясь зобом. Она выражается более или менее тяжелым поражением костей и суставов и во многих случаях сопровождается остановкой роста как всего тела, так конечностей, пальцев. Все это наводит на мысль о том, что причиной Бековской болезни является какое-то плюригландулярное заболевание. Может быть, здесь замешана около-щитовидная железа, может быть – гипофиза и т. п. В таком случае связь с зобом становится вполне понятной, так как железы внутренней секреции связаны между собой.

Последняя экспедиция в Забайкальскую область, организованная Микробиологическим институтом ГИНЗ’а, пришла к тому заключению, что Бековская болезнь обусловливается экзогенным фактором, но не почвенным, водным, климатическим и т. д., а инфекционным. Однако изучение материалов, очень тщательно собранных д-ром Е. Бек, показывает несомненное наличие и эндогенного фактора. Можно не толковать таким образом того факта, что родители особей, обнаруживающих Бековскую болезнь, оказываются в гораздо большем проценте, пораженными ею, чем все окружающее население: это обстоятельство могло бы найти объяснение не в генотипе, а в инфекции, как при сифилисе. Гораздо более важно то, что некоторые формы выражения болезни приурочиваются к определенным семьям. Так, остановка в росте, укорачивание пальцев, кретинизм встречаются гораздо чаще у братьев и сестер в одной и той же семье полиартритиков, чем у всего населения данного округа. Это обстоятельство лишний раз показывает, что всякое изучение географического распространения заболеваний должно сопровождаться тщательным семейным обследованием.

К конституционным болезням обмена веществ, связанным с эндокринными железами, кроме артериосклероза и зоба, относятся также подагра, диабет, ожирение, недостаточность полового аппарата. Все они требуют внимательного учета. В особенности важны для проблемы вырождения народностей все особенности половой функции: насколько распространены среди мужской половины населения импотентность, аспермия, крипторхизм, а среди женской половины – бесплодие, вызванное не гонореей, а слабым развитием матки, отсутствием менструаций; как часты естественные выкидыши; каково количество рождающихся детей при отсутствии сознательного ограничения деторождения. Врачи-гинекологи могут сыграть большую роль в нашей работе.

Переходя к инфекционным заболеваниям, мы здесь встречаем также ряд проблем не только географического распределения болезней, которое ясно само собою, но и расовой патологии. Здесь особенного внимания заслуживают детские болезни. Мы привыкли встречать в литературе определенные указания на то, что в Англии корь является очень тяжелым заболеванием – более тяжелым, чем скарлатина, что так резко разнится с нашими наблюдениями. С другой стороны, опубликованы работы по скарлатинозным эпидемиям в Ташкенте и других городах закаспийских республик, показывающие, что дети туземцев почти не заболевают скарлатиной, свирепствующей одновременно среди русского населения. Все эти данные должны быть учтены и переведены на язык цифр. В январской тетради «Klinische Wochenschrift» за этот год напечатана интересная статья проф. Нейфельда (Берлин). Автор считает скарлатину, дифтерит, корь, коклюш, ветряную оспу и ряд других преимущественно детских заразных болезней – инфекциями «селекционного» типа. Значительный процент всего населения наследственно невосприимчив к этим инфекциям, вследствие чего даже при отсутствии эпидемий всегда имеется большое количество здоровых детей, носителей микробов; лишь при увеличении числа носителей зараза передается детям, не обладающим природным иммунитетом, и вспыхивает явная эпидемия. И вне периода эпидемии можно установить процент здоровых детей, носителей дифтеритных микробов, путем непосредственного выделения из их глотки хорошо известных бактерий дифтерита, а параллельно также путем Шиковской пробы. Число носителей скарлатинозной заразы, микроб которой неизвестен, определяется кожной пробой Дика. Таким путем во многих южных, тропических и субтропических планах, где эпидемии дифтерита и скарлатины почти неизвестны среди местного населения, было определено, что заразное начало и здесь распространено среди здоровых детей не менее, а даже более широко, чем в северных странах, где дифтерия и скарлатина выхватывают много жертв.

При этих условиях оказывается, что географическое распределение дифтерита, скарлатины и других инфекционных детских заболеваний в данной местности характеризуется не временными вспышками эпидемий, а процентом детей, носителей заразного начала. Оно может быть определено и вне периода эпидемий. С точки зрения расовой патологии наследственная восприимчивость данной популяции всего лучше определяется процентным отношением детей определенного возраста, явно болеющих скарлатиной или дифтеритом и пр., к числу носителей заразного начала, определяемому по реакциям Шика, соответственно Дика, или непосредственным выделением дифтеритных бактерий из глотки. Нейфельд работал в Рио-Жанейро, где заболеваемость и смертность детей от дифтерита и скарлатины ничтожно мала (в 1920 г. 0,005 %, в 1921 г. 0, 0003 % смертности от дифтерита), в анамнезе только у 0,8 % взрослых имеется заболевание дифтеритом, тогда как в разных городах С. Америки это число колеблется между 7,5 и 15 %. Между тем число здоровых носителей заразы в Рио-Жанейро почти таково же, как в Нью-Йорке, достигая в некоторых возрастах 50 % и более. Таким образом, невосприимчивость к дифтериту в популяции Рио-Жанейро в 10–20 раз выше чем в Нью-Йорке. Возможно, конечно, что малая восприимчивость в Рио-Жанейро зависит от климата, не предрасполагающего к воспалению глотки и носа в противоположность климату Нью-Йорка; бактерии, живущие на слизистой оболочке, только при ее воспалении могут проникнуть внутрь. К сожалению, работая в Рио-Жанейро, автор не обратил внимания на расовые отличия весьма разнообразных по происхождению жителей этого города. Если бы он это сделал, он, возможно, нашел бы, что между разными народностями, населяющими этот город, имеются такие же различия в отношении иммунитета, как между всем населением Рио-Жанейро и Нью-Йорка. Во всяком случае, очевидно, что в Ташкенте во время эпидемий скарлатины мы имели дело именно с такими расовыми отличиями. Было бы очень желательно такую же работу проделать в широком масштабе в таких городах нашей страны, где живут рядом друг с другом различные народности, но непременно с условием изучения особенностей иммунитета для каждой народности в отдельности.

Все сказанное о детских инфекционных заболеваниях следует иметь в виду и при изучении географического распространения туберкулеза. За тему о расовой патологии туберкулеза берутся особенно охотно, но надо помнить, что это одна из самых сложных и наименее доступных для точного учета проблем расовой патологии.

Что касается географического распространения туберкулеза, поскольку он совпадает с географическим распространением туберкулезных бацилл, то здесь приходится подсчитывать не столько больных туберкулезом, сколько носителей, и здесь как патолого-анатомические данные, так и реакция Пирке обнаруживают для некоторых городских местностей почти 100 % заражение всего населения. Но есть и местности, где распространение туберкулезных бактерий более слабое; по-видимому, есть и такие, куда эти бациллы только начинают проникать, будучи занесены лишь в недавнее время. Изучение распространения туберкулеза в этом смысле представляется поэтому весьма сложным с методической стороны.

Что касается собственно расовой патологии туберкулеза, то здесь возникают еще большие трудности. Вряд ли можно сомневаться в том, что некоторые конституционные типы особенно склонны к туберкулезу, тогда как другие особенно резистентны. В этом смысле можно говорить о туберкулезной наследственности, о туберкулезном генотипе. Но с другой стороны несомненно, что один и тот же генотип, получив инфекцию, при одних внешних условиях погибнет от туберкулеза в юношеском возрасте, а при других доживет до глубокой старости, почти не испытывая явных последствий заболевания. Здесь мы должны вспомнить о таких мутациях Drosophila (вроде abnormal adbomen), которые при одних условиях (влажном корме) дают уродов с раздутым брюшком, а при других (сухой корм) – до 100 % фенотипно-нормальных. Точно так же низкий процент явно туберкулезных больных в данной популяции может говорить как за генотипную резистентность расы, так и за наличие особенно благоприятных условий климата, питания, быта. Учесть эти условия пригодными для сравнения цифрами очень трудно, а потому общий подсчет распространения явного туберкулеза у разных племен и народов имеет мало значения для расовой патологии. Притом же еще не выработана методика качественной характеристики туберкулезного заболевания, и учитывать цифрами разные формы туберкулеза для определения расовой резистентности представляется очень затруднительным.

Отказываясь в настоящее время от учета расовой резистентности по отношению к туберкулезу, мы, однако, могли бы заняться отличиями равных популяций по клиническому течению туберкулеза. При туберкулезе очаги заболевания проявляются, по-видимому, в местах наименьшего сопротивления организма: в одних случаях мы имеем легочный туберкулез, в других – костный или кожный. Возможно, что для некоторых народов или рас удастся установить преимущественные формы туберкулезных заболеваний; это дало бы уже некоторый материал для характеристики расовой патологии. Не надо, однако, забывать, что внешние, климатические и другие условия данной географической местности могут также располагать к определенной форме туберкулеза.

Наряду с туберкулезом излюбленным объектом для изучения проблемы вымирания малокультурных народностей служат венерические заболевания: сифилис и гонорея. Конечно, распространение этих заболеваний в большей степени способствует вымиранию, но оно характеризует не расовую устойчивость, а бытовой культурный уровень населения. Однако есть один момент в сифилитическом заболевании, который, может быть, стоит в связи с расовыми особенностями и должен быть использован для расовой патологии. Это – мозговые формы третичного сифилиса: прогрессивный паралич и сухотка спинного мозга.

Широко распространено мнение, что среди туземного населения многих жарких стран при широком распространении сифилиса почти не встречается ни прогрессивного паралича, ни сухотки. Так, в закаспийских республиках местные врачи утверждают, что эти заболевания они находят только среди пришлого населения. Возникла гипотеза, что прогрессивный паралич и сухотка обнаруживаются вообще только у тех люэтиков, которые слишком усиленно лечились при возникновении заболевания, а потому «загнали болезнь внутрь». Это будто бы должно объяснить широкое относительно распространение прогрессивного паралича среди евреев-люэтиков, особенно заботливо следящих за своим здоровьем. Такая гипотеза, была, однако опровергнута наблюдениями последней якутской экспедиции, которая нашла, что у якутов случаи прогрессивного паралича достаточно часты, хотя почти никакого лечения первичного или вторичного сифилиса здесь не производится. Для жарких стран выставляется в качестве объяснения и другая гипотеза: здесь обычно сильно распространена малярия, а, как известно, прогрессивный паралич лечат малярией: может быть, здесь наличность малярии предотвращает прогрессивный паралич. Конечно, остается и третья гипотеза, связывающая это явление с расовой резистентностью к прогрессивному параличу. Во всяком случае, перед нами еще не разрешенная проблема, и только собирание точных фактов может разрешить ее в ту или иную сторону.

Перечень тех патологических особенностей, которые представляют интерес для расовой патологии, был бы неполным, если бы я не коснулся кожных, глазных, нервных и психических заболеваний. Как раз именно в этих областях мы имеем особенно много наследственных патологических особенностей, для многих из которых установлены законы менделевского расщепления.

Что касается особенностей зрения, было бы очень интересно собрать материал по уклонениям от нормы в сторону близорукости и дальнозоркости в пределах разных рас. В настоящее время все более и более укрепляется убеждение в наследственном конституционном характере этих уклонений. Офтальмологи могли бы собрать очень интересный материал, проводя обследование зрения в школах, казармах и среди других возрастных групп. Не менее интересны исследования по распространению дальтонизма и сумеречной слепоты: мы можем встретиться здесь с очень большими расовыми различиями. Изучение распространения катаракты среди определенных возрастных групп также может дать любопытные результаты. Наследственный характер имеют и некоторые формы глаукомы. Даже такая несомненно инфекционная болезнь, как трахома, связана, по-видимому, не только с бытовыми и географическими особенностями, но и с конституцией. Мне приходилось слышать в Ашхабаде, что некоторые семьи туркменов обнаруживают высокую резистентностъ к трахоме и у них веки никогда не обезображиваются трахомой в той мере, как y остальных пациентов.

Программу расово-патологического обследования нервных и кожных заболеваний разовьют на ближайших заседаниях О-ва врачи-специалисты. Что касается психических заболеваний, то здесь работа по расовой патологии уже началась несколько лет тому назад. Были опубликованы статистические данные распределения маниако-депрессивного психоза в психиатрических больницах, с одной стороны, Мюнхена, а с другой – Стокгольма. Оказалось, что в Скандинавии, где преобладает северная раса, схизофрения распространена более, чем в Мюнхене, для которого характерен более высокий процент маниако-депрессивного психоза. Конечно, это только предварительные исследования, и изучение психических заболеваний у разных рас обещает обогатить нашу науку особенно ценными данными.

Термин «раса» в зоологии и антропологии{25} [244] (Антропологический институт I МГУ) В. В. Бунак

I. Давно известно, что народы, живущие в разных частях света, различаются не только по социальному строю, языку и быту, но также по строению тела, волосяному покрову, окраске кожи и т. д. Физические различия человеческих племен, какова бы ни были причины, вызвавшие их появление, в данный момент отличаются большой стойкостью: потомство негров или китайцев воспроизводит в общем тип своих предков, хотя бы дети росли в чуждых климатических и бытовых условиях умеренных широт С. Америки или Западной Европы. Вследствие этого, если рассматривать население разных частей земного шара с физической стороны, в зоологическом разрезе, в его вариациях нельзя не видеть аналогии породам или расам животных. Возникает вопрос, каким категориям зоологической систематики соответствуют человеческие расы, какое место в системе животного мира они занимают. Для разрешения этой задачи необходимо установить: 1) положение в зоологической системе человечества в целом, 2) принятые в современной науке подразделения низших систематических категорий, ибо, очевидно, только о них может идти речь в применении к человеческим породам, 3) разграничительные признаки этих категорий. Оценив при помощи этих последних различия, существующие между крупными человеческими племенами, а затем – между мелкими, мы и получим общий ответ на поставленный выше вопрос.

II. Как зоологическая форма, человек объединяется в одну группу с человекоподобными и собакоподобными обезьянами. Эта группа животных получила еще от родоначальника научной систематики К. Линнея, почти 200 лет тому назад, название приматов. Приматы составляют особый отряд класса или подкласса млекопитающих; человек занимает в этом отряде место особого семейства. Современная наука выделяет в отряде приматов, в узком смысле слова, всего 5 семейств: семейства игрунковых обезьян (Hapalidae), цебусовых (Cebidae) и мартышковых (Cercophithecidae), высших или человекоподобных (Simidae) и людей (Hominidae).

Гоминиды появились впервые в конце третичной эры, по крайней мере из бoлее ранних отложений до сих пор неизвестно костных остатков, которые можно было бы отнести к этому семейству. В слоях ранней четверичжй эпохи найдено несколько костей, правда, в единичное экземпляре, и очень скудных, обладающих уже характерными особенностями семейства гоминид, но значительно отличающихся от типа современного человека.

Эти ранние четвертичные формы составляют особые роды семейства людей: таков род Яванского питекантропа (Pithecanthropos), выделявшегося раньше в особое семейство, Гейдельбергского палеоантропа (Paleoanthropos), Суссекского эоантропа (Eoanthropos). Впрочем первые две формы являются, может быть, лишь разными видами одного рода. Во второй половине ледникового периода появляется тип, так называемый неандертальский, стоящий гораздо ближе к современному человеку, чем к раннечетвертичным формам. Отличия неандертальца от современного типа человека оцениваются обычно как видовые, а не родовые. Костные остатки людей послеледникового периода стоят еще ближе к типу современного человека, их различия не превышают тех, какие существуют между ныне живущими породами людей.

Все послеледниковые формы гоминид объединяются таким образом в одну более или менее тесную группу. Как определить ее систематическое положение? Представляет ли она один целостный род неоантропа (Neoanthropos), равнозначный трем названным выше раннечетвертичным или эти последние не являются бесследно угасшими, и их потомство, а может быть и потомство каких-нибудь других неизвестных в науке родов, участвовало в образовании современных человеческих пород, которые в таком случае придется считать составляющими не один род, а несколько? Такова современная формулировка существующего в антропологии давнего спора моногенистов и полигенистов. Защитники этой последней теории в настоящее время, впрочем, немногочисленны, так как ни ископаемые остатки человека, ни морфология современных человеческих пород, ни их географическое распространение не дают аргументов для разделения человечества на отдельные роды, а целый ряд фактов свидетельствует в пользу происхождения современных людей от некоторой единой формы приматов. В этом смысле свидетельствует, между прочим, общность основных элементов культуры, свойственная всем людям, – владение членораздельной речью, пользование огнем и пр. Преобладающая часть современных антропологов объединяет таким образом все послеледниковые породы людей в один род.

Следующая низшая единица систематики – вид. Можно ли в составе человеческого рода выделить несколько видов, иначе говоря, соответствуют ли особенности современных человеческих пород видовым различиям, или они менее значительны и не дают основания для выделения нескольких видов, и род неоантропа, подобно некоторым другим поздним в геологическом смысле формам, представлен лишь одним видом? Вопрос об одно– или многовидовом составе современного человечества представляет гораздо большую сложность, чем проблема моно-полигенизма.

III. Для обозначения дробных частей вида прежние систематики широко пользовались термином varietas, вариетет или разновидность. Со временем, однако, этот термин утратил определенное значение, им пользовались как наименованием форм, выделявшихся по самым различным принципам – наличию какой-либо аномалии или особенности, вызванной внешними условиями и т. д. Ввиду такой неопределенности термином «вариетет» в настоящее время можно пользоваться лишь как синонимом более точных наименований, выработавшихся в процессе развития учения о мелких систематических единицах.

Низшей по отношению к виду (species) таксономической единицей, выделяемой по тому же принципу, какой служит для подразделения рода, является подвид (subspecies) – термин, получивший широкое употребление в систематике более 50 лет со времени трудов Бетса, Геккеля и др. В настоящее время для многих видов выявляется необходимость дальнейших подразделений, выделения составных частей подвида. Для обозначения этих самых низших систематических категорий можно воспользоваться по предложению А. Семенова-Тян-Шанского термином proles и subproles – по-русски племя и подплемя.

В применении к человеку термины «вид» и «подвид» не получили широкого употребления, хотя иногда ими и пользовались. Для обозначения человеческих пород общеупотребительным стал термин раса, введенный в науку Ж. Бюффоном. Знаменитый автор «Естественной истории животных», современник К. Линнея, был противником классификационной системы шведского натуралиста и предпочитал более свободное описание отдельных пород, обозначавшихся им ходовым во французском языке словом «раса». В последнее время термин «раса» получил широкое применение во всех отраслях зоологической систематики и, подобно термину «вид», подвергся дальнейшему подразделению и уточнению. Как и в собственно зоологической, так особенно в антропологической литературе, в настоящее время пользуются для обозначения пород в более широком смысле термином «большая раса»; просто «расами» называются породы меньшего объема, а для дальнейших подразделений служат категории «подраса» и «местная (локальная) раса».

Существенным отличием перечисленных систематических категорий является, помимо строгой наследственности признаков, их ареальность, т. е. определенная большая или меньшая географическая область, населенная особями данной таксономической единицы. Наряду с этой ареальной изменчивостью можно выделять типы несвязанной с географической областью изменчивости или типы внеареальние. Таковы формы, особенности которых связаны с условиями внешней среды, зоны обитания, с горным или долинным ландшафтом, с приспособлением к специфическим функциям и пр. Внеареальные формы нередко называются модификациями – термин, обозначающий в биологии изменчивость экзогенного происхождения в отличие от эндогенного. Такая терминология не вполне правильна, ибо внеареальные формы могут иметь как экзогенный, так и эндогенный характер. Упомянутый выше энтомолог А. Семенов-Тян-Шанский пользуется для обозначения внеареальных форм терминами морфа и аберрация , т. е. индивидуальное уклонение. Последний термин не вызывает возражения; что же касается первого, то он является слишком суммарным, соединяя в себе как наследственные, так ненаследственные экзогенные уклонения. Так как в систематических работах эти два вида форм различаются, хотя нередко условно, нужно признать желательным установление для них определенных терминов, т. е. дальнейшее подразделение категории морфа. Я предложил бы для этой цели обозначение «слой» (stratum) и «фация» (facies), первое для эндогенной изменчивости, второе для экзогенной.

Различные категории внеареальной изменчивости обозначаются, и притом более часто, при помощи термина «раса». Таковы выражения: эйкологическая раса, физиологическая раса и т. д.

Развитие современной генетики вызвало попытки обосновать таксономические подразделения на данных экспериментального учения о скрещивании или по крайней мере ввести в таксономическую номенклатуру соответственные термины. В этом смысле пользуются иногда терминами «чистая линия » или «чистая раса », что соответствует приблизительно предложенному Де-Фризом понятию «элементарный вид», включающему по представлению автора генетически совершенно тождественных индивидуумов, появившихся в результате единого мутационного процесса. Точно так же в экспериментальной генетике элементарными расами называются иногда несколько пород, различающихся лишь в одном каком-либо признаке, например в окраске лепестков. Только эти элементарные расы или чистые линии и признаются реальными, вид же представляет собою неопределенную смесь различных чистых линий, называемую в генетике «популяцией». Необходимо, однако, иметь в виду, что «вид» и «популяция» – термины отнюдь не равнозначные: генотипическое различие по одному-двум второстепенным признакам может встречаться не только в пределах вида, но и подвида, вероятно, и в пределах «племени», или, пользуясь термином «раса», в пределах «большой расы», «подрасы» и пр. Иначе говоря, все низшие таксономические категории (вид, подвид или раса, подраса и т. д.) можно рассматривать, как «популяции». При таком понимании термин «популяция» не может иметь самостоятельного значения в систематике и никоим образом не может заменить приведенной выше терминологии последовательно дробящихся таксономических единиц. Самое пользование этим термином в систематике является несколько претенциозным, так как определение чистых линий, их числа и характера, возможно лишь путем разведения особей в течение многих поколений, что осуществимо, разумеется, лишь в ничтожном количестве случаев. Поэтому мне представляется более правильным ограничиться в систематических определениях лишь эмпирическим констатированием одно– или многообразия признаков (моно– или полиморфии), не предрешая вопроса о том, имеет ли полиморфия, если она наблюдается в данном виде или подвиде, гено– или фенотипический характер. Таким образом каждая систематическая единица может быть определена как моно– или полиморфная, и можно говорить о моно- или полиморфном виде, подвиде, племени, расе, подрасе и т. д.

Что касается представления о нереальности вида или, точнее, о его генетической неоднородности, то оно имеет несомненно ограниченное значение: количественно и качественно преобладающий комплекс признаков и генов является общим для всех особей данной таксономической категории, а этого и достаточно для определения родственных отношений видов, их естественной истории. Систематическое разграничение многих форм вполне подтверждается экспериментально-генетической их проверкой (см., напр., работы Вавилова).

В связи с этим нужно упомянуть о коррективе, вносимом в представления о систематических категориях изучением их гибридизации. В прежнее время критерием принадлежности к данному виду считалась безусловная плодовитость особей при скрещивании, неплодие их принималось как указание на их видовое различие. В подобных случаях можно предполагать, что хромосомы оплодотворенного яйца неспособны дать парные соединения после деления в стадии синапсиса, вследствие их неоднородности, развитие зародыша в этом случае невозможно. Систематический и генетический критерий в таком понимании совпадают. В настоящее время мы знаем, что критерий бесплодия не является абсолютным. Известны случаи, когда формы, очень близкие по внешнему виду, оказываются совершенно или частично бесплодными, например, два вида улитки (Helix hortensis и Helix nemoralis), два вида лошади (домашняя лошадь и осел). С другой стороны, формы не менее различные, как, например, Sus scrofa и Sus indica, легко плодятся при скрещивании; в искусственных условиях удается получить гибридов довольно далеких видов (например, уток) или даже родов. Вообще, искусственная обстановка или резкое изменение условий среды чрезвычайно существенно для гибридизации. Именно изменение в условиях существования ведет к тому, что половой инстинкт животного меняет свое направление, и физиологическая сексуальная изоляция разных видов утрачивается, подобно тому как, например, глухари и тетерева, в нормальных условиях обычно не скрещивающиеся, начинают давать помеси, когда в результате усиленной охоты оказывается недостаток самцов или самок данной формы. В нормальных, же для вида условиях гибридизация чрезвычайно редка и тем реже, чем выше организация вида. В растительном мире гибридизация происходит гораздо легче, в типе позвоночных она легче осуществляется в нормальных условиях у рыб (например у Cyprinidae, чем в выше стоящих классах. У млекопитающих, у которых половое влечение и отвращение определяются очень сложными факторами, при участии почти всех внешних чувств, – гибридизация в нормальных условиях почти невозможное явление. Таким образом хотя в экспериментальных условиях, при продолжительных опытах, в некотором проценте случаев удастся получить положительные результаты при скрещивании различных видов, в жизни природы этот процесс не играет существенной роли, виды остаются физиологически достаточно изолированными. Критерия бесплодия, хотя он и не имеет абсолютного характера, практически оказывается достаточно для разделения таксономических единиц и установления их родства.

Возможность видовой гибридизации, хотя и довольно ограниченная в естественных условиях, все же учитывается современной систематикой, образующей из соответствующих форм особую систематическую единицу – сборный вид (Species collectiva или conspecies) в отличие от обычного или целостного вида (Species integralis). Термин «сборный вид» применяется для обозначения форм, морфологическое различие которых соответствует видовым, но разграничение которых, вследствие утраты сексуальной изоляции и появления переходных форм, становится затруднительным. По представлению некоторых генетиков каждый вид является сборным, ибо включает в себе несколько элементарных видов или чистых линии. В этом смысле термин «сборный вид» приобретает одинаковое значение с термином «видовая популяция» или «полиморфный вид». Однако для избежания смешения понятий желательно не пользоваться термином «сборный вид» как излишним синонимом термина «популяция» и сохранить за ним только то значение, которое указано выше и в некоторых случаях существенно необходимо, а именно обозначать этим термином совокупность нескольких видов, достаточно ясно выраженных в типичных случаях, но соединяющихся между собой переходными формами. Соединяющиеся переходами части сборного вида называются иногда также элементарными видами. Если согласно с Де-Фризом понимать выражение «элементарный вид» как синоним термина «чистая линия», то такое наименование для частей сборного вида будет неправильным, так как каждая из соединяющихся переходами форм может в свою очередь представлять популяцию. Поэтому является необходимость принять для обозначения типичных форм сборного вида особое наименование. В доступной мне литературе я не нашел соответствующего понятия и термина, а потому для обозначения достаточно различающихся, но соединимых переходными формами видов буду пользоваться, за отсутствием лучшего термина, выражением «частичный» или «дробный» вид (Species partialis).

В еще большей степени, чем в пределах вида, переходные формы могут встречаться в пределах подвида, племени, или расы, подрасы. Поэтому можно говорить не только о сборном виде, но и о сборных подвиде, расе и т. д., и соответственно о частичных или дробных подвиде, расе и т. п.

Между обозначениями таксономических категорий, исходящих из терминов «вид», с одной стороны, и «раса» – с другой, легко устанавливается соответствие. По установившемуся в систематике словоупотреблению понятие «раса» считается равнозначным понятию «подвид». Соответственно этому можно установить равнозначность таксономических категорий, обозначаемых терминами «вид» и «большая раса», «слой», «эйкологическая раса» и т. д. Для наглядности сопоставляю соответствующие термины в форме следующей таблицы:

...

Равнозначные таксономические категории, обозначаемые посредством терминов «вид» и «раса».

...

Буквы «м» или «п» обозначают, что данная форма может быть моно– или полиморфной, иначе говоря, может представлять собою одну чистую линию или несколько, т. е. популяцию. Буквы «ц» или «с» обозначают, что данная форма может быть целостной или сборной, т. е. ее отдельные типичные вариететы соединяются промежуточными формами. В последнем случае каждая из составных частей сборной формы обозначается термином «частичная форма» – частичные вид, подвид и т. д.

IV. Выше уже были указаны в обшей форме главнейшие критерии, определяющие принадлежность данной особи к систематической единице того или иного порядка: 1) эндогенный характер отличительных признаков, 2) некоторый географический ареал обитания данной формы, 3) та или иная степень бесплодия гибридов и, как следствие этого, более или менее резкое расхождение форм, т. е. отсутствие переходных вариантов, и наконец 4) само собой разумеющееся наличие определенных отличительных свойств. Чем сильнее выражены эти критерии при сопоставлении особей, тем к более высоким единицам систематической иерархии должны быть отнесены соответственные формы. Менее ясно выраженные критерии заставят нас отнести две близких формы не к различным видам, а только к подвидам или племенам.

К сожалению, в систематике до сих пор не существует общепризнанного стандарта, устанавливающего в общей форме степень выраженности перечисленных критериев, необходимую для отнесения данного вариетета к рангу вида, подвида и т. д. Можно найти немало примеров, когда равнозначные в указанном смысле формы относятся к таксономическим единицам разного порядка. Причина этой несогласованности кроется, помимо прочего, в постоянном углублении наших знаний о мелких формах, в открытии новых вариантов, систематическое положение которых до известной степени определяется уже установленными таксономическими единицами. Поэтому можно лишь в самой общей форме наметить необходимые для нашей цели степени выраженности четырех разграничительных критериев, по которым мы отнесем данные формы к категории вида, подвида и т. д. Я воспользуюсь для общей ориентировки в этом вопросе ценным трудом упомянутого выше ленинградского энтомолога А. Семенова-Тян-Шанского, специально разбирающего эту проблему на основе обильного материала энтомологической систематики.

Критерии, определяющие принадлежность особи к категории вида, по А. Семенову-Тян-Шанскому, можно формулировать следующим образом: определенный комплекс различия, ясная эндогенная основа их, неизменяемость в условиях чуждой среды, определенный более или менее значительный ареал обитания, бесплодие помесей и ясный разрыв, отсутствие переходов между типичными формами.

Для категории подвида характерны – меньшее количество отличий, всего два признака в некоторых случаях, значительная независимость их от внешних условий, во всяком случае, невозможность легких изменений в чуждой среде, меньшего размера, но все же характерный ареал распространения, лишь частично проявляющееся бесплодие помесей и наличие некоторых, не очень обильных переходных форм.

Категории племени и подплемени характеризуются соответственно меньшей выраженностью четырех разграничительных критериев: различие двух форм, определяемых как племя или подплемя, сводится нередко к одному признаку или нескольким маловажным особенностям, обнаруживающим большую зависимость от внешних условий, меньшую наследственную стойкость; ареал обитания их, менее определенный, помеси оказываются частично плодовитыми и переходные формы более обильны. Последняя самая низшая категория, дробная часть племени, намечена А. Семеновым-Тян-Шанским лишь провизорно. Зоологическая систематика лишь в исключительных случаях доходит до такой детализации в своих описаниях.

Категории морфы в ее различных вариантах достаточно определяется приведенной выше характеристикой.

V. Установив разграничительные критерии для низших таксономических категорий, принятых в зоологической систематике, мы можем применить их к человеческим породам и определить систематическое положение этих последних. Прежде всего это необходимо сделать по отношению к наиболее крупным подразделениям человеческого рода, т. е. к наиболее резко различным типам.

При всем разнообразии классификации человеческих рас, существующих в антропологии, всеми исследователями выделяются, как особые варианты, три характерных типа: тип суданского негра, тип северного европейца и тип центральноазиатского монгола. Определим систематическое положение этих типов по степени выраженности установленных выше четырех разграничительных критериев.

Первый критерий – степень различия. Три названных типа характеризуются определенным и довольно значительным комплексом особенностей: форма волос головы, развитие волосяного покрова, окраска кожи, строение лицевого и мозгового скелета, мягких частей лица, форма тела и наружных половых органов, целого ряда внутренних органов, а также, вероятно, и некоторые физиологические свойства – оказываются достаточно различными у этих трех типов.

Второй критерий – эндогенная основа имеющихся отличий. Весь перечисленный комплекс особенностей обнаруживает весьма значительное постоянство при изменении условий среды: потомство негра, европейца или монгола воспроизводит тип своих родителей, а не того населения, среди которого оно появилось на свет.

Третий критерий – ареал обитания – имеет также достаточную определенность и размеры: географические провинции, населенные этими тремя типами, в докапиталистической фазе развитая не покрывают друг друга и имеют достаточное протяжение.

Четвертый критерий – степень плодовитости помесей. В настоящий момент, в условиях огромного влияния европейской культуры, крайне трудно объективно установить степень первоначальной близости или изолированности трех основных типов. О бесплодии или даже пониженной плодовитости помесей этих типов не может быть и речи, но то, что А. Семенов-Тян-Шанский называет «психофизиологической изоляцией», не может быть отрицаемо с такой же категоричностью. Так или иначе редкого разрыва между рассматриваемыми тремя типами не существует, переходные между ними формы, более или менее постепенные, имеются.

Итак, по трем первым критериям различия рассмотренных человеческих типов должны быть определены как видовые, по четвертому критерию как подвидовые. Первые три критерия выражены довольно резко. Комплекс эндогенно обоснованных особенностей и области распространения негрского, азиатского и северноевропейского типов делают нисколько не меньшие различия, чем особенности таких «хороших» видов, как марал и благородный олень, заяц – русак и беляк, рыжий и серый суслики, горностай, хорек и ласка и пр.

Резюмируя, можем сказать, чти главнейшие человеческие племена, при зоологическом их определении, должны быть признаны в своей основе особыми видами, но, вследствие установившейся между ними в известный момент развития гибридизации, их резкое расхождение исчезло и заполнилось промежуточными формами. Поэтому современные человеческие племена должны быть определены как дробные виды, а все современное человечество в целом как сборный вид. Таким образом, мы подходим к ответу на поставленный выше допрос о положении человеческих пород в системе животного мира: единственный ныне живущий род семейства гоминид, род неоантропа, слагается из нескольких, частью вымерших, частью ныне живущих видов, образующих, однако, плодовитых гибридов, стушевывающих границы видов и вследствие этого сливающихся в один сборный вид, носящий со времени Линнея название «разумный человек» ( Homo sapiens ).

Такое представление не содержит в себе ничего нового, формулировка его принадлежит итальянскому антропологу Джуфрида Руджиери, рассмотревшему эту проблему в особом труде, в котором он дает, впрочем, иное обоснование своему диагнозу человеческих пород. Обычное в настоящее время обозначение для негрского, монгольского, европейского типов – большая раса – также выражает видовой характер этих типов. Для уточнения этой характеристики к ней необходимо прибавить указания на наличие переходных форм, т. е. говорить о каждом из перечисленных типов, как о дробной большой расе, а о всех них, вместе взятых, как о сборной большой расе.

VI. Установив сборный характер вида «разумный человек», мы тем самым предопределяем сборный характер и всех его подразделений. Расы и подрасы несомненно более способны к гибридизации, чем большие расы, и дадут еще более многочисленные переходные формы, а потому их различие должно представлять значительные трудности. Это и наблюдается в действительности. Поясню эту своеобразную черту в систематике человека примером, основанным на сравнении вариаций человеческих пород и подвидов млекопитающих. Предположим, что мы находимся в Закавказье и хотим ознакомиться с подвидом какого-нибудь хорошо известного вида, например лисицы ( Vulpes vulpes ). В систематике различают в этом виде четыре подвида – кавказский, курдистанский, горный и алферакский. Если мы соберем достаточное количество экземпляров лисицы, то можно быть уверенным, что при некотором проценте неопределенных или смешанных форм преобладающее количество экземпляров будет обладать полностью признаками одного из четырех названных подвидов. Предположим теперь, что мы хотим подобным же образом определить систематическое положение отдельных человеческих индивидуумов и отправимся с этой целью, например, в Скандинавские страны, которые считаются типичной областью распространения одной из весьма характерных рас (или подвидов), так наз. северноевропейской. Наряду с этой расой в средней Скандинавии встречаются представители и других рас – балтийской или восточнобалтийской и альпийской. Подвергнув антропологическому исследованию достаточное количество местного населения, мы убедимся, что всеми признаками той или иной исходной расы будет обладать лишь половина или немного большее количество всех исследованных (Лундберг), остальные же индивидуумы не будут соответствовать ни одному из известных расовых типов и обнаружат притом весьма большую изменчивость и значительное различие между собой. Таким образом, если процент атипичных особей, иначе говоря атипичных комбинаций признаков, будет сравнительно невелик в любой популяции млекопитающих, то среди человеческой популяции этот процент местами может быть очень велик и как бы поглощать или растворять типичные комбинации признаков.

Причина этого явления кроется в неограниченной плодовитости помесей близких человеческих рас. Пусть, например, мы имеем индивидуумов, различающихся только по трем признакам – длине тела, пигментации радужины глаза и относительной ширине мозговой коробки. В каждом из этих признаков будем выделять только по два варианта – сильное и слабое развитие признака. Для одного индивидуума будут характерны высокий рост, светлые глаза и относительно узкий череп, для другого – противоположные признаки. При скрещивании исходных особей в их потомстве, кроме двух основных комбинаций признаков, обнаружатся шесть новых, а именно: 1) высокий рост, светлые глаза, широкий череп, 2) высокий рост, темные глаза, широкий череп, 3) высокий рост, темные глаза, узкий череп, 4) низкий рост, темные глаза, узкий череп, 5) низкий рост, светлые глаза, узкий череп, 6) низкий рост, светлые глаза, широкий череп.

Чем больше число различных признаков в исходных типах и чем детальнее определяются их вариации, тем большее количество новых комбинаций можно выделить среди помесей: при трех признаках, определяемых каждый в двух вариантах, получается 8 комбинаций (23), при трех признаках и трех вариантах – 27 комбинаций (33), при четырех признаках, двух вариантах – 16 комбинаций (24) и т. д. Если признаки независимы один от другого и не являются объектом особого отбора, – а в качестве расовых признаков выбираются именно такие, – гибридизация неизбежно даст большое разнообразие типов, среди которых не легко выделить исходные типы. В самом деле, какие из многочисленных комбинаций признаков, наблюдаемых в метисных группах, считать исходными, т. е. расовыми, и какие метисными, сколько нужно выделять расовых типов, сложившихся в процессе многолетней эволюции, и сколько признавать нестойкими новообразованиями? В этих условиях раса теряет конкретность, свойственную этому понятию в применении к животным. Человеческая раса оказывается неосязаемой. Оставаясь в виде довольно определенного суммарного впечатления от группы индивидуумов, раса, по выражению П. Топинара, «растаивает при попытке прикоснуться к ней рукой».

Эта нереальность понятия расы в применении к человеку заставила некоторых антропологов отказаться от попытки систематической классификации более мелких человеческих пород и повела даже к отказу от самого пользования термином «раса». Гексли, а вслед за ним некоторые другие оперировали лишь с понятием «тип», т. е. неопределенной обобщенной комбинацией наиболее часто встречающихся особенностей, отдельные варианты которой точно не определялись. В этом же смысле Э. Фишер говорит о преобладающих на данной территории «формах». Английские антропологи пользуются термином «племя» (tribe), разумея над последним некоторый конкретный образ, определяемый нередко той или иной степенью метисации и различными детальными особенностями. Все эти определения остаются чуждыми естественно-историческому анализу, выражаемому понятием «раса».

Действительно ли мы должны от него отказаться и признать невозможной более детальную классификацию человеческих пород, как попытку выявить их родственное отношение?

Для того чтобы ответить на этот вопрос, необходимо внести в понятие раса в применении к человеку некоторый дополнительный корректив, вызываемый своеобразием биологических условий жизни человеческих групп.

В этом отношении необходимо признать полную правильность утверждения, что человеческая раса во всякий данный момент исследования не представляет собой реальности. Мы наблюдаем ее как бы в рассыпанном виде, в обломках, ее конкретность относится к прошлым периодам развития. Пытаясь восстановить из разрозненных элементов целостный в прошлом тип, мы создаем отвлеченное понятие «раса», условную биологическую единицу, объединяющую генетически однородную группу населения прежних эпох и позволяющую нам анализировать его состав в настоящее время. В отличие от зоологии, в антропологии раса представляет таким образом теоретическое построение, обозначающее некоторую реальность в прошлом, т. е. существование определенной комбинации признаков, при помощи которой мы восстанавливаем родственные отношения человеческих племен, пути их дифференциации, единство происхождения тех или иных групп. Такого рода понятие, хотя бы оно имело чисто служебное значение, представляет бесспорную научную ценность, а потому было бы неправильно от него отказаться, если только имеется возможность удовлетворительного его получения.

Для этой цели современная биология располагает большими средствами, вследствие чего отказ некоторых антропологов от детального расового анализа мне представляется преждевременным.

Мы располагаем в настоящее время двумя основными методами для восстановления в смешанном населении исходных комбинаций признаков, т. е. исходных расовых типов: методом математического анализа связи признаков и методом географического анализа, т. е. изучения распределения вариации признаков по территориям. Вычисляя коэффициент корреляции для различных признаков и определяя направление и характер линии регрессии, мы получаем существенные указания для восстановления первоначальных комбинаций признаков [245] . Географическое изучение главнейших отличий человеческих пород обнаруживает весьма существенную закономерность: ясную выраженность определенных вариантов какого-нибудь признака на двух различных территориях (центрах признака) и преобладание переходных вариантов в промежуточной зоне. Географическое совпадение центров распространения для нескольких признаков является доказательством бывшей связи между признаками, т. е. устанавливает их исходную комбинацию [246] .

Вооружившись этими двумя методами, мы можем с успехом предпринять подразделение больших рас на более мелкие систематические единицы – расы и подрасы, выясняя генетические комплексы, вошедшие в состав данного населения. Такой расовый, или, как его обычно называют, антропологический, анализ произведен по крайней мере в общих чертах для многих областей и позволяет составить определенное представление о расовом составе различных этнических групп (народностей). Само собой понятно, что расовые элементы, формирование и расселение которых относится к удаленному прошлому, не совпадают с этническими единицами, имеющими более позднее происхождение и гораздо более изменчивыми. В составе каждой народности можно выделить несколько расовых элементов, смешанных в различных пропорциях; для близких народностей, например европейских, эти элементы по большей части одни и те же, различие сводится главным образом к их относительному количеству. Поэтому в биологическом смысле не может быть речи о какой-либо особой «славянской» или «германской» расе. Задача антропологического анализа, конкретно говоря, и заключается в разложении народностей, как этнического целого, на слагающие ее биологические (расовые) элементы [247] .

Методические трудности расового анализа ведут к некоторым разногласиям между исследователями относительно интерпретации, группировки и номенклатуры выделяемых элементов. Эти разногласия по большей части совершенно не захватывают конкретной характеристики выделяемых элементов и никоим образом не указывают на их безуспешность: считать элемент а особой расой или только подрасой, объединить его в одну группу с элементом b или с – вопросы интерпретации и не затрагивают существа данного элемента. Это соображение нужно иметь в виду тем, кто пытается умалить значение расового анализа.

Для выделения расовых элементов могут служить лишь признаки заведомо эндогенные и притом легко доступные наблюдению, т. е. главным образом наружные особенности строения. Эти так наз. расовые признаки имеют по большей части безразличный в функциональном отношении характер. Нужно, однако, предполагать, что при дифференциации рас, каким бы путем она ни происходила, дифференцировались не только гены, определяющие внешние структурные особенности, но в известных пределах и прочие гены, в частности гены, определяющие физиологические свойства. Доказательством тому служат различия человеческих пород в реакциях серума, в видах эндо– и экзопаразлиов, с которыми устанавливается относительный симбиоз, некоторые различия в иммунности и пр. Факты этого рода остаются нередко незамеченными, потому что они обнаруживаются лишь при сравнении особей разных расовых типов в одинаковых условиях [248] .

Раса и подрасы обнаруживают строгую ареальность, как раз и являющуюся доказательством правильности произведенной реконструкции типичных комбинаций признаков. Наряду с этой ареальной изменчивостью человек обнаруживает не менее сильную изменчивость внеареальную. К этой категории относятся прежде всего варианты, связанные с приспособлением к специфическим функциям, или физиологические расы . У человека выделено в настоящее время несколько физиологических типов, они обозначаются обычно термином « конституция », вполне равнозначным понятию «физиологическая раса» животных и растений. Одинаковые конституционные типы встречаются среди самых различных рас или подрас (в таксономическом смысле) и не обнаруживают отмеченной выше закономерности географического распределения. Поэтому все попытки (напр., Хенкеля, Вейденрейха и др.) рассматривать конституционные особенности как характерную часть комплекса признаков, свойственного той или иной расе, должны быть признаны безуспешными. В пределах каждой таксономической категории – расы, подрасы и т. д. – могут дифференцироваться совершенно независимо сходные физиологические варианты, – очевидно, в связи с отбором, создаваемым общественной дифференциацией человеческих групп: таковы аналогичные вариантам используемых домашних животных конституционные типы – гипер-, мезотонические и т. д. [249]

Чрезвычайное разнообразие природных и социальных условий жизни вызывает появление у человека и других форм внеареальной изменчивости, как эндо-, так и экзогенной. Таковы ландшафтные, профессиональные и т. п. типы; в общей форме их можно обозначить как эйкологические расы или фации . Они характеризуются второстепенными в систематическом отношении морфологическими особенностями, но довольно существенными для характеристики индивидуума. Именно при помощи их мы различаем горожанина, сельского жителя или моряка, представителя профессии, связанной с легким физическим трудом или тяжелой работой и т. д. Такого рода вариации могут наблюдаться среди любого расового типа, как крупного, так и мелкого.

Особое место, наконец, занимают аберрации или резкие индивидуальные уклонения, которые также имеют внеареальный характер и не входят в комплекс признаков, определяющих расовый тип.

VII. Заключая этот краткий и, конечно, не исчерпывающий обзор систематических категорий, я остановлюсь на одной теории расообразования, которая приводит к иному пониманию сущности человеческих рас – теории доместикации Э. Фишера. Указывая на аналогию, существующую в морфологических вариациях пород человека и домашних животных, у которых мы можем констатировать такую же, как и у человека, изменчивость длины и строения тела, формы черепа, волосяного покрова и т. д.

Э. Фишер приписывает возникновение этих вариаций одной и той же причине – повышению изменчивости в условиях искусственной среды и отбору, сознательно применяемому человеком по отношению к полезным животным и бессознательно или подсознательно осуществляющемуся вследствие сложных социально-бытовых причин – по отношению к самому человеку. Эта теория приводит к воззрению на человеческие расы, как на сравнительно поздние формации, создавшиеся в среде единого уже сложившегося вида «разумный человек» и независимо от дифференциации ветвей человеческого рода. Однако, признавая целесообразным применение принципа доместикации к анализу некоторых (далеко не всех) морфологических особенностей, едва ли можно считать правильным выводимое из этого принципа понимание человеческих рас. Если расообразование путем доместикации представляет длительный процесс, то чем можно объяснить чрезвычайную стойкость расовых типов, сохраняющихся без изменения на протяжении многих веков в условиях изменяющейся внешней обстановки? Если же это однократный процесс, относящийся к весьма дальней древности и происходивший, очевидно, в условиях значительной изоляции первоначальных ветвей человеческого рода, то какие основания отрицать некоторую морфологическую дифференцированность этих древнейших пород человека? Целый ряд морфологических особенностей, напр, внутренних органов, трудно объясняемых доместикацией, заставляют нас, напротив, признать весьма древнее расхождение отдельных групп человечества. Признавая это последнее, мы естественно приходим к изложенному выше пониманию человеческих рас, согласно которому крупные человеческие породы несут в себе остатки первоначальной видовой дивергенции, постепенно ослабляющейся вследствие гибридизации. То же самое справедливо по отношению к более мелким породам, расам и подрасам, выступающим перед нами в качестве генетически связанных элементов, слагающих современные племена.

Изучение этих элементов (генетических комплексов), несмотря на несколько отвлеченный их характер, присущий, впрочем, всяким теоретическим «элементам», призвано несомненно сыграть большую роль и в уяснении патологических явлений в человечестве. Позволяю себе выразить надежду, что в деятельности нового общества эта проблема займет должное место, соответствующее ее теоретической и практической важности.

Литература

Plate. Prirzipien der Systematik. Kultur d. Gegenwart. Bd. IX; de-Vries. Arten und Varietäten, 1906; Giufrida Rujieri. Homo sapiens. 1913; E. Fischer. Die Rasse und Rassenentstehung beim Menschen, 1926; А. Семенов-Тян-Шанский. Таксономические границы вида. Записки Акад. наук по физ. – мат. отд… Т. XXV. № 1, 1910.

Антропогенетика и евгеника в социалистическом обществе{26} А. С. Серебровский

Начиная работу Кабинета наследственности и конституции человека при Медикобиологическом институте, главнейшей задачей которого должно явиться широкое изучение антропогенетики, необходимо определить в общих чертах то место, которое должна занять антропогенетика в жизни социалистического общества.

Каково прежде всего содержание антропогенетики? Занимаясь изучением генетики человека, т. е. одного из животных организмов, антропогенетика является, таким образом, частной генетикой и по общей схеме распадается на следующие главнейшие отделы: теоретические – аналитический, топографический и географический, или геногеографию, и прикладной – евгенику. В задачи аналитической генетики человека входит изучение и генетический анализ всех его наследственных признаков, тех различий, которыми разные люди наследственно различаются между собой. В конечном счете в результате такого генетического анализа должны быть выделены те многочисленные отдельные гены, которые своими уже необозримо-многочисленными комбинациями создают многообразие человеческих организмов. Согласно теории генетики, число возможных комбинаций генов выражается краткой, но вдохновенной формулой

N = 2 n ,

где N есть то число возможных комбинаций генов или иначе число возможных наследственных типов человека [250] , которое может быть получено из n – числа генов. Так, из 2 генов А и В может быть получено 4 комбинации (22) ( AB, Ab, aB, ab, где большие буквы означают наличие, а малые – отсутствие данных генов). Мы назвали эту формулу вдохновенной потому, что число 2 n по мере увеличения числа генов стремительно растет и уже при n = 100 достигает непредставимых размеров. Так как в различиях между людьми участвует несомненно не один, а несколько сот генов, то мы обнаруживаем, что число возможных комбинаций человеческих генов в неисчислимое число раз превосходит все число людей когда-либо существовавших на земле, и если мы когда-либо найдем методы сознательного получения тех или иных комбинаций человеческих генов, то перед нами откроются необозримые и несомненно вдохновенные горизонты.

Изучение каждого человеческого гена в отдельности представляет огромную работу. Чтобы представить себе объем подобной работы, приведем один пример. В настоящее время во всех странах, где процветает генетика, ведется многими исследователями изучение так называемых групп крови по изогемоаглютинации. Работы, выходящие на эту тему, насчитываются десятками, если не сотнями в год. Имеется даже специальный журнал, посвященный вопросу о группах крови, к чести нашего Союза издаваемый в СССР (Харьков). В отличной книге проф. Рубашкина «Кровяные группы» [251] приведен список 114 статей только советских авторов. И можно не сомневаться в том, что и впредь изучение этих групп будет идти таким же темпом.

Что же, однако, представляют собой эти кровяные группы с точки зрения генетики? Они являются лучшим примером «отдельных признаков», и в образовании наследственных различий по этим признакам участвует всего два гена, а при более строгой оценке даже всего один ген, давший так называемую «серию аллеломорфов» из трех членов.

Таким образом вся эта громадная научно-исследовательская работа со специальным журналом в центре посвящена изучению одного-единственного гена человека. Если даже не всем генам человека так посчастливится, то все же будущее издание под названием «Курс антропогенетики» будет обширнейшей библиотекой.

В то же время отнюдь нельзя будет сказать, что подобного рода работа явится чересчур «академической», далекой от жизни. Совершенно напротив, в числе тех генов, которые предстоит изучать антропогенетике, громадное число будет (и уже есть) таких, значение которых для человека огромно: гены, обусловливающие различные наследственные болезни, тяжким бременем лежащие на современном человечестве, гены различных человеческих способностей, являющиеся драгоценнейшими нашими достояниями, и т. д. и т. д.

Изучить свойства каждого из этих генов, указать те комбинации с другими генами, в которых данный ген может дать максимальный эффект или, наоборот, которые могут погасить его вредное действие, указать значение его в жизни человечества и дать ему тем самым оценку, – вот та обширная программа, выполнение которой составит содержание аналитической антропогенетики.

Задачи топографической антропогенетики на первый взгляд носят более академический характер и труднее поддаются изложению. Для генетики, однако, мало описать данный ген, необходимо связать его с определенным материальным субстратом и прежде всего указать его месторасположение. Под этим генетика разумеет определение того, в которой из 24 хромосом, образующих так называемый «гаплоидный набор» хромосом человека, находится данный ген, и не только в какой хромосоме, но и в каком пункте данной хромосомы он локализован. Эта работа в конечном итоге (конечного итога в этой работе, впрочем, практически не существует) приводит к составлению плана хромосом, на котором нарисована схема строения всего наследственного аппарата человека, подобно тому как это сделано для некоторых мелких организмов, животных и растений. Эта работа является венцом генетического изучения и имеет громадное теоретическое значение, о котором мы сейчас, впрочем, не будем говорить, чтобы не повторить сказанного уже однажды [252] .

Значение топографической генетики, однако, далеко не исчерпывается рамками самого этого слова. Развитие генетики выяснило, что без одновременной разработки топографической генетики не может быть вполне изучена и генетика аналитическая.

Объясняется это тем, что у большинства достаточно исследованных организмов обнаружены многочисленные сходные по своему проявлению гены, различить которые друг от друга невозможно до тех пор, пока не будет указано, в какой хромосоме каждый из этих генов находится. Так, у кукурузы найдено не менее 12 генов, вызывающих полный альбинизм, примерно такое же количество генов, вызывающих неполный альбинизм (разной степени желтую окраску листьев), ряд генов, вызывающих полосатую зелено-белую окраску листьев и т. д. Разобраться в свойствах каждого из этих многочисленных генов удастся только после того, как для каждого из них будет указано место в хромосоме и тем самым устранена возможность смешения друг с другом.

Чем сложнее генетика данного организма, тем больше таких сходных генов у него и тем значительнее роль топографической генетики в анализе. В этом отношении человек, несомненно, стоит на первом месте. Изучение, например, любой наследственной болезни обнаруживает, как правило, что в различных семьях она наследуется по-разному. То она оказывается доминантной, то рецессивной, то сцеплена с полом, то независима от пола, то дает довольно ясные моногибридные картины, показывающие, что мы имеем дело с одним патогенетическим фактором, то, наоборот, картина наследственности оказывается сложной, дигибридной и т. д. Подобные явления, повторяю, являются для человека правилом, из чего, однако, вовсе не следует делать вывод, что наследственность у человека не подчиняется менделевским законам, а только то, что у человека, как и надо было ожидать, имеется много сходных генов, различить которые только по их проявлению не всегда удается. Какой же метод позволит нам провести разложение того сборного комплекса, который мы называем именем данной болезни, на отдельные только внешне сходные страдания, вызываемые совершенно различными генами? Только топографическая генетика в состоянии дать этот окончательный анализ. Так, лишь после того как мы установим, что ген гемофилии локализован в половой хромосоме, а гены других типов кровоточивости находятся в аутосомах (т. е. неполовых хромосомах), генетик не только получает возможность не путать эти болезни (гемофилия, Верльгофова болезнь, псевдогемофилия), но оказывается в состоянии существенно помочь врачу в установлении диагноза. Мы знаем уже ряд случаев в работе нашего кабинета, когда генетик без специального медицинского образования вносит существенный корректив в диагноз, сделанный опытным врачом, не знающим генетики (напр., вместо диагноза костного туберкулеза была обнаружена гемофилия). Но если отличить сцепленную с полом болезнь от аутосомной сравнительно просто, то различить друг от друга сходные аутосомные болезни невозможно без тщательного изучения явлений сцепления и отталкивания, обнаруживаемых данным заболеванием с другими, часто совершенно индиферентными признаками человека. В этом отношении предстоит громадная исследовательская работа, но, когда она будет выполнена, она внесет, несомненно, переворот в учение о большинстве болезней, показав, что там, где говорилось об единой болезни, мы имеем на самом деле собрание множества сходных по внешности наследственных явлений, каждое из которых, однако, имеет специфические особенности, одинаково важные как для теоретической, так и для практической медицины. О том, как это изучение топографической генетики должно производиться, мы сейчас говорить не будем, так как нам сейчас нужно обсудить только значение этого отдела антропогететики.

Географическая генетика или геногеография ставит свои проблемы совершенно в иной плоскости, чем предыдущие отделы. С тех пор как в генетике окончательно восторжествовал взгляд на гены как на чрезвычайно устойчивые биологические элементы, способные сохраняться совершенно неизменными сотни и тысячи поколений , подвергаясь изменениям только в виде чрезвычайно редких (по отношению к каждому гену в отдельности) мутаций, существенно изменился и наш взгляд на ценность этих генов. В самом деле, пока вслед за Ламарком и даже Дарвином на наследованные элементы смотрели в значительной мере как на функцию среды, окружающей организм, на этой окружающей среде и сосредоточивалась львиная доля внимания и интереса всех тех, кто почему-либо интересуется наследственностью: биологов, врачей, зоотехников, педагогов и пр. Казалось, что если нам надо изменить или исправить наследственные свойства организма, то достаточно большее или меньшее время упорно поработать над улучшением этой среды, и тогда под ее физиологическим воздействием [253] получится нужное нам изменение и наследственных свойств.

Отбросив такое упрощенно-механическое толкование связи «среды» и «организма», генетика тем самым показала громадное значение генов, как реально и упорно существующих фактов, с которыми мы должны считаться в полной мере. Тот запас генов, который имеется сейчас во всех гражданах СССР, имеет тенденцию, как показывает теория, длительно сохраняться без заметных изменений (об этих изменениях скажем ниже), и поэтому еще многие поколения людей впредь будут иметь дело с тем же в общих чертах составом этого запаса, который мы предложили называть генофондом.

Пятилетний план народно-хозяйственного строительства имеет целый отдел о народонаселении, в котором предусмотрено изменение состава населения за 5 лет. Это изменение да и все вообще народонаселение рассматривается, однако, с чисто количественной точки зрения, и сама проблема учета биологических качеств населения СССР совершенно отсутствует в этом плане. Между тем там же предусматривается тщательное разведывание различных других естественных богатств страны – нефти, угля, металлов, производится учет их, созданы специальные главки, ведающие каждым из этих видов естественных богатств в отдельности. Но не большим ли еще естественным богатством являются эти разнообразные человеческие гены? Не меньшее ли значение будет иметь учет того, какое количество тех или иных полезных или вредных генов находится в этой массе народов СССР, и, главное, происходят ли или не происходят в генофонде какие-либо процессы, которые имели бы обнадеживающее или угрожающее значение для нашего хозяйства и культуры?

Геногеография человека как раз и ставит себе задачей заменить слепое «число мужчин и женщин» учетом наследственных их свойств, что сводится к учету того, какой процент людей [254] обладает тем или иным наследственным геном и какой процент не обладает им и как этот процент распределен географически по лицу Страны советов. Мы хотим дать ясную картину того, что представляют собой с точки зрения генетики граждане СССР: сколько среди них черных, рыжих, черноглазых или белокурых, сколько пятипалых и шестипалых, сколько эпилептиков и шизофреников, гемофиликов и диабетиков и какова география каждого из этих генов [255] . В настоящее время мы, как это ни странно, почти ничего не знаем о географическом распределении человеческих генов. Огромное количество материала, собранного антропологами, в очень малой степени может быть использовано в этом отношении, так как метод собирания антропологических данных не учитывает генетического подхода к признакам, не выделяет из неопределенного объема признака то, что приходится на долю каждого отдельного наследственного задатка. Трудно используемыми с этой точки зрения оказываются и данные медицинской статистики, во-первых, потому, что врачи не в состоянии точно отделить наследственные явления от внешних влияний, в сильной степени отражающихся на проявлениях большинства генов, а во-вторых, потому, что та единица, которую учитывает врач, совершенно не совпадает с единицей, учитываемой генетиком. Поэтому, если врачебная статистика дает нам для какой-либо местности процент диабетиков, то генетик может извлечь из нее очень мало: проявление диабета зависит от условий питания, под именем диабета описывается, по-видимому, сложный конгломерат генетически-разнородных страданий, да к тому же и сам метод собирания данных очень далек от требований объективной статистики. Короче говоря, генетику, приступающему к изучению человеческой геногеографии, приходится начинать сначала.

К каким результатам может привести изучение географии генов человека, показывает пример изучения групп крови, о которых говорилось выше. Этому вопросу тоже посчастливилось, и различными исследователями произведено изучение распределения 4 групп крови у множества племен, почти по всей поверхности земного шара, кроме разве Южной Америки. Оказалось, что в распределении генов кровяных групп можно уловить ряд закономерностей, укладывающихся в довольно простую схему, хотя у каждого племени и имеется своя собственная характерная пропорция четырех групп. Прежде всего мы находим здесь прекрасные примеры, подтверждающие теоретические выводы генетика о том, что генофонд каждой достаточно значительного объема популяции имеет стремление длительно пребывать в более или менее постоянном составе. Так, например, цыгане, уже тысячелетия назад как вышедшие из Индии, продолжают сохранять характерную индийскую пропорцию с необыкновенно высоким содержанием группы «В» (38,9 % у цыган и 41,2 % у индусов, в то время как у русских имеем только 23,5 %). Точно так же большое сходство сохраняется между венграми и финнами, а с другой стороны русские, по мере того как мы берем все более и более восточные области и переходим в Азию, приобретают все более монгольскую пропорцию кровяных групп. Очень любопытные результаты дают исследования евреев, живущих посреди различных других народностей: сравнительная замкнутость евреев выражается в сохранении ими всюду некоторых характерных черт в пропорции кровяных групп, тогда как просачивающаяся метизация находит свое отражение в том, что специфически еврейская пропорция кровяных групп принимает некоторое сходство с пропорцией окружающего населения – немцев, поляков, русских и пр. [256] .

В результате многочисленных исследований удалось нарисовать картину географии кровяных групп «во всепланетном масштабе», на которой видно, что гены кровяных групп образуют каждый свою собственную картину распределения. Так, один из них, образуя максимум в Азии и становясь реже в Европе, почти исчезает в Америке и совершенно исчезает в Австралии. Второй особенно част на севере Европы, несколько реже в Западной Европе, Дальнем Востоке и Австралии, реже всего встречается в Америке (у индейцев; у белых американцев он сходен с европейской родиной). По мере дальнейшего продвижения исследования, по-видимому, удастся восстановить всю картину появления и постепенного распространения по земному шару этих генов, расселяющихся невзирая на расстояние, постепенно нарушая границы рас, национальностей, религий, стремясь к своеобразной энтропии, к равномерному захвату всей людской популяции.

Вопрос о том, какое значение в физиологии человека играет процесс изогемоаглютинации и какая из групп «лучше» и лучше ли других вообще, еще не решен окончательно. Однако работы харьковской группы исследователей намечают некоторые любопытные хотя и требующие дальнейшего изучения особенности в пропорциях групп крови у разных типов спортсменов (бегуны на дальнее расстояние, рекордсмены на короткое расстояние). Допустим, что действительно один из этих генов сообщает (в среднем) человеку значительно меньшую утомляемость, способность бежать на громадные расстояния. Тогда процесс медленного распространения этого гена по лицу Советского союза, этот процесс генетической диффузии предстанет перед нами вовсе не как академическое открытие генетика, но как процесс, имеющий громадное значение для всей жизни страны, процесс, который надо учесть и, если можно, то ускорить, усилить, направить в особые районы, где он может дать максимум эффекта и т. д. Приведем еще один пример, менее точный с точки зрения генетики, но не менее яркий в качестве иллюстрации важности тех проблем, которые ставит перед собой геногеография человека. Д-ром Якобием было произведено исследование географии распространения в Орловской губернии кликушества и других нервных расстройств и душевных болезней. При этом он обнаружил, во-первых, чрезвычайно неравномерное распределение их по территории губернии и сосредоточение в тех округах, в которых преобладают финские корни в названиях рек, урочищ и пр. Таким образом, это исследование делает очень вероятным то, что бывшее здесь ранее и ныне обрусевшее финское население вятичей отличалось повышенной концентрацией тех генов, которые обусловливают неуравновешенность нервной системы.

Далее, путем дробного изучения географии этих страданий по отдельным волостям, Якобий показал ясную динамику в генофонде губернии – показал, как из городов, от заводов и прочих поселений, иначе – из центров славянской иммиграции в эти финские области распространяется оздоровляющее влияние. Если даже в этой картине сейчас и не совсем ясна доля геногеографии и доля внешних условий – для этого надо дополнить исследования Якобия исследованием ряда родословных больных, – то есть много оснований отнестись с громадным вниманием к такого рода процессам, изменяющим качественный облик народонаселения. Закрывать глаза на то, что здесь мы можем иметь дело именно с качественными явлениями – не в целях нашего строительства.

Выше мы говорили, что согласно теории генетики, подтвержденной и экспериментально, генофонд достаточно обширной популяции обладает тенденцией длительно сохранять свой состав без изменений, если какая-либо внешняя сила, в виде ли естественного отбора или сознательного вмешательства человека, не будет выводить его из этого состояния равновесия.

Однако этот общий закон дополняется одной существенной поправкой в виде мутационного процесса, который непрерывно, хотя и очень медленно, изменяет состав генофонда. Нам приходится оговориться, что по этому вопросу мы располагаем еще совершенно неудовлетворительными конкретными данными и вынуждены в значительной степени прибегать (в отношении человека) к дедукции. Тем не менее, как сейчас увидим, проблема мутационного процесса имеет для нас чрезвычайно большое значение, прежде всего в виду его прямого отношения к так называемому вырождению человечества, а затем и к его прогрессу.

Под мутациями генетика разумеет сравнительно редкие явления, при которых наследственные единицы, гены, скачкообразно переходят из одного длительно-устойчивого состояния в другое, обычно столь же длительно-устойчивое. Иными словами, в момент мутации возникает новый наследственный задаток взамен исчезнувшего старого (некоторые типы мутации, при которых новых генов не возникает, а происходит лишь их перемещение в аппарате хромосом, мы сейчас оставляем в стороне). Если по отношению к каждому данному случаю мы говорим о мутации как о более или менее редком и случайном явлении, то по отношению к той громадной совокупности генов, которые составляют генофонд, мы будем иметь дело уже с подлинным мутационным процессом, непрерывно приносящим на смену одним генам новые гены. Этот процесс, вообще говоря, является направленным, хотя, как показали генетические исследования, если из гена А может возникнуть ген а, то нередко и из гена а может возникнуть ген А . Но частота этих явлений совершенно несоизмерима, и для большинства генов переход из А в а во множество раз превышает частоту обратного мутирования из а в А. Таким образом в генофонде, в котором имелся ген А , медленно, но постоянно идет физиологический процесс превращения генов А, А, А… в гены а, а, а… Обычно, по-видимому, этот физиологический процесс не приводит, однако, к изменениям генофонда, так как ему противодействует исторический процесс естественного отбора или селективный процесс, который уничтожает вновь возникшие мутации, так как обычно они сопровождаются некоторым понижением жизнеспособности организма – их носителя. Селективный процесс уничтожает действие мутационного процесса. Однако по отношению к домашним животным и к самому человеку картина получается иной. Селективный процесс в человеческом обществе вообще, а особенно в классовом обществе, совершенно затемнен, и поэтому мутационный процесс получает возможность накопить в генофонде известное количество новых мутационных генов. Наблюдать за ходом такого накопления в человечестве мы еще не научились, но результаты его перед нами налицо. Действительно, современное человечество представляет собой богатейшую коллекцию мутационных изменений. Всевозможные наследственные аномалии, анатомические, функциональные, нервные и психические наследующиеся расстройства и масса мелких более или менее индифферентных наследственных признаков, различающих собой отдельных индивидов, – все это есть результат накопления в человеческом генофонде мутаций, элиминировать которые естественный отбор не имел и не имеет возможности.

В совокупности вся эта коллекция мутаций играет видную роль в пресловутом явлении вырождения человечества. Правда, этот термин представляет собой свалочное место для самых разнообразных реальных и нереальных обвинений против человечества и современной культуры. Но если вообще и можно говорить о вырождении человечества и бить по этому поводу тревогу, то как раз именно по поводу накопления вредных мутаций, так как, к счастью, всякое другое вырождение (на почве непосильного труда, алкоголя, сифилиса, паразитического существования) находит себе более или менее быстрое излечение под хирургическим вмешательством социальной революции, разрушающей систему эксплоатации, поднимающей культурный уровень и вовлекающей всех людей в здоровый труд и здоровый отдых.

Мутационный процесс и связанное с ним накопление вредных мутаций (мутации полезные бывают естественно значительно более редкими) представляет собой серьезное явление, заслуживающее внимательного изучения и обсуждения, так как по мере того как мы все глубже и глубже познаем генетику больного человека, нам становится все очевиднее, каким тяжелым бременем лежат на человеке и на его хозяйстве эти скопления в его генофонде вредных генов. Если подсчитать, какое количество сил, времени, средств освободилось бы, если бы нам удалось очистить население нашего Союза от различного рода наследственных страданий, то, наверное, пятилетку можно было бы выполнить в 21/2 года. К сожалению, сделать такой подсчет мы сейчас не в силах. Но во всяком случае начать работу по учету мутационного процесса в нашей стране мы должны как можно скорее.

Мы приходим, таким образом, естественно к последнему отделу антропогенетики, к евгенике, занятой изысканием способов практического применения генетики к улучшению человеческой породы. Евгенике в нашем Союзе не повезло. Дочь буржуазных родителей – она плохо была принята нашей революционной общественностью, и до сих пор ее плохое социальное прошлое мешает ей стать желанной гостьей пролетарской страны. А между тем совершенно несомненно, что только социалистическое общество может приютить и дать отличное воспитание этой дисциплине и не дать ей превратиться в ту мечтательную и бесплодную мещаночку, в которую она силой социальных условий обречена превратиться (и уже превращается) на Западе (если не в бравого тевтонского фашиста).

В самом деле, чем является в настоящее время евгеника? С одной стороны, это наука об улучшении наследственных свойств человека, иными словами, одна из наук, занятая развитием производительных сил, изыскивающая пути победы над природой на одном из самых трудных фронтов – на фронте борьбы за самого человека. Опершись на мощный фундамент современной генетики, указывая на блестящие примеры зоотехников и селекционеров-ботаников, творящих жизнь по своей воле, часто по заранее намеченным планам, – евгеника обещает такие же достижения и на пути улучшения самого человека, которого действительно можно и следует во многих отношениях улучшить. Но, с другой стороны, ни о каких успехах евгеники, кроме разговорных, на Западе не может быть и речи.

Анализируя судьбы евгеники, известный наш евгеник все время колеблется, считать ли ее наукой или… религией. И решает (точнее, решал в 1922 г.), что «Евгеника – религия будущего и она ждет своих пророков». С таким решением вопроса мы согласиться не можем, потому что тогда к религии следовало бы отнести и свиноводство, и птицеводство, и селекцию капусты, и всякое вообще творчество новых живых форм в соответствии с хозяйственными запросами человека. Религией называет (вслед за Гальтоном) Кольцов евгенику, а не наукой потому, что «наука, не имеющая, возможности решить вопрос о добре и зле, не в праве определить идеал той высшей человеческой расы, к установлению которой надо стремиться» [257] . Это – метафизическая постановка вопроса. Ибо евгенический идеал устанавливается не мечтами великих умов, а суровой жизнью. Из того, что «античный грек, суровый римлянин, христианин, магометанин, социалист и евгеник» устанавливали себе различные идеалы, вовсе не следует, что мы должны отказываться от научного исследования вопроса о тех мероприятиях, которые могут и должны быть организованы для того, чтобы те силы и потенции, которые заложены в генофонде обитателей нашего Союза, получили возможность наилучшего развития. Идеалом рабовладельца-римлянина был вождь-завоеватель, а идеалом американского мещанина – банкир, не потому что они «свободно увлекались» различными евгеническими типами, а потому, что банкирская контора на улицах древнего Рима была бы так же смешна, как и слоны Ганнибала на улицах Нью-Йорка наших дней.

Задачей евгеники вовсе не является составление и осуществление какого-то «идеального сверхчеловека», вне времени, пространства и социальной среды обитающего. Это можно было бы вполне назвать «утопической евгеникой», в параллель с утопическим социализмом, фантазировавшим о формах социалистического строя без учета производственных отношений и классовых противоречий.

О религии, применительно к евгенике, можно говорить во всяком случае лишь иносказательно, в смысле «не-науки». Называя евгенику религией, Н. К. Кольцов имеет в виду невозможность научно обосновать тезис о необходимости улучшения человеческого рода и считает, что должна быть известная вера в нужность этого («хочешь – веришь, хочешь – нет»). Однако, как известно, религиозный идеал вовсе не является «субъективным», объективно необусловленным, с одной стороны, а с другой – стремление человека все совершенствовать и улучшать не имеет никакого мистического элемента, присущего всякому религиозному настроению. Поэтому правильнее задаваться вопросом не о том, религия ли евгеника или наука, но наука ли она или утопия. Как увидим сейчас, в одних условиях она оказывается утопией, а в других – наукой.

Действительно, не только неопределенность идеалов буржуазной евгеники заставляет относить ее в область «религии будущего». Причиной этого является ее полная беспомощность вмешаться в частно-семейный быт капиталистического общества. Как бесплодная дева, она может мечтать лишь о том, что вот красивые и умные мужчины будут выбирать себе в жены красивых и умных женщин и будут у них красивые и умные детки. Ничего этого, конечно, в капиталистическом обществе не будет, а будут там верхушки правящего класса покупать себе жен и заставлять их рожать себе в небольшом числе наследников. В той битве всех против всех, которой является капиталистическое общество, каждый спекулянт, нажившийся на перекупке акций, будет и должен считать себя самым евгеническим типом и разубедить его в этом не будет, конечно, никакой возможности. «Всякий класс, добившийся господства, – пишет Плеханов в «Materialismus militans», [258] – естественно склоняется к самодовольству. А буржуазия, господствующая в обществе, основанном на ожесточенной взаимной конкуренции товаропроизводителей, естественно склоняется к такому самодовольству, которое лишено всякого альтруизма. Драгоценное «я» всякого достойного представителя буржуазии целиком заполняет собой все его стремления и все его помышления».

Лозунг западной евгеники о том, чтобы «евгенический муж» подбирал себе «евгеническую» жену, является совершенно бессмысленным и ненаучным. Если умный будет выбирать себе умную жену, то оставшийся дурак женится на оставшейся дуре и еще вопрос, кто из них наплодит больше потомства. И никакими «поощрениями к размножению» помочь здесь будет невозможно, ибо умная жена не будет рожать наперегонки с дурой не потому, что она ограничена в средствах, а потому, что она умная и в рожательную машину превращаться не хочет.

Не менее бесплодны и все остальные меры, предлагавшиеся западной евгеникой: стерилизация, запрещение браков и пр. Для того чтобы эти меры могли оказать хоть какое-либо заметное влияние, они должны проводиться в таких широких размерах, которые могла бы осуществить лишь какая-либо ассиро-вавилонская или египетская деспотия. Да и последней это вряд ли было бы под силу.

В таких условиях естественно, что евгеника обречена на полное бесплодие и на превращение из науки если и не в религию, то просто в маниловщину. Это своеобразное положение евгеники в буржуазном обществе отлично сознают и многие видные биологи. «Приходится признать, – пишет Донкастер, – что в настоящее время эти вопросы не входят в область «практической политики», но вряд ли можно сомневаться, что нация, которая первая сумеет ввести их в практику жизни, быстро приобретет мировое господство» [259] . Корренс, один из основателей менделизма, о положительной работе генетики, применительно к человеку, говорит еще пессимистичнее: «Преднамеренное комбинирование или накопление выгодных зачатков следует признать невозможным, пока мы не пересоздали всей нашей культуры» [260] . Так как пересоздание культуры вовсе не входит в программу германской науки, то этот пессимизм в устах немецкого профессора вполне естествен, но нота грусти в этих строках навеяна именно сознанием, что в «нашей культуре» столь мощное оружие оказывается остающимся без употребления.

В чем же главная суть этих обеспложивающих евгенику условий? Мы отвечаем – в частно-собственнической системе хозяйства и основанной на этом семье.

Самодовольный собственник-буржуа признает только собственных детей. Его жена должна рожать ему только его детей. Всякое нарушение его прав в этой области он не прощает так же, как не прощает взлома своего сейфа. И если ему нужен наследник, а барышня из евгенического бюро доказывает ему, что его сын будет бездарным или астеником, то ее слова несомненно падут на каменистую почву. Да и в рассуждении того, иметь или не иметь ему побочных детей, он тоже менее всего будет соображаться с указаниями евгеники. Еще меньше у него в этом смысле оснований заботиться о рабочем классе. Последний же, задыхаясь от безработицы, нужды и лишений, естественно направляет свои силы в первую очередь на борьбу за элементарное улучшение условий своего существования, справедливо видя в свержении капиталистического строя единственный радикальный способ уничтожения гнета и насилия. При капитализме ему не до евгеники.

Решение вопроса по организации отбора в человеческом обществе несомненно возможно будет только при социализме после окончательного разрушения семьи, перехода к социалистическому воспитанию и отделения любви от деторождения. Остановимся прежде всего на последнем. В настоящее время в замкнутой семье деторождение является результатом любовных отношений, общения между супругами. Оба эти момента, любовь и зачатие, не имеющие по существу ничего общего между собой, связаны воедино биологически, так как наслаждения, доставляемые половым общением, служат приманкой самца к самке, мужчины к женщине. Нет сомнения, что эта сторона дела (наслаждение) является ценнейшим достоянием человека, и при всяком строении общества мужчина и женщина, вступая в брак, будут с полным основанием дорожить им. Ничего предосудительного в этом, конечно, нет.

Биологически «любовь» представляет сумму безусловных и условных рефлексов и сопровождается размножением. Но при сознательном отношении к делу деторождение может и должно быть отделено от любви уж по одному тому, что любовь является совершенно частным делом любящих, деторождение же является, а при социализме тем более должно явиться, делом общественным. Дети нужны для поддержания и развития общества, дети нужны здоровые, способные, активные, и общество вправе ставить вопрос о качестве продукции и в этой области производства.

Мы полагаем, что решением вопроса об организации отбора у человека будет распространение получения зачатия от искусственного осеменения рекомендованной спермой, а вовсе не обязательно от «любимого мужчины». Сейчас мы попробуем защитить этот тезис.

Главнейшим возражением против него является указание на «природу» человека, против которой невозможно идти, и что эта «природа» заставляет мужчину стремиться к оплодотворению женщины, к получению потомства именно от собственной спермы. Только такого ребенка-де мужчина и может по настоящему любить. Та же самая «природа» заставляет женщину стремиться к оплодотворению именно спермой любимого человека.

Эта точка зрения совершенно неверна и ничем не отличается от взгляда на буржуазные отношения вообще как на «природные», естественные, единственно правильные. Для генетика природа бывает двух сортов – генотипическая и фенотипическая, и о них надо говорить отдельно. С точки зрения генетики генотипические особенности действительно с очень большим трудом поддаются воздействию. Наоборот, область наших условных рефлексов является благодатным полем для воздействия на него воспитания. В какой же области лежит отношение родителя к происхождению его детей?

В области генотипа мы имеем элементы, определяющие наши инстинкты и безусловные рефлексы. Естественный отбор ввел в эту область для мужчины стремление сблизиться с женщиной и совершить половой акт. Также вероятно имеются инстинкты охраны и защиты детей, «любовь» к ним. Дифференцируется ли при этом «свой» ребенок, т. е. ребенок своей женщины, от ребят своей стаи, своей общины, – совершенно сомнительно, судя по отношениям, наблюдающимся в первобытных семьях-общинах с неясными родственными отношениями и в первую очередь с неясным отцовством. Так как эти отношения имели место у человека уже по достижении им человеческой стадии развития, с которой дальнейший естественный отбор замедлился и прекратился, то нет ни малейших оснований думать, что мужчина обладает наследственным инстинктом любить ребенка по преимуществу той женщины, с которой он имел сношения. И уже безусловно нелепым будет предположение о наличии инстинктивной любви к ребенку, происходящему от оплодотворения собственным сперматозидом, в отличие от чужого, введенного в ту же самую женщину.

То же самое можно сказать и о женщине. Инстинктивно она, несомненно, предпочитает любить своего ребенка сильнее, чем несвоего. Но никакой естественный отбор не мог, конечно, связать степень ее любви с происхождением сперматозоида, оплодотворившего ее яйцо.

Если тем не менее в современном браке мы имеем резкие различия в отношениях (любви) родителей к детям своим и чужим, и для мужчины часто оказывается решающим вопрос, он ли является отцом ребенка или другой; если нередко мужчина, узнав, что ребенок «не его», начинает ненавидеть этого ребенка и его мать, – то это зависит не от врожденных инстинктов и безусловных рефлексов, но от приобретенной системы рефлексов условных. Условные рефлексы закладываются в организм постэмбрионально, в каждом поколении вновь и по наследству не передаются совершенно. Поэтому, сколько бы поколений эти условные рефлексы ни определяли отношение родителей к детям, они могут быть легко переделаны соответствующим воспитанием в одно поколение. Существующая сейчас разница в отношении отцов к своим и не своим детям (кстати сказать, вовсе не обязательная: достаточно вспомнить широко распространенное явление «воспитанников» в деревнях, где воспитанник, пробыв несколько времени в семье крестьянина, совершенно с нею сливается) никакого отношения к «природе», в виде врожденных инстинктов, не имеет, а целиком зависит от системы условных рефлексов, заложенных воспитанием в атмосфере частнособственнических отношений вообще и соответствующего понимания роли жены, как собственности мужа в частности. Здесь не «природа», а «хозяйство»; а так как хозяйство человека не постоянно, а подлежит развитию и переходу от одних форм к другим, то и отношение к детям неизбежно должно претерпевать изменения, отражающие форму хозяйственных отношений.

Социализм, разрушая частнокапиталистические отношения в хозяйстве, разрушит и современную семью, а в частности разрушит в мужчинах разницу в отношении к детям от своего или несвоего сперматозоида. Точно так же, может быть несколько труднее, будет разрушено стыдливое отношение женщины к искусственному осеменению, и тогда все необходимые предпосылки к организации селекции человека будут даны. Что касается положительной части воспитания, то она должна будет заключаться лишь во внедрении идеи о том, что для зачатия ребенка должна быть использована сперма не просто «любимого человека», но что во исполнение селекционного плана сперма эта должна быть получена из определенного рекомендованного источника. Наоборот, необходимо будет внушить, что срыв этого сложного, на много поколений рассчитанного плана есть поступок антиобщественный, аморальный, недостойный члена социалистического общества.

Мы не сомневаемся, что именно подобные моральные директивы окажутся отвечающими интересам нового социалистического общества и будут поддержаны жизнью настолько, что через пару поколений будут казаться всем той самой «природой», на которую сейчас ссылаются защитники буржуазной семьи и неотделимости любви от зачатия.

Совершенно очевидно, что при наличии такой обстановки евгеника – наука займет одно из самых почетных мест в системе человеческих наук, так как получаемые на ее базе успехи будут самыми драгоценными из всех мыслимых. В самом деле, при свойственной мужчинам громадной спермообразовательной деятельности и при современной отличной технике искусственного осеменения (находящего сейчас широкое применение лишь в коннозаводстве и овцеводстве), от одного выдающегося и ценного производителя можно будет получить до 1 000 и даже до 10 000 детей. При таких условиях селекция человека пойдет вперед гигантскими шагами. И отдельные женщины и целые коммуны будут тогда гордиться не «своими» детьми, а своими успехами и достижениями в этой несомненно самой удивительной области – в области создания новых форм человека.

Мы думаем, что это время, хотя и измеряемое не столько годами, сколько поколениями, не так далеко. Правда, необходимыми предпосылками для этого являются достаточно развитое социальное воспитание и достаточно глубоко и широко пошедшее разрушение современной семьи. Но в нашей стране мы несомненно стоим на пути к этому.

Это – обязывает. Евгенике в нашей стране предстоит действенная роль. Поэтому интерес к изучению наследственности человека в условиях нашего строя совсем иной, чем в условиях Запада. Мы должны в спешном порядке расширять и углублять нашу работу, до максимума конкретизировать ее, изучать наш генофонд, изучать и анализировать родословные, подходить к организации опытов – должны готовиться к тому, что к нам начнут обращаться за советами, на которые мы должны будем давать ответы не в общей форме, но с достаточным научным обоснованием.

В начале мы говорили о тех направлениях, отделах антропогенетики, по которым должна идти ее разработка. В свете тех перспектив, о которых мы только что говорили, мы можем сказать, что в антропогенетике нет ненужных мелочей. Всякое, даже самое маленькое исследование, если только оно тщательно и добросовестно выполнено и если оно стоит в уровень с современной наукой, – явится вкладом в ту фактическую базу, без которой невозможно будет практическое применение антропогенетики. Между тем в нашей стране имеется огромное число людей, которые могли бы принять участие в разработке антропогенетики. И под углом зрения на антропогенетику и ее прикладную ветвь – евгенику, как на науку, помогающую нам развить до максимума производительные силы нашей страны, мы приглашаем широкие круги биологов, врачей, педагогов и всех вообще работников, строителей нового общества, принять участие в этой работе.

Письмо в Редакцию{27}

В Медико-биологическом журнале № 4–5 (1929 г.) была помещена моя статья «Антропогенетика и евгеника в социалистическом обществе», вызвавшая, наряду с явно несостоятельными нареканиями на якобы антипартийные цели статьи, и ряд справедливых замечаний. Некоторыми товарищами были указаны ошибочные высказывания в моей статье, давшие повод к совершенно ошибочному пониманию и основной задачи статьи – из буржуазной, резко классовой науки – евгеники извлечь то здоровое ядро, которое должно вырасти в евгенику социалистическую и дать ее первый набросок.

На стр. 12 моей статьи написано: «Если подсчитать, какое количество сил, времени, средств освободилось бы, если б нам удалось очистить население нашего Союза от различного рода наследственных страданий, то, наверно, пятилетку можно было бы выполнить в 21/2 года. К сожалению, сделать такой подсчет мы сейчас не в силах. Но во всяком случае начать работу по учету мутационного процесса в нашей стране мы должны как можно скорее». Хотя здесь о сокращении пятилетки и говорится совершенно условно и прямо указывается на невозможность дать сейчас какую-либо обоснованную цифру и, наоборот, говорится о необходимости только начала такого подсчета, тем не менее эта формулировка слишком абстрактна и тем самым справедливо вызывает указание на умаление значения социальной стороны вопроса. Поэтому цитированное место моей статьи должно быть заменено указанием на то, что сокращение расходов по обслуживанию наследственно-больных (обслуживание больницами наследственных душевных больных, неполная трудоспособность огромной армии глухонемых, слепых, косолапых и мн. др.), которое может быть достигнуто применением генетических методов борьбы с распространением этих болезней, освободило бы большие средства, которые наша пролетарская власть могла бы обратить на выполнение насущных задач социалистического строительства.

Такой же абстрактностью страдает и следующее место на стр. 7: «Пятилетний план народно-хозяйственного строительства имеет целый отдел о народонаселении, в котором предусмотрено изменение населения за пять лет. Это изменение, да и все вообще народонаселение, рассматривается, однако, с чисто количественной точки зрения и сама проблема учета биологических качеств населения совершенно отсутствует в этом плане. Между тем там же предусматривается тщательное разведывание различных других естественным богатств страны – нефти, угля, металлов, производится учет их… Но не большим ли еще естественным богатством являются эти разнообразные человеческие гены? Не меньшее ли значение будет иметь учет того, какое количество тех или иных полезных или вредных генов находится в этой массе народов СССР и, главное, происходят ли или не происходят в генофонде какие-либо процессы, которые имели бы обнадеживающее или угрожающее значение для нашего хозяйства и культуры?»

Допущенное здесь противопоставление угля генам, постановка вопроса: что лучше? – конечно, совершенно абстрактно и явно ошибочно. Ясно, что для того, чтобы даже самый лучший генотип мог развиваться и благоденствовать, необходимы и уголь и нефть, развитие народного хозяйства и завершение пятилетки соцстроительства. Кроме того, самый учет угля и человеческих генов совершенно несоизмеримые величины, и если мы будем рассматривать их с точки зрения осуществляемой нами пятилетки, то для ее выполнения, очевидно, учет человеческого генофонда значения не имеет, а учет угля имеет значение огромное. Поэтому всякое отвлечение сил и средств от выполнения основных задач пятилетнего плана является грубой политической ошибкой.

Чисто механистическая формулировка допущена мною и на стр. 16: «Биологически «любовь» представляет собой сумму безусловных и условных рефлексов». Так как любовь в ее специфическом проявлении между полами у человека обнимает и моменты эмоций, аффектов и социально-обусловленной идеологии, то приведенная формулировка является не чем иным, как повторением ошибки, часто встречаемой у механистов-рефлексологов, видящих в рефлексологии ключ ко всем проблемам поведения человека. В моей статье эта фраза представляет простую оплошность, и в соответствии с дальнейшим текстом должна быть заменена указанием на то, что в «любовь» входят, во-первых, наследственные и, во-вторых, приобретенные, или ненаследственные, элементы, а также моменты идеологии.

В заключение считаю необходимым подчеркнуть, что указанные явно ошибочные высказывания не стоят ни в какой связи с основными мыслями, развитыми в статье.

А. С. Серебровский

Евгеника{28}

ЕВГЕНИКА (греч. eu – хороший и genos – род), современное буржуазное учение об улучшении «человеческой породы» биологическим путем; по определению Гальтона, наука о «влияниях, благодаря которым врожденные свойства расы улучшаются и достигают наиболее благоприятного для данной совокупности развития». Как видно из этого определения, Е. преследует цели улучшения человеческого рода путем применения к нему отбора на основе методов, предназначенных для животных и растений; отсюда очень часто встречающаяся замена термина Е. термином «антропотехника» по аналогии с зоотехникой. Немецкое название «расовая гигиена» еще более подчеркивает тенденцию биологизировать социальные явления и перенести явление естественного отбора (переживания наиболее приспособленных) в человеческое общество. Гротьян предложил название «гигиена размножения» (Fortpflanzungshygiene), не получившее, однако, широкого признания. Зарождение современной евгеники относится ко второй половине 19 века и представляет собой своеобразный синтез мальтузианского учения о населении с «социальным дарвинизмом». Мальтузианство, являвшееся по тому времени наиболее разработанной буржуазией доктриной о населении, попыталось опереться на дарвинизм, связывая учение об естественном отборе с мальтусовым учением об абсолютном перенаселении. Этим был дан повод к обоснованию т. наз. политической антропологии и «социального» дарвинизма. Особый интерес к политической антропологии во второй половине 19 века объяснялся развитием империализма Франции, Англии и Германии. Империализм находил себе как бы научное оправдание и обоснование в трудах Лапужа и Аммона, доказывавших существование биологического неравенства человеческих рас, рассматривающих человеческие расы как лестницу видов и признававших за белой (арийской) расой (Лапуж) особую руководящую мессианскую роль в истории человечества. Эта трактовка расовой проблемы сохраняет свою силу в реакционной антропобиологии до настоящего времени; она была особенно популярна во время империалистской войны и служит постоянным оправданием угнетения и порабощения колониальных народов. Не довольствуясь этим, Аммон предложил лженаучное обоснование биологической неполноценности пролетариата как представителя низшей круглоголовой расы. Всю классовую борьбу «социальные» дарвинисты и антропологи представляют не чем иным, как борьбой за существование в животном и растительном мире, которая, по их мнению, должна быть в такой же степени фактором эволюции человеческого общества. В классовом угнетении, в неравномерности распределения благ, в присвоении одним классом орудий производства, в наличии командующей, дворянско-капиталистической верхушки – политические антропологи и «социальные» дарвинисты видят ни больше ни меньше, как положительное явление выживания наиболее приспособленных, наиболее сильных, которые благодаря своим способностям достигли своего положения. Таким образом капиталистический строй с тяжелейшими условиями существования широчайших народных масс представляется этим ученым наиболее благоприятным для осуществления естественной эволюции в человеческом обществе. Перенаселение, которое выдвигал Мальтус как неизбежное следствие несоразмерности роста средств существования и размножения человека, политические антропологи и социальные дарвинисты считали наиболее благоприятным фактором, способствующим ожесточенной борьбе за существование, в результате к-рой выживают наиболее приспособленные и отбираются в высшие общественные классы. Мальтус предостерегал буржуазию от филантропии, разумея под филантропией развитие мер так назыв. социальной политики. Это право буржуазии на отказ от социально-политического законодательства он обосновал тем, что политика помощи бедным только способствует увеличению перенаселения и что бедные (разумеется, безработные пролетарии), являясь продуктом своего собственного неразумного размножения, не имеют права на общественную помощь. Спенсер, опираясь якобы на дарвинизм, указал на то, что мероприятия социальной помощи, мероприятия заботы о больных, проведение социально-гигиенических начинаний в области социального страхования, охрана материнства и младенчества, организация муниципальной медицины, завоеванные в революционной борьбе пролетариатом, означают противодействие принципам естественного отбора. Таким обр. социально-гигиенические мероприятия стали опорачиваться как способствующие выживанию наименее биологически ценных элементов, наименее приспособленных. Этот же период характеризуется сдвигами в процессах движения населения, общим падением рождаемости, в особенности сильным снижением рождаемости имущих классов. И первые евгенисты (Гальтон в Англии, Плец в Германии) указывают на это обстоятельство – на сокращение размножения правящей верхушки – как на основную угрозу существованию капиталистического общества. Гальтон приводит сравнительную стоимость детей различных классов, и, само собой, дороже всего он оценивает детей имущих классов. Плец заявил, что самым тяжким знамением времени является то, что более бедные и, следовательно, «биологически наименее ценные» размножаются достаточно быстро, в то время как класс собственников обнаруживает явную тенденцию к сокращению. Примерно тот же период конца 19 и начала 20 веков в Америке характеризуется также сильным вниманием к проблемам расовой гигиены в непосредственной связи с растущими тенденциями к ограничению иммиграции. Политика постепенного сокращения иммиграции находит себе «научное» оправдание в расовой гигиене, в Е., позволяющей выдвинуть столь «убедительные» аргументы, как необходимость сохранения чистоты расы американских «янки» от неполноценных рас Зап. и Восточн. Европы, преимущественно итальянцев, славян, ирландцев и т. д. Все это с очевидностью показывает, что Е. представляет собой использование дарвинизма для сугубо реакционно-классовых целей буржуазии, своего рода научное прикрытие в классовом наступлении на пролетариат.

В настоящее время евгеническое учение с достаточной отчетливостью разработано преимущественно в Германии (Ленц, Шалльмайер, Плец, Гротьян и др.), в Англии (Гальтон, Леонард Дарвин), в Америке (Попеное, Лафлин). Современная евгеника, сохраняя в основном тот же характер «социального» дарвинизма и политической антропологии, стремится опереться на современное развитие генетики, особенно после повторного открытия правил Менделя, работ Иогансена о «чистых линиях», Сименса о наследовании в патологии и др. В дореволюционной России Е. была чрезвычайно мало разработана; она развилась только за последнее десятилетие (Кольцов, Филипченко, Юдин, Серебровский и др.).

Признание биологической неполноценности рас, биологического происхождения классов и их неравенства, полная аналогия классовой борьбы и процесса естественного отбора характерны для герм. Мюнхенской школы (Ленц, Грубер) и американских евгенистов. Эти направления представляют собой неприкрытую партийную биологию фашизма, поддерживающего идеи зоологического национализма, требующего беспощадного укрощения пролетариата, а в Америке защищающего бессовестную эксплоатацию и политическое бесправие многомиллионного негритянского населения и открыто призывающего покончить со старыми демократическими иллюзиями веротерпимости и равенства национальностей. Для этой фашистской биологии характерно учение о северн. расе, выдвинутое французом Гобино. Эта северная раса (речь идет гл. обр. о северогерманцах) представляется как бы сгустком всех биологических ценностей человечества; ей должно принадлежать господство во всем мире: она должна осуществить будущий строй аристократии. По словам Ленца, капитализм с его конкуренцией, борьбой классов представляет собой, с одной стороны, наилучшее поле для естественного отбора, для борьбы за существование, для выживания наиболее приспособленных, но, с другой стороны, ему не нравится, что при капитализме командующая верхушка сокращает катастрофически свое размножение и благодаря этому капиталистический строй напоминает как бы Кроноса, пожирающего собственных детей. Социализм же с его уничтожением классов представляется Ленцу грозным бедствием для всего человечества, т. к. при нем прекратится всякий «естественный отбор» и будет создана безграничная возможность выживания наименее полноценных элементов-трудящихся. Политическим идеалом Ленца является аристократизм, или господство благородных, или, в переводе на современный политический язык, открытая фашистская диктатура дворян, крупных капиталистов. Практическая программа Ленца сводится к всемерной борьбе с социально-гигиеническими мероприятиями, которые якобы действуют контраселективно, т. е. устраняют «естественный отбор». Высокая детская смертность, эпидемические заболевания, туберкулез и, наконец, война представляют, по Ленцу, особенно благоприятные факторы естественного отбора в человеческом обществе, поэтому нужно противодействовать «социальной» гигиене, «социальному» страхованию и вместо этого ввести гигиену для избранных, селективную гигиену. Эта селективная гигиена должна предусматривать всемерное содействие размножению биологически наиболее ценных, т. е., по Ленцу, представителей зажиточных классов. Все надежды на сохранение расы от грозящей ей пролетаризации вследствие сильного размножения пролетариев Ленц и другие возлагают на чиновничество, офицерство и главным образом прусское кулацкое крестьянство, опору юнкеров, Людендорфов и др. «гениев» северной расы. Гротьян пытается противопоставить этому откровенному фашистскому направлению Е. свое либерально-реформистское толкование; пытается примирить Е. с социальной гигиеной, но вместе с тем он все же остается на позиции признания наличия в человеческом об-ве естественного отбора в форме продвижения из низших классов в высшие наиболее приспособленных, наиболее одаренных, наследственного закрепления этих биологически ценных элементов в выше стоящих классах и уменьшения полноценности пролетариата, вынужденного размножаться, по Гротьяну, из сознания своего социального долга перед капиталистическим об-вом, – своего долга как поставщика рабочих рук. С.-д., по Гротьяну, должны включить в программу содействие размножению высших классов как наиболее ценных элементов. В СССР Н.К. Кольцов пытался перенести в советскую практику выводы фашистской евгеники. Организовав вскоре после Октябрьской революции Русское евгеническое общество, руководя им и издавая специальный орган «Русский евгенический журнал», Кольцов, а отчасти и Филипченко солидаризировались с фашистской программой Ленца, пытаясь приспособить их политические выводы к условиям советской действительности. Кольцов полностью солидаризируется с Ленцем по вопросу об отношении к социальной гигиене, заявляя, что виднейшие зап. – европ. ученые завидовали высокой детской смертности в дореволюционной России, что для врача совершенно не важна гибель десятков миллионов во время мировой войны, а важно качество оставшихся. Он же, стремясь перекрасить фашистскую политическую программу применительно к условиям советской действительности, выставлял положение о необходимости поощрительных мер к размножению членов коммунистической партии и комсомола как наиболее биологически ценных элементов страны. «Если бы подсчитать среднее число детей, – пишет Кольцов, – приходящихся на каждого члена ВКП (б), то, вероятно, цифра эта далеко не достигла бы той, к-рую Грубер выводит для групп населения, сохраняющих свою численность среди массы населения. Что сказали бы мы о коннозаводчике или скотоводе, к-рый из года в год кастрирует своих наиболее ценных производителей, не допуская их до размножения!» Коммунистическая партия, авангард многомиллионных масс пролетариата, вовлекает в процессе успешной борьбы за социалистическое переустройство все новые и новые сотни тысяч в свои ряды, а для Кольцова единственная перспектива роста партии это – рост за счет размножения членов партии.

Е. исходит из наследственности целого ряда свойств человека и необходимости путем искусственного отбора производителей закрепления полезных свойств (положительная евгеника) и, наоборот, путем устранения из размножения индивидуумов с неблагоприятными свойствами – препятствовать сохранению и накоплению этих свойств в человеческом обществе (отрицательная Е.). Положительные мероприятия, рекомендуемые евгенистами, в основном в духе упомянутой селективной гигиены, сводятся к повышению окладов высшему и среднему чиновничеству и офицерству, поощрительной аграрной политике в отношении зажиточных слоев деревни – кулаков и т. д. Отрицательные или запретительные мероприятия нашли себе выражение в американском законодательстве ряда штатов о запрещении антиевгенических браков и об обязательной стерилизации душевнобольных и преступников (?!); последнее особенно ярко подчеркивает весь классовый характер Е.

Стерилизацией называется операция перерезки семевыводящих протоков у мужчин (вазотомия) и фаллопиевых труб у женщин (туботомия, или сальпинготомия). Однако практика стерилизации оказалась весьма плачевной, и в наст. время введенное законодательство в большинстве штатов не применяется. Всего свыше чем за двадцатилетний период действия законов о стерилизации было зарегистрировано 8515 операций (на 1 янв. 1928). А между тем, по Лафлину, нужно было бы до 1980 года стерилизовать ежегодно не менее 400 000 человек.

Евгеническая программа намечает еще создание сети евгенических (брачных) консультаций, к-рые служили бы местом пропаганды соответствующего евгенического подбора производителей. В своих представлениях о наследовании свойств человека Е. отправляется от достижений генетики в прикладной зоотехнике и агрономии, где соответствующие мероприятия по селекции имеют огромное значение. Следует считать несомненно установленными чрезвычайную важность и полезность селекционного дела (закрепление тех или иных полезных свойств животных и растении, каковы некоторые качества молочного скота, засухоустойчивость злаков и т. д.). Однако перенесение селекционных методов от животных на человека следует считать абсолютно неправомерным. Для развития человека решающими являются социальные закономерности. Совершенно неправомерна постановка вопроса о биологическом наследовании поведения человека. Поведение есть продукт, итог всеобщего исторического опыта людей и определяется в основном соответствующей социально-исторической обстановкой. Между тем евгенисты охотно прибегают к наследованию особенностей поведения и одаренности.

Постановка вопроса о закреплении наследования изолированных свойств аналогично зоотехнической практике для человека совершенно неправильна. Нет никаких критериев для создания определенного идеала физического оздоровления человека – идеала, к-рый должен быть практической целью такого селекционного отбора. Конечно, совершенно неприемлем «идеал» Каутского, к-рый, исходя из явно механической селекционной установки, представляет себе людей при социалистическом строе обязательно либо в виде образцов древнегреческого искусства, либо в виде древних германцев. В то же время представление о неполноценности отдельных изолированных свойств человека не менее относительно; нельзя составить себе представления об обязательной норме зрения, норме слуха, потому что следует помнить, что человек совершенствует свои органы при помощи орудий, человек, несмотря на ограниченность своего глаза, на самом деле отличается необычайной мощностью зрения благодаря микроскопу, телескопу. Т. н. естественные свойства человека совершенно недостаточны для его социальной деятельности и совершенно незначительны по сравнению с теми возможностями, к-рые человек создает для себя, совершенствуя орудия производства. В действительности в отношении к человеку генетические исследования могут играть известную роль в медицине (при изучении этиологии отдельных патологических явлений, каковы нек-рые душевные заболевания, болезни обмена, гемофилия и др.) в целях их лучшего распознавания; для наследственно обусловленных патологических явлений рядом с проблемой дальнейшей разработки явлений наследственности должна быть поставлена и проблема возможной коррекции этих явлений (напр., гемофилии). Т. о. применение Е. в качестве широкого социального мероприятия по «улучшению человеческой породы» абсолютно неправомерно. В условиях капитализма Е. в открытой фашистской форме представляет собой выражение наступления на пролетариат, а в замаскированной либеральной форме – попытку отвлечения внимания широких масс от непосредственной революционной борьбы. Для нашего социалистического строительства пропаганда таких лженаучных идей означает отвлечение внимания от абсолютно актуальных вопросов борьбы за оздоровление трудящихся масс, за социалистическую реконструкцию труда и быта.

Особенно характерна для советских условий попытка создания т. н. «социалистической» Е. представителями «меньшевиствующего идеализма» (Серебровский, Левит). В полном отрыве теории от практики, подменив диалектический материализм в биологии некритически воспринятыми буржуазными учениями, они пытались объявить «социалистическую» Е. актуальнейшей задачей социалистического строительства, считая социально-гигиенические мероприятия далеко не достаточными для того, чтобы обеспечить необходимые условия оздоровления трудящегося населения. По их мнению, евгеника невозможна в капиталистическом об-ве благодаря предрассудкам буржуазной морали, буржуазному отношению к вопросам любви в частнособственнической системе хозяйства и основанной на этом семье. Только при социализме любовь – «сумма рефлексов» – сможет быть совершенно отделена от размножения. Эти рецепты «социалистической» Е. далеко не новы; Энгельс в «Анти-Дюринге» высмеивает аналогичные рецепты Дюринга о создании совершенных композиций. Нек-рые буржуазные евгенисты, как, например, англичанин Шиллер и даже принадлежащая к Мюнхенской школе К. Ленц, тоже не прочь утверждать, что именно при социализме только и возможна будет социальная селекция в форме принуждения к стерилизации, контролируемому деторождению и т. п., которые придут на смену естественному отбору, господствовавшему при фритредерской форме капитализма. Кстати, эти же авторы указывают на невозможность осуществления евгенических идеалов в нынешней стадии «организованного капитализма» в то время, когда роль капиталиста как организатора отходит совершенно на задний план, когда борьба на капиталистическом рынке принимает форму борьбы концернов и трестов и когда, самое главное, рационализация техники понижает потребность в высококвалифицированной рабочей силе. Т. о. меньшевиствующие творцы «социалистической» Е. с достаточной полнотой отразили аргументацию своих буржуазных коллег.

«Улучшение человеческого рода» в СССР идет иными путями. Условия строящегося социализма впервые в истории человечества дают «возможность обеспечить посредством общественного производства всем членам общества существование не только материально вполне удовлетворительное и к тому же с каждым днем улучшающееся, но гарантировать им также всестороннее свободное развитие и применение их физических и духовных способностей» (Энгельс) (см. Наследственность, Мальтузианство, Население ).

Список литературы в основном содержит главнейшие буржуазные источники, разбор которых дан в статье. Названы и нек-рые марксистские авторы (Серебровский, Слепков) с неверными установками «социалистической евгеники». Основные марксистские высказывания по затрагиваемым в статье вопросам см.: Маркс К. Капитал, т. I, 3 изд. М.-Л., 1928, отд. III, VII и др.; его же Подготовительные работы для «Святого семейства», в кн.: Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. III. М.-Л., 1929; Энгельс Ф. Анти-Дюринг, 3 изд. М.-Л., 1930.

Лит.: Baur E., Fischer E. und Lenz F. Grundriss der menschlichen Erblichkeitslehre und Rassenhygiene, 2 Bd., 2 Aufl., Munchen, 1923; Баткис Г. Социальные основы евгеники. «Социальная гигиена», М.-Л., 1927, № 2 (10); Сименс Г. В. Введение в патологию наследственности человека. М.-Л., 1927; Слепков В. Евгеника, М.-Л., 1927; Серебровский А. Антропогенетика и евгеника в социалистическом обществе. «Труды Кабинета наследственности и конституции при Медико-биологич. ин-те», вып. 1, М., 1929; Юдин Т. И., Евгеника, 2 изд., М., 1928; Galton F. Hereditary Genius…, L., 1869, то же, L., 1914 (рус. пер.: Гальтон Ф. Наследственность таланта, ее законы и последствия, СПб., 1875); Grotjahn A. Die Hygiene der menschlichen Fortpflanzung. B. 1926; Popenoe P. В. and Johnson R. Н. Applied Eugenics, N. Y., 1918; Schallmayer W. Vererbung und Auslese. 4 Äuf. Jena, 1920; журналы: «Известия Бюро по генетике и евгенике». Л. (вых. с 1922); «Русский евгенический журнал», М. (вых. с 1922); «Archiv für Rassen– und Gesellschaftsbiologie», B. (вых. с 1904); «Eugenics Review», L. (вых. с 1903). Г. Баткис

Глава VII ЧТО ТАКОЕ ЛАМАРКСИЗМ?

«Вы помните, какую иногда свободу от данного мира дает опечатка. Такая опечатка, рожденная несознанной волей наборщика, вдруг дает смысл целой вещи», заметил Велимир Хлебников. Мы займемся здесь ламарксизмом.

Афоризм «Он есть то, что он ест», послуживший темой, например, для картин Босха, дал романам второй половины XIX столетия мотив о наследовании приобретаемых влияний. Это повсеместное убеждение образованного слоя конца XIX – начала XX столетия получило вводящее в заблуждение наименование «ламаркизм». На грани 1940-х и 50-х годов ламаркизмом называли доктрину Лысенко – Презента о возможности переделки природы животных и растений в направлении и масштабах, угодных начальству. Благородная теория Ламарка, с ее принципом градации – стремления к совершенствованию, ничего общего с этим сервилизмом не имеет. Ее другой принцип гласил, что внешняя среда влияет на животных косвенным образом: через изменившиеся потребности и привычки. (Здесь усматривается основа экологии.) Напротив, Жоффруа Сент-Илер настаивал на прямом воздействии среды, которая формирует организм, как ваятель дает глине любую форму. Биолог и переводчик «Фауста» Н. А. Холодковский подчеркивал, что большинство сторонников наследования приобретенных свойств должны именоваться поэтому «жоффруистами».

Русские большевики – руководители партии и правительства ленинского периода, – будучи выходцами по преимуществу из мелкой буржуазии, разделяли вкусы класса. Явный интерес к опытам венского зоолога Пауля Каммерера (знаменитого в начале XX столетия сторонника адекватного наследования приобретенных свойств [261] и евгениста) и симпатию к его личности демонстрировал нарком просвещения А. В. Луначарский. «Я не настолько специалист по биологии, чтобы сейчас с уверенностью сказать, вполне ли права та или другая сторона в этом споре. Я прекрасно знаю, что спор еще не решен. Но трудно отказаться от всемерной симпатии к сторонникам прямой зависимости животных форм от среды, в том числе и в явлениях наследственности».

Луначарский встречался с Каммерером («В один прекрасный день в мой кабинет вошел высокого роста мужчина с открытым и умным лицом…»); ему была предложена лаборатория в Комакадемии, чтобы сделать Москву центром экспериментов, доказывающих наследование внешних воздействий.

У Каммерера возник встречный интерес. Он познакомился с молодыми московскими энтузиастами ламаркизма и паковал уже библиотеку для пересылки в Комакадемию. Переезд не состоялся из-за его самоубийства. «Сейчас же выяснилось, что он покончил с собою при довольно загадочных условиях, и что главной причиной, толкнувшей его к трагической развязке в цвете лет и при растущей научной репутации, был тот факт, что некоторые из объектов его опытов (тритоны и саламандры) будто бы оказались сфальсифицированными. Вместе с тем глухо говорили и о каких-то других темных сторонах в жизни Каммерера, характера общественного, семейного и т. д.».

Такое развитие событий дало Луначарскому сюжет кинофильма «Саламандра».

«В центре – профессор, увлекающаяся, талантливая ученая голова, человек глубоко прогрессивный, связанный с рабочим классом, как популяризатор, особенно любящий те выводы науки, которые кажутся ему прямо подтверждающими прогрессивные, социалистические идеи и планы. Протекают эти события в городе, уже окруженном заводами, но в котором осталось еще много средневековья. Заводы еще очень бессильны, средневековье очень могуче. Церковь блюдет свои интересы и властно наложила руку на местную власть, на университет. Церковь вызвала к жизни патриотическую партию фашистского характера, имеющую свои ответвления в студенчестве».

Отрицательный персонаж был одновременно князем, фашистом, кардиналом и международным аферистом.

«Интригу против профессора [ему дано имя «Бржезинский»] мне хочется сделать многосторонней. Церковь старается бороться с ним как с ученым: она старается дискредитировать его доброе имя; она прокрадывается в его семью, – она беспощадно бьет его со всех сторон, чтобы уничтожить, растоптать его. Ей это удается. Но профессор судорожно борется за свою любимую идею (для этого я решил использовать как раз приведший к трагической развязке опыт Каммерера с саламандрами). В последнюю минуту его выручает товарищеский зов из Москвы, почувствовавшей в нем своего союзника».

Луначарский был весьма доволен работой над сценарием, выдающимися артистами, оператором и режиссером германо-русского фильма [262] .

Каких-либо других прямых знаков из высших сфер об отношении к ламаркизму не было: В. И. Ленин был равнодушен к биологии, Л. Д. Троцкий интересовался другими темами, фрейдизмом и психологией, и покровительствовал им. Хотя приглашение Каммерера, «большого друга Советской России», получило поддержку ответственных работников, это ничего не значило: в 1920-е годы было немало чудаковатых проектов. Подчеркнем, что Каммерера звали не в Академию наук, а в Комакадемию.

Впрочем, напомню, что Брюссельский конгресс Интернационала (1868) рекомендовал рабочим всех стран изучать 1-й том «Капитала», а данная в нем интерпретация эволюции человеческого общества основана на воздействии среды – именно, социальной среды.

Ранние дискуссии на тему «влияние среды или изначальность генов» носили локальный характер: они не выходили за пределы Съездов зоологов или диспутов в Комакадемии, эти последние шли во второй половине 1920-х на фоне обсуждений рукописей Ф. Энгельса, опубликованных в 1925 году под названием «Диалектика природы».

Ламаркизму сочувствовали воспитатели и физкультурники, психологи и юристы, физиологи и врачи, имевшие дело с индивидуальным развитием и переносившие его особенности на чреду поколений. Знакомство с генетикой могло изменить предпочтения. Так, врач и партиец С. Г. Левит прошел у А. С. Серебровского (которого Н. К. Кольцов отучил от ламаркизма еще до войны 1914 года) полный генетический практикум и стал крупнейшим медицинским генетиком. Он организовал и возглавил замечательный Медико-генетический институт в Москве [263] .

В. М. Бехтерев писал, что приобретенные условные рефлексы могут наследоваться в результате долгого упражнения. Напротив, И. М. Сеченов считал, что приспособительные акты даются только личным опытом и не передаются по наследству. Однако важна позиция исключительного авторитета И. П. Павлова, который работал во время диспутов сторонников и противников наследования приобретенных признаков. Сначала в 1913 и 1914 гг. на международных конгрессах Павлов неопределенно высказался в пользу возможности такого наследования. Потом в 1923 г. на четырех докладах в Америке и Англии он доложил результаты опытов (первому поколению белых мышей потребовалось 300 уроков, чтобы по звонку бежать к месту кормления, второму – 100, и т. д., пятому – 5), которые истолковал в пользу наследования приобретенных рефлексов. Во время Съезда зоологов в Петрограде в 1923 г. Кольцов специально посетил Павлова, чтобы разуверить его в наследовании приобретенных свойств и аргументировал, что учились не мыши, а экспериментатор. Затем были статьи МакДоуэлла, Викарии, Моргана в пользу ненаследования. В 1927 г. вышла брошюра убежденного ламаркиста Е. Смирнова, который записал Павлова в союзники. Макс Левин напечатал в «Правде» (13 мая 1927) рецензию и привел письмо Павлова третьему лицу, в котором сказано: «…я не должен причисляться к авторам, стоящим за эту передачу» [264] . Павлов открыл в Колтушах лабораторию Экспериментальной генетики высшей нервной деятельности и поставил перед ней бюст Менделя. (Через 13 и 15 лет после смерти, когда это потребовалось начальству, Павлов был сделан ламаркистом.)

К ламаркизму склонялись также некоторые марксисты, желавшие путем социального переустройства изменить природу человека. Некоторые фрагменты рукописей Энгельса легко трактовались в пользу наследования влияний среды. Такие же аргументы можно было, при желании, извлечь из Дарвина, который ограничил роль такого наследования, но от 1-го к 6-му изданию «Происхождения видов» уделял ему все больше внимания. Впрочем, в середине XIX столетия никто, кроме К. Бэра, не отрицал полностью наследование приобретаемых признаков. Дарвин одно время даже придерживался идеи «пангенезиса», согласно которой каждый орган посылает частицы половым клеткам. Напротив, принцип Вейсмана состоит в непрерывности зародышевой плазмы, изолированной от сомы (тела).

Другие марксисты, члены группы «диалектиков» Комакадемии, хорошо знали генетику и критиковали часть «механистов» за ламаркизм.

Биосоциальная евгеника

Параллельно с широким, очень интересным русским евгеническим движением недолго существовала маргинальная «пролетарская» или «биосоциальная евгеника», основным двигателем которой был, если можно так выразиться, комнатный евгенист М. В. Волоцкой [265] (среди сторонников были многие биологи-марксисты Комакадемии, включая В. Слепкова [266] ). Суть дела точно передает высказывание Каммерера, как оно записано А. В. Луначарским. «Согласно теории унаследования благоприобретенных признаков, улучшение жизненных условий, правильное воспитание должно в огромной мере содействовать улучшению всей человеческой породы. При социализме человек сам путем изменения среды будет изменять все человечество на будущие времена».

Эта последняя фраза из Луначарского с неизбежностью извлекает из памяти запись Ф. М. Достоевского, раздел «Повредившиеся люди» из Дневника писателя за 1876 год, апрель. Приведу ее.

«…Кстати, припоминаю теперь один случай, бывший со мной два с половиной года тому назад. Я ехал в вагоне в Москву и ночью вступил в разговор с сидевшим подле меня одним помещиком. Сколько я мог разглядеть в темноте, это был сухонький человек, лет пятидесяти, с красным и как несколько распухшим носом и, кажется, с больными ногами. Был он чрезвычайно порядочного типа – в манерах, в разговоре, в суждениях и говорил даже очень толково. Он говорил про тяжелое и неопределенное положение дворянства, про удивительную дезорганизацию в хозяйстве по всей России, говорил почти без злобы, но с строгим взглядом на дело и ужасно заинтересовал меня. И что же вы думаете: вдруг, как-то к слову, совершенно не заметив того, он изрек, что считает себя и в физическом отношении несравненно выше мужика и что это уж, конечно, бесспорно.

– То есть, вы хотите сказать, как тип нравственно развитого и образованного человека? – пояснил было я.

– Нет, совсем нет, совсем не одна нравственная, а прямо физическая природа моя выше мужицкой; я телом выше и лучше мужика, и это произошло от того, что в течение множества поколений мы перевоспитали себя в высший тип.

Спорить тут было нечего: этот слабый человек, с золотушным красным носом и с больными ногами (в подагре, может быть, – дворянская болезнь) совершенно добросовестно считает себя физически, телом, выше и прекраснее мужика! Повторяю, в нем не было никакой злобы, но согласитесь, что этот беззлобный человек, даже и в беззлобии своем, может вдруг, при случае, сделать страшную несправедливость перед народом, совершенно невинно, спокойно и добросовестно, именно вследствие презрительного взгляда его на народ, – взгляда почти бессознательного, почти от него не зависящего» [267] .

Совершенно так же, как этот сухонький человек из вагона Достоевского, рассуждали ламаркисты в Комакадемии. Они видели себя в начале множества поколений (нет, не множества, а двух-трех!), в течение которых перевоспитают себя в высший тип. (А помещиками и фабрикантами займутся тем временем иные инстанции.)

Эксперименты учеников по пенетрантности (процент проявления) мутантного гена в популяциях и его экспрессивности (степени выражения признака) дали Н. К. Кольцову основание выдвинуть представление о возможности модифицировать разного рода внешними влияниями патологические признаки без изменения самих вредоносных мутаций. Кольцов назвал это направление исследований “евфеника” [268] . Для Ю. А. Филипченко, убежденного автогенетика, даже и о таком воздействии среды говорить было неприемлемо. Оба они, Кольцов и Филипченко, систематически критиковали принцип адекватного наследования приобретенных признаков. На этом принципе как раз и была построена “биосоциальная евгеника”. В 1925 году Филипченко писал: «“Биосоциальная евгеника”, по-видимому, надеется наградить новыми благоприятными наследственными свойствами пролетариат и крестьянство путем чисто внешних влияний, посредством особой физической культуры. Согласимся на минуту, что это возможно. Но что представляет из себя именно с этой точки зрения тот самый пролетариат, за интересы которого так ратуют сторонники “биосоциальной евгеники”? Раз наследственность приобретенных свойств существует, то, очевидно, все представители этого класса несут на себе следы тех неблагоприятных влияний, которым их отцы, деды и целый ряд более отдаленных предков подвергались в течение длительного ряда лет. Уже в силу этого благоприятных наследственных зачатков, генов наиболее ценных специальных особенностей среди наших многострадальных пролетариев и крестьян должно быть неизмеримо меньше, чем в других классах, живших так долго в особо благоприятных условиях» [269] .

Аргумент Филипченко вызвал эмоциональную реакцию ламаркистов Комакадемии: «Редко я испытывал так остро и болезненно чувство обиды, как когда я читал, как наиболее умный из буржуазных евгенистов – проф. Филипченко – поучает нашего идеологического союзника т. Волоцкого, каким образом пролетариат мог бы использовать выводы генетики к своей выгоде», – отвечал Б. М. Завадовский [270] .

Г. Г. Мёллер повторил логику Филипченко на IV сессии ВАСХНИЛ в декабре 1936 г., завершив доклад четким и энергичным пассажем с убийственной критикой идеи наследования приобретенных свойств (Лысенко – Презента) как рациональной основы расизма.

Поучительная история приключилась с антиламаркистским аргументом, когда Н. Н. Медведев писал и печатал биографию Филипченко в период «заморозков» после «оттепели» рубежа 1950-х и 1960-х. Книга Л. Я. Бляхера «Проблема наследования приобретенных признаков» [271] с критикой неоламаркизма (читай: фундамента лысенковщины) произвела сенсацию у читающей публики, ибо к 1971-му году выхода книги, робкая критика Лысенко и Презента, промелькнувшая в прессе в середине 1960-х, была уже совершенно невозможна. В это время было две цензуры. Официальная, Главлит, не вмешивалась в суть дела. Вторая – незаконная и неуловимая – обладала почти абсолютным могуществом. Раз в неделю всех редакторов издательства собирало начальство (в «Науке» оно именовалось «второй этаж» – в новом здании там располагалась дирекция и руководство редактуры) и сообщало: что на этой неделе «можно», а чего «не можно». Каждому дельному автору пришлось в те годы с ней столкнуться. (Но ее главными жертвами были рядовые издательские редакторы, порядочные люди, оказавшиеся между молотом и наковальней.) Разделы об аргументах Филипченко, Кольцова, Мёллера были изъяты из книги Бляхера этой второй цензурой.

Н. Н. Медведев обиделся за любимого учителя. Л. Я. Бляхер в отзыве о рукописи Медведева упомянул, что Н. Н. упрекнул его за недостаточное освещение взглядов Филипченко в его книге 1971 года, и добавил: «При публикации книги Н. Н. Медведева я прошу это место сохранить». По иронии судьбы, в книге Н. Н. Медведева есть только замечание в адрес книги Бляхера, но сам неопровержимый аргумент, который один лишь имел смысл, изъят [272] .

7 декабря 1926 года в Комакадемии состоялся доклад М. В. Волоцкого, старшего лаборанта Евгенического отдела ИЭБ (его книга «Поднятие жизненных сил расы» написана скорее с позиций генетика, чем ламаркиста), на тему «Спорные вопросы евгеники» и прения по докладу. После длинного вступления с критикой немецких и английских евгенистов и «полигенических тенденций» Филипченко и разбора механоламаркистских опытов на многих страницах, Волоцкой подходит к делу. Он особо подчеркивает необходимость обсуждения двух вопросов магистральной евгеники (американской и европейской, в рамках русского евгенического движения эти вопросы исключены из рассмотрения), метода половой стерилизации и метода культуры талантов путем их субсидирования и кастовой изоляции. По первому вопросу, о стерилизации, он говорил: «Пора уже начать борьбу с полной анархией, господствующей в процессе производства новых поколений, когда всякий носитель наследственных страданий, как бы ни были тяжелы эти последние, может беспрепятственно производить неограниченное количество потомства. Я думаю, что такое положение вещей не может быть допущено, в особенности в коммунистическом обществе будущего. В отличие от капиталистического общества с его неорганизованностью, стихийностью всех процессов, в нем протекающих, в коммунистическом обществе будущего «все отношения между людьми будут ясно видны для каждого и общественная воля будет организованной волей» (Бухарин). Нужно надеяться, что этот организационный процесс затронет в конце концов и столь жизненно важную область, как производство новых поколений человечества. Однако трудно себе представить организацию данной области без того, чтобы в некоторых, более или менее редких случаях личные интересы индивида не приносились бы в жертву интересам коллектива, – говорил Волоцкой, единственный в России любитель поговорить о евгенической стерилизации. – Поэтому в установленных случаях тяжелой наследственной отягощенности половая стерилизация должна производиться даже и независимо от согласия данного индивида; по желанию последнего она только может быть заменена сегрегацией (изолированием в специальных колониях)». Волоцкой интересовался тем, что говорят о стерилизации на Западе – практики стерилизации, ее результатов он, конечно, не знал и как-либо заниматься ею не собирался. Мы сейчас должны ясно понимать, что он не имел какой-либо реальной власти и желал лишь обсудить то, что ему интересно, хотя бы рациональная основа этого была и сомнительной. В книге «Поднятие жизненных сил расы» Волоцкой указал, что в России нет ни одного голоса в поддержку «индианской идеи» (евгенической стерилизации).

По второму вопросу, о мерах позитивной евгеники, Волоцкой занял сдержанную позицию. Он отверг кастовую изоляцию и предложил «правильную профессиональную ориентацию трудоспособного населения страны». Замечу в скобках, что в то время в России была популярна, среди прочих, мысль о «евгенических браках»: двое людей встречались для того, чтобы родить ребенка, они могли больше и не встретиться. Если я не ошибаюсь, такой «евгенический брак» был и у Волоцкого, но какую-либо позитивную евгенику в этом усмотреть нельзя.

Напомню здесь, что Михаил Васильевич Волоцкой (1893–1944) сделал совершенно замечательную вещь: составил «Хронику рода Достоевского». Том I, вышедший в 1933 г., содержит сведения о 370 персонажах.

В прениях по докладу Ф. А. Андреев точно и четко резюмировал евгеническую риторику Волоцкого: «Талантливый исследователь в области генетики М. В. Волоцкой потому иногда впадает в такую коллизию с окружающим, что он странным образом можно сказать посвятил свою жизнь критике направления и учения Кольцова…»

Прения по докладу закончились утверждением А. И. Аврамова: «…Возможна не только буржуазная евгеника в духе Кольцова и Филипченко, но и евгеника пролетарская, социалистическая…» [273] – Утверждением или заклинанием? От удара, нанесенного аргументом Филипченко, “биосоциальная евгеника” не оправилась.

Изначальность гена и легитимность власти

Представляется интересным взглянуть на контроверзу «внешние влияния либо изначальность гена» с позиций обсуждения легитимности верховной власти.

Основные типы легитимности таковы. Монархия имеет божественную санкцию: монарх – помазанник Божий. Воля народа служит оправданием верховной власти в республике. Аристократический выбор на основе закона относится к таким ситуациям, как выкрикивание хана в Орде; провозглашение императора (вождя армии) в Риме периода республики; или, скажем, установление верховной власти в уголовном мире. Во всех случаях аристократы могли сместить правителя за нарушение закона.

Какова легитимность первого большевистского руководства?

Если признать изначальный ген – чрезвычайно простой по химическому строению, исчезающе малый по физическим размерам и в то же время представляющий собой могущественнейшую программу развития, – то следует признать наличие Творца, Абсолюта или Высшего Разума. При этом большевики-богоборцы оказываются вне закона, ибо эта верховная инстанция не дала им никакой санкции. Между прочим, громадный авторитет Ленина не сопоставим с ролью премьер-министра; недаром он официально назывался «вождем»: что-то вроде Прометея-богоборца или ницшеанского «сверхчеловека».

Если же «при социализме человек сам путем изменения среды будет изменять все человечество на будущие времена», как писал Луначарский, то Бога – нет, а богоборцы-большевики в борьбе за благо человечества стали человеко-богами [274] , что дает им квазирелигиозную санкцию власти.

Таким образом, вопрос о воздействии среды становится вопросом о религиозной санкции власти. Ленинское руководство активно уничтожало Церковь, в частности, из-за вопроса о легитимности власти. В то же время оно было вполне равнодушно к религии. Но Луначарский в свое время был вовлечен в богостроительство. Он-то и ощутил необходимость высказать внутреннее убеждение в статье о Каммерере и «Саламандре».

И. В. Сталин чрезвычайно серьезно относился к легитимности своей власти. В ранние годы он учился в семинарии и был набожным мальчиком. По воспоминаниям, ставшим официальной версией, Сосо Джугашвили в 13 лет потерял веру в Бога после знакомства с каким-то изложением дарвинизма [275] . (По другой версии, решающее влияние на него оказала встреча с магом Гурджиевым.) Квазирелигиозная легитимность была важна для Сталина; об этом свидетельствует решение унаследовать титул вождя – богоборца и сверхчеловека – высказанное лозунгом «Сталин это Ленин сегодня».

Поворот на философском фронте

Тезис об изначальности гена, поддерживаемый марксистами-диалектиками Комакадемии, был вреден с позиции построения квазирелигии Сталина. Марксисты-механисты Комакадемии, сторонники ламаркизма, занимались кто чем хотел, что было, с этой позиции, также неуместно. Поэтому одним из важных шагов Сталина к упрочению власти стал разгром марксистской философии и замена ее ранним вариантом квазирелигии (идеологии).

В декабре 1929-го Сталин прочел речь на конференции аграрников-марксистов, в которой он утверждал, что теория повсеместно отстает от практики.

В июне 1930-го «Правда» напечатала инспирированную им статью «трех талмудистов» (М. Б. Митина [276] и др.), выбранных Сталиным идеологов на смену философского руководства Комакадемии.

Наконец, 9 декабря 1930 г. состоялась установочная беседа И. В. Сталина с бюро ячейки ИКП философии и естествознания о положении на философском фронте, в которой он определил задачи борьбы на два фронта : «против механического материализма и меньшевиствующего идеализма», а также упомянул о своих симпатиях к ламаркизму [277] .

За этой беседой последовало постановление ЦК ВКП (б) о смене курса журнала «Под знаменем марксизма».

Каждая акция Сталина вызывала лавину подхалимских и погромных речей и статей, говорящих, как «обеспечить за материалистической философией роль идейной «дубинки»…» [278] .

Характерной чертой политической ситуации называлась «борьба за партийность в теории» [279] . Нарком просвещения Украины Н. Скрыпник на заседании президиума Комакадемии применил этот тезис к медицине. «Мне пришлось встретиться с теорией евгеники или, например, с так называемой «теорией кровяных групп», которая, по моему мнению, является теоретической базой для фашизма. ( Возглас : «Как это?») Ибо теория кровяных групп дает в своем развитии основу для теории расового и национального господства, т. е. представляет собою теоретическую базу для фашизма и национализма. Можно потребовать поэтому, чтобы наши философы поставили перед собой задачу критики методологии этой медицинской теории» [280] . Скрыпник в общем верно уловил сталинские интенции. Впрочем, А. С. Серебровский, заявивший в 1929 г., что «пятилетку можно было бы выполнить в 21/2 года» в результате улучшения генофонда евгеническими мероприятиями, говоря языком газет, признал ошибки и разоружился [281] .

Впоследствии сталинские идеологи составят из подобных заявлений voxpopuli, основание административных мер против генетики, и в первую очередь – против генетики человека. Но сейчас Сталин ставил задачу ликвидировать марксистскую философию (другой к тому времени не было) и заменить ее пропагандой генеральной линии партии: шаг влево, шаг вправо – уклон.

Генеральная репетиция лысенковских «дискуссий», как Ф. Г. Добржанский назвал первую публичную попытку критиковать теорию гена [282] , прошла 14 и 24 апреля 1931 г. в качестве собрания Общества биологов-материалистов Комакадемии. Председатель Общества Б. П. Токин говорил о партийности в теории: «крайние морганисты», среди которых много биологов-марксистов, «попали в плен к современной буржуазной генетике». Токин обвинил их в некритичном «восприятии учения Вейсмана о непрерывности зародышевой плазмы» и признании «изначальности гена», откуда следовали другие обвинения.

Токин сетовал, что «до сих пор мы имеем единственную, но неудачную попытку воспользоваться ленинскими работами со стороны С. Г. Левита [настоящего генетика] для разрешения проблемы внешнего и внутреннего в явлениях изменчивости и наследственности».

Насущной задачей стало разоблачение определенных лиц и школ идеалистического и механического направления [283] – прямое следствие беседы Сталина с бюро ячейки ИКП 9 декабря 1930 г.

В дискуссии Н. К. Кольцов настаивал, чтобы Токин дал ответ на вопрос: «С чем должны идти биологи-материалисты на строительство сельского хозяйства: с генетикой или ламаркизмом». Он высказал убеждение, что Токин считает, что «генетика должна быть положена в основу селекционной работы». Г. А. Баткис в ответ назвал Кольцова «руководителем реакционной партийной биологии», а Токин отверг попытку Кольцова «возглавить позицию единства теории и практики».

Резолюция собрания говорила о «борьбе с ламаркистскими школами типа Богданова, Е. Смирнова вместе с решительной борьбой против автогенетических концепций Филипченко и др., а также по существу автогенетических позиций Серебровского, Левита, Левина, Агола и др.» [284] . (В книге «Заочные курсы…» эта резолюция появилась со знаменательной опечаткой: говорилось о ламарксистских школах [285] .) Тогда ламаркистов Ю. Вермеля, Б. Кузина, Е. Смирнова прогнали из Биологического института Комакадемии, и они восприняли увольнение как происки генетиков. Однако мишенью идеологических атак стали прежде всего генетики.

Левита отдельно критиковали за исследования близнецов с целью выявить наследственные элементы поведения: «это является реакционнейшим вздором» [286] .

С. Г. Левит, посвятивший программную статью «Генетика и патология. К кризису современной медицины» [287] аргументации тезиса, что клиническая генетика может быть выведена из кризиса с помощью передовой генетической теории, как выяснили бдительные товарищи, «извратил указание т. Сталина об отставании теории от практики» [288] . Левит уехал из Москвы, воспользовавшись Рокфеллеровской стипендией для работы в лаборатории Г. Мёллера в Техасе. Он был оставлен в покое – до времени, так как Сталин никогда не забывал вызова.

Первая генетическая дискуссия

В августе 48-го Сталин с помощью Лысенко объявил передовую науку вне закона. Решение было беспрецедентным, и Сталин, типичный восточный сатрап, в стране, не очень глубоко затронутой Европой, пошел на него не сразу. С высоты птичьего полета видны три волны натиска на генетику; сперва предполагалось укрощение науки [289] .

Первая дискуссия шла в печати с середины 1935 г., и ее кульминацией стала IV сессия ВАСХНИЛ, 19–27 декабря 1936 г. Основным был вопрос Кольцова: с чем строить сельское хозяйство – с генетикой или ламаркизмом? Ламаркизм (осужденный в философской дискуссии) представляли обскурант агроном Лысенко и другой обскурант, идеолог Презент, недавний воинствующий морганист.

К этому времени Лысенко был отмечен знаками симпатии Сталина, номенклатуры и обслуживающих их идеологов. 14 февраля 1935 г., на 2-м съезде колхозников-ударников в Кремле, Сталин прервал речь Лысенко. Газеты сообщили реплику Сталина: «Браво, т. Лысенко, браво! ( В зале аплодисменты )» [290] . В 1934 г. Лысенко стал украинским академиком, в 1935-м – академиком ВАСХНИЛ, и Сталин даровал ему персональный журнал «Яровизация», а летом 1936 г. на экраны страны вышел кинофильм о Лысенко.

Напротив, Н. И. Вавилов – глава растениеводческой империи и ведущего генетического института АН СССР – в 1935 г. был смещен с поста президента ВАСХНИЛ (он остался одним из трех вице-президентов). В 1935–1936 гг. он получил разрешение Оргбюро ЦК и Совнаркома на проведение VII Интернационального конгресса по генетике (август 1937) в Москве, но в Оргкомитет конгресса был включен также Лысенко и ряд номенклатурных лиц негенетиков; председателем Оргкомитета был утвержден А. И. Муралов, новый президент ВАСХНИЛ, а Вавилов назначен 2-м вице-президентом.

Летом 1935 г. Лысенко, ради власти любой ценой, направил сельскохозяйственному начальству страны лживый и льстивый рапорт: «При Вашей поддержке наше обещание вывести в два с половиной года, путем скрещивания, сорт яровой пшеницы для района Одесщины, более ранний и более урожайный, нежели районный сорт «Лютесценс 062» – выполнено. Новых сортов получено четыре» [291] .

В июле 1936 г. ВАСХНИЛ и АН СССР провели выездную сессию в Одесском институте Лысенко. Легко выяснилось, что потенциально перспективные методы в исполнении Лысенко неэффективны и что его новые предложения не обоснованны и бесперспективны. Оказалось, что получен лишь один кандидат на сорт, – он не прошел государственного сортоиспытания – 1163: «зерно пшеницы 1163 слишком мучнисто и, по словам акад. Лысенко, дает плохой сбор… Кроме того, сорт поражается и головней» [292] . Авторы возмутились отрицанием Лысенко существования вирусов. Особую озабоченность вызвало у них снижение стандартов сортоиспытания в результате деятельности Лысенко. По вопросам яровизации озимой пшеницы они подчеркнули: «В изложении акад. Лысенко и, по-видимому, в его представлении весь процесс очень близок к ламаркистской концепции “превращения”» [293] .

Интересный сюжет сообщил Д. В. Шаскольский. Пчеловод Б. М. Музалевский заявил небольшой доклад на сессии. Летом 1936 г. он был рядом с институтом Лысенко и заехал туда, чтобы получить подтверждение. Лысенко заинтересовался биологией пчелы, и в конце длинной беседы Музалевский спросил, как Лысенко удаются такие крупные дела. На что получил краткий ответ: «Я имею право входа» [294] .

При подготовке хода IV сессии в желательном для начальства направлении была развернута и весь ноябрь шла газетная кампания против Левита и его института. В декабре Левит был исключен из партии (понятно, что он был смещен с поста генерального секретаря Оргкомитета конгресса). Накануне сессии влиятельная «The New York Times» сообщила, что VII конгресс по генетике в Москве отменен советским правительством, что профессора Н. И. Вавилов и И. И. Агол арестованы в Киеве (там готовилась медико-биологическая конференция с богатой генетической секцией), что проф. С. Г. Левит подвергается травле [295] . После торжественного открытия IV сессии, перед началом научной программы, газеты напечатали официальный ответ, составленный так, что не оставалось сомнений в новом официальном статусе Вавилова и Лысенко: Вавилов, чей арест отрицался, будет критиковать «научные взгляды молодого ученого Лысенко», а последний будет защищать от Вавилова дарвинизм (взятый Агитпропом на службу) [296] .

На декабрьской IV сессии 1936 г. было четыре основных докладчика: Вавилов, Лысенко, Серебровский и Мёллер. Лысенко затронул два вопроса. Первый – «повышение качества посевного материала растений самоопылителей путем внутрисортового скрещивания» – был ранее подвергнут уничтожающей критике П. Н. Константиновым с соавторами, которые показали невозможность «обновления» сорта на основе «брака по любви», т. е. случайного скрещивания. (В опубликованном варианте [297] из речи Лысенко изъяты выпады в адрес Константинова и Лисицына.) Второй вопрос – тот самый ламарксизм : «переделка природы растения путем воспитания». Лысенко оказывает знаки почтения Вавилову (есть в стенограмме – урезаны в публикации) и старается обойтись без слова «ламаркизм», скомпрометированного в философской дискуссии: «…все абсолютно [генетики] несли одно – разве можно путем воспитания менять природу растения. Да это ламаркизм. На самом деле, товарищи, если из этого получается дело, а я дальше покажу, что получается, тогда это не ламаркизм, потому что ламаркизмом называется то, после чего дело не получается ( Аплодисменты ).

Дело заключается вот в чем. Никто не признает ламаркизм, и большего врага ламаркизма, как Презент, по-моему, трудновато найти ( Аплодисменты ).

И в то же время Презент не только поддерживает эту ламаркистскую вещь, которую я проповедую, но просто является, пусть он опровергнет и скажет, что я не прав, душой этого дела ( Аплодисменты )» [298] .

Лысенко стесняется слова «ламаркизм». До него не дошли впечатления от беседы Сталина с бюро ячейки ИКП в декабре 1930 г. Он не мог знать, что в 1906 г. некто «К. Ст.» писал на грузинском языке в провинциальной газете о своих симпатиях к неоламаркизму. В те годы на этот факт обратил внимание, вероятно, лишь один политик: полагают, что не он писал свой доклад, но он читал материалы и редактировал его [299] . В скором времени генетики ощутят последствия этого внимания.

Вавилов старательно избегал конфронтации и демонстрировал лояльность партийному руководству. Он настаивал, чтобы Г. Мёллер не касался генетики человека и ламаркизма. Но Мёллер (пославший в мае письмо Сталину о евгенике, где назвал представления Лысенко – Презента «пустой фантазией» [300] ), поддержанный Кольцовым, объединил эти вопросы в заключительной части доклада. Он другими словами повторил аргумент Филипченко 1925 г., известный ему от Кольцова, стойкого защитника генетики, ставшего на IV сессии 1936 г. лидером наиболее активной антилысенковской части аудитории. Основную часть его доклада читает Кольцов. Поблагодарив Кольцова, Мёллер читает заключение, замененное в опубликованной стенограмме тремя вялыми бессодержательными фразами. Приведем этот энергичный фрагмент.

«Мы должны удвоить наше внимание, чтобы не только высоко держать знамя в больших теоретических разделах нашей области, но даже еще выше в отношении той связи теории с практикой, какую мы покажем. Если, однако, наши выдающиеся практики будут высказываться в пользу теорий и мнений, явно абсурдных для каждого обладающего хотя бы элементарными знаниями в генетике, как положения, выдвинутые недавно Презентом, Лысенко и их единомышленниками, то ученые, являющиеся друзьями СССР, будут глубоко шокированы, ибо в данном случае стоящий перед нами выбор аналогичен выбору между знахарством и медициной, между астрологией и астрономией ( Аплодисменты ), между алхимией и химией.

Наконец, необходимо отметить, что если бы ламаркизм, идейная группа которого боролась здесь против генетики, получил здесь широкое распространение, то этим была бы создана благодатная почва для сильной идеологической поддержки претензий фашистов, верящих в сохранение зародышевой плазмы.

Должен казаться совершенно естественным вывод, что поскольку пролетарии всех стран и особенно колониальных в продолжение долгого времени были в условиях недоедания, болезней и при отсутствии возможностей для умственного труда и фактически были рабами, то они должны стать за это время по своим наследственным задаткам и биологически низшей группой по сравнению с привилегированными классами ( Аплодисменты ), как в отношении физических, так и умственных черт. Ведь согласно этой теории подобные фенотипические признаки должны были в некоторой степени отразиться и в половых клетках, развивающихся как часть соматических тканей.

То обстоятельство, что эта порочная и опасная доктрина была бы логическим следствием ложных ламаркистских предпосылок, которые в настоящее время выдвигаются противниками генетики, должно заставить взяться с особенной резкостью поддерживать перед всем миром критическую научную концепцию наследственности и изменчивости. Обострение борьбы с фашизмом, свидетелями которой мы в настоящее время являемся, делает это особенно настоятельным ( Продолжительные аплодисменты )» [301] .

Глава VIII РАННЯЯ МЕДИЦИНСКАЯ ГЕНЕТИКА

«Левит Соломон Григорьевич родился 6 июля 1894 г. в небольшом городке Вилкомире Ковенской губернии (ныне – гор. Укмерге Лит. ССР) в очень бедной семье (отец – инвалид, работал сторожем). Из четырех сыновей лишь С. Г. (младший) сумел получить образование исключительно благодаря собственной инициативе и настойчивости (в письме – воспоминаниях, написанных по просьбе В. П. Эфроимсона в 1965 г., моя мама пишет «Он сам пошел в школу»). По ее же словам, в городе не было, пожалуй, более бедной семьи; так, например, моя бабушка старалась покупать более черствый хлеб «чтобы меньше ели». Огромное желание учиться и очень рано проявившиеся незаурядные способности маленького ученика привлекли внимание преподавателей. Благодаря их помощи и поддержке С. Г. уже с 10 лет начал работать – репетиторствовать. Первое время учеников подыскивали ему сами преподаватели. В дальнейшем весьма успешная работа С. Г. в качестве репетитора [с 10 лет] позволила ему не только окончить Городское училище и Вилкомирскую гимназию, но и помогать родителям.

С. Г. пришлось некоторое время заниматься преподавательской работой и после окончания гимназии, чтобы заработать на поездку в Россию для продолжения учебы и чтобы как-то обеспечить родителей (старшие братья довольно рано покинули семью).

В 1915 г., последним поездом – шло наступление на Литву немецких войск – С. Г. уехал в Петербург, где поступил на юридический факультет университета, но очень скоро стал студентом медицинского факультета I-го МГУ.

В 1919 г. С. Г. был мобилизован в качестве фельдшера в Красную Армию; затем, после того как очень тяжело переболел тифом, был демобилизован – для продолжения учебы.

В 1921 г. С. Г. вернулся в родной город (Литва уже не входила в состав России) за своей невестой (моей мамой). Родителей его уже не было в живых…» – писала для меня Тиля Соломоновна Левит, дочь С. Г. Левита.

В это время еврейская молодежь России стояла перед выбором одного из двух путей: преследование национальной идеи (религиозной, в конечном счете отъезд в Палестину) или же преследование идеи интернациональной. С. Г. Левит поначалу входил в Бунд, а после раскола Бунда вступил в большевистскую фракцию РСДРП.

Приведу здесь фрагмент телефонного разговора с Раисой Павловной Мартыновой, сотрудницы С. Г. Левита, 8 октября 1987 г., как он записан Тилей Соломоновной: «С. Г. очень уважал Н. И. Вавилова, дружил с ним. С Кольцовым – очень хорошие, очень уважительные отношения. Они ходили всегда на конференции в институты друг к другу. С. Г. выступал иногда с критикой евгенических взглядов. Н. К. Кольцов возражал, иногда отмалчивался. Их расхождения имели политическую основу». И еще один: «Очень чтил С. Г. работы Четверикова. Его брат, математик Н. С. – работал в Медико-генетическом ин-те. В трудные для Ник. Серг. годы и Ардашников, и Мартынова ему помогали – продуктами и т. д.».

Речь здесь идет об арестах Н. С. Четверикова. Зоя Софроньевна Никоро рассказала о том, что предшествовало одному из его арестов. В кольцовском институте женщина, занимавшаяся политпросвещением, кричит через коридор: «Николай Сергеевич, почему Вы не были на политинформации?» – Он кричит с другой стороны: «Я не вычитываю свои убеждения из утреннего номера “Правды”». З. С. Никоро посоветовала ему не ночевать дома, но он не послушал совета и был арестован.

Медико-Генетический Институт

Соломон Григорьевич Левит (1894–1938) по окончании 1 МГУ и службы в качестве фельдшера в Красной Армии, в 1921–1928 гг. работал в отделении клинической терапии проф. Д. Д. Плетнева. Организовал кружок врачей-марксистов при I МГУ и играл важную роль в Обществе биологов-материалистов Комакадемии. В 1925 г. стажировался в Германии (в лаборатории физической и коллоидной химии П. Рона); в 1929 г. опубликовал монографию «Геморрагические диатезы. Болезнь Верльгофа и сходные с ней патологические формы». В 1926–1930 гг. он был ученым секретарем Общества врачей-материалистов при Комакадемии. Одно время Левит держался ламаркистских воззрений. Это обычно для врача, физиолога, воспитателя, физкультурника: они наблюдают, так сказать, унаследование приобретаемых свойств в индивидуальном развитии и переносят наблюдение на развитие историческое. Но он быстро освоил современную генетику. Левит даже прошел стандартный дрозофильный практикум у А. С. Серебровского и стал, таким образом, научным внуком Кольцова.

С. Г. Левит был членом-учредителем Общества по изучению расовой патологии и географического распространения болезней. В конце 1928 г. С. Г. Левит создал Кабинет наследственности и конституции человека при Медико-биологическом институте. (МБИ основан В. Ф. Зелениным в 1924 г. как Клинический институт функциональной диагностики и экспериментальной терапии.) Кабинет был предтечей Медико-генетического института, дела жизни Левита.

Основные задачи Кабинета совпадали с задачами Общества расовой патологии. Это были: составление топологической карты хромосом человека (задача Т. Моргана, выяснение локализации генов на определенном участке хромосомы, на ином, несопоставимо более сложном объекте; в последние десятилетия ей соответствовал проект «Геном человека»). Далее, изучение географического распространения генофонда населения СССР (распространение на человека русской традиции экспериментальной генетики популяций С. С. Четверикова). Наконец, дифференциация патологических форм по данным генетики (новая задача, для нее были важны евфеника Н. К. Кольцова и теория генотипической среды С. С. Четверикова, а также изучение генетической гетерогенности нозологических единиц С. Н. Давиденкова).

Работа Кабинета включала стационарное изучение локальной популяции человека (на антропогенетической станции в селе Петровском); изучение близнецов, одно– и двуяйцовых; сбор генеалогий. В 1929 г. вышли «Труды Кабинета», том I [302] . В программной статье «Генетика и патология» в связи с современным кризисом медицины) С. Г. Левит опирался на последние достижения русской и американской генетики для новой постановки вопросов этиологии патологических форм. Передовая генетическая теория способна вывести клиническую практику из кризиса, утверждал Левит. (Как раз тогда, в декабре 1929 г., Сталин провозгласил отставание теории от практики и требовал находить такое отставание во всех областях деятельности.)

В 1930 г. Кабинет был расширен до Генетического отделения. В марте 1930-го Левит стал директором МБИ и переориентировал его на генетику человека, когда Зеленин впал в немилость и потерял некоторые из высоких постов [303] . «Труды», том II [304] , открывались статьей Левита «Человек как генетический объект и изучение близнецов как метод антропогенетики». Тогда же МБИ им. М. Горького поместился в новом роскошном комплексе зданий в стиле конструктивизма, на Калужской, напротив загородной усадьбы, где со второй половины 1930-х находится президиум РАН.

При завершении так называемой философской дискуссии (посредством которой И. В. Сталин навел свой собственный порядок в этой области деятельности) С. Г. Левит был подвергнут критике в качестве меньшевиствующего идеалиста. В декабре 1930 Левит по Рокфеллеровской стипендии уехал к Мёллеру и провел весь 1931 год в его Техасской лаборатории. Вернувшись в начале 1932-го в Москву (туда и обратно он ехал через Генетический отдел Н. В. Тимофеева-Ресовского в Берлин-Бухе), Левит узнал, что он больше не директор. Только что назначенный исполнять обязанности директора Б. Б. Коган свернул генетические исследования в пользу клинических. Левит провел полгода в Отделении патофизиологии 2-го Мед. Института. Он добился поручения ЦК и занялся восстановлением генетики в МБИ. Помогавшие ему друзья говорили, что это «равносильно самоубийству».

«С осени 1932 Институт после 8-месячного перерыва снова сосредоточился на разработке проблем биологии, патологии и психологии человека путем применения новейших достижений генетики и смежных дисциплин (цитологии, механики развития, эволюционного учения). Основные работы Института пошли по трем руслам: клинико-генетическому, близнецовому и цитологическому» [305] .

В день 5-летия института (март 1935) он получил название Медико-генетический, что отвечало тематике и методам. Работы 1934 и начала 1935 г. составили т. IV «Трудов МГИ» [306] . Том открывался работой Левита «Проблема доминантности у человека». Теория эволюции доминантности Рональда Фишера [307] , согласно которой вновь возникающие мутантные гены рецессивны, была общепринятой [308] . Тем временем Левит показал, что у человека большинство мутантных генов, в том числе патологических, доминантны, с низким и варьирующим проявлением. Его выводы нашли подтверждение в материалах по гередитарной патологии нервной системы С. Н. Давиденкова, сотрудничавшего с МГИ. Левит развил конкурирующую гипотезу, не нашедшую понимания у западных коллег. В 1958 г. вышло второе, дополненное и пересмотренное издание книги Фишера [309] . «Если через 25 лет эта глава потребовала пересмотра в большей степени, чем остальные, – писал Фишер в одном из добавленных фрагментов к главе «Эволюция доминантности», – это обязано, главным образом, прогрессу исследований в данном направлении, так что гипотетический и апологетический подход, который представлялся подходящим в 1930 г., был бы теперь вводящим в заблуждение» [310] . Теперь Фишер пытался объяснить не укладывающиеся в его схему факты наследственности у человека методологическими трудностями [311] , однако его аргументы, при сопоставлении с эмпирическими данными Левита, не представляются убедительными. Несомненно, различные объекты предрасполагают к разным выводам. Однако в свете работ школы эволюционной генетики Кольцова – Четверикова и школы неврогенетики С. Н. Давиденкова следует признать гипотезу Левита более адекватной.

Заметим, что в МГИ была переведена на русский язык пионерская книга Рональда Фишера «Генетическая теория естественного отбора», только первые семь глав (последующие главы VIII–XII посвящены евгенике в широком смысле: человеку и обществу, социальному отбору и наследованию плодовитости у человека, роли классов в эволюции человека, героизму и патриотизму, упадку цивилизаций и правящих классов). Материалы книги широко обсуждались и комментировались, к переводу проявлял интерес Фишер. Но печатание перевода было сперва задержано из-за идеологических придирок к евгеническим главам («…меня позабавило высказывание об анти-марксистском характере социологической части «Генетической Теории»…» – отвечал Фишер американскому биометрику Блиссу 15 февраля 1937 г., которого он просил узнать о печатании его книги в СССР), затем печатание книги было отклонено – из-за закрытия МГИ и связанной с ним кампании.

К концу 1933 года Медико-биологический институт им. М. Горького располагал отделениями: 1) генетики, 2) цитологии, 3) экспериментальной патологии, 4) внутренних болезней; кабинетами: 5) психиатрии, 6) одонтологии, 7) психологии, 8) конституции и биометрии; рядом обслуживающих научную работу кабинетов: рентгеновским, физиотерапевтическим, патологоанатомическим и др.

Планировалась организация всех разделов клинической медицины (глазные, ушные болезни и др.), расширение психологического кабинета, где работал А. Р. Лурия (фрейдомарксист и сторонник идеи о человеке как о чисто социальном существе) и превращение кабинета конституции в антропологическое отделение. Таким образом, С. Г. Левит, поначалу сузив направление МБИ, теперь возвращал институту те отделы, которые были при В. Ф. Зеленине (клинический, физиологический, биохимический, патофизиологический, эндокринологический), но ставил их на единый мощный теоретический фундамент.

Среди конкретных работ МБИ было замечательное теоретическое исследование В. П. Эфроимсона 1932 года. Анализируя равновесие между накоплением мутаций и интенсивностью отбора, он рассчитал темп мутационного процесса у человека [312] . В это время B. П. Эфроимсон был арестован по политическому обвинению (а в 1933 г. осужден ОГПУ по ст. 5810–11 на три года ИТЛ). Через отца он из тюрьмы передал текст для зачтения на семинаре. Статья не была опубликована; вскоре Холдейн независимо сделал аналогичную работу [313] . Приведу ответ Левита на вопрос Давиденкова об оценке уровня мутационного процесса у человека в планах МГИ на 1937 год: «…На эту тему вышла недавно работа Холдейна. Надо сказать, что у нас была сделана такая же работа года четыре тому назад и чисто случайно она не была опубликована. Причем у нас шла речь не только о гемофилии [как у Холдейна], но о целом ряде наследственных признаков человека, которые ведут к уменьшению размножаемости. Безусловно, это важная задача, и этим надо заниматься…» [314]

К клинико-генетическому анализу болезней относилось в первую очередь изучение этиологии болезней, то есть выяснение, в какой мере данная болезнь обусловлена наследственными факторами, и каков тип наследования, и в какой мере и какими именно факторами среды. Из достижений МБИ в этой области выделялась работа проф. C. Н. Давиденкова (он закончил это исследование в Институте усовершенствования врачей в Ленинграде) о боковом амиотрофическом склерозе, этиология которого оставалась неясной. Давиденков выяснил, что причиной болезни является один доминантный ген с неполным проявлением и варьирующим выражением. Носители гена, у которых обнаруживаются лишь зачаточные формы болезни, больными себя не считают; поэтому до исследования Давиденкова не удавалось выяснить наследственную природу болезни. Аналогичное клинико-генетическое исследование сирингомиэлии провели Крышова и Духовникова, сотрудники Давиденкова.

Большое значение МБИ придавал обследованию одно– и двуяйцовых близнецов. Близнецовый метод, предложенный Ф. Гальтоном, начал использоваться в евгеническом отделе ИЭБ (работы Г. В. Соболевой и др.), но по размаху работ институт Левита вышел на первое место в мире. В конце 1933 г. обследованием было охвачено 600 пар близнецов, весной 1934-го – 700 пар, а весной 1937 г. было 1700 пар. В МБИ близнецы изучались врачами всех специальностей; им оказывалась необходимая медицинская помощь; при МБИ был детский сад (на 7 пар близнецов в 1933-м); по предложению С. Г. Левита, в консерватории обучалось 5 пар близнецов, для выяснения более эффективных методов обучения. К 1933 г. применение близнецового метода дало результаты в выяснении роли наследственности и среды в физиологии и патологии ребенка, в изменчивости электрокардиограммы, некоторых психических признаков и т. д. Другой круг вопросов в близнецовых исследованиях касался корреляций различных функций и признаков организма; третий был посвящен выяснению сравнительной эффективности различных способов обучения и целесообразности того или иного воздействия.

Первая задача, которую следовало решить институту в рамках цитологического исследования человека [315] , – найти доступный метод изучения и подсчета хромосом человека. Метод подсчета хромосом в делящихся лейкоцитах крови, выращиваемых в культуре ткани, разработал Г. К. Хрущов. (После 1912 г. диплоидным числом считалось 48; набор из 46 хромосом у человека был установлен лишь в 1956-м.) Проверкой предположения об изменении хромосом человека при лейкемии занимался А. Г. Андрес. В 1937-м сотрудники МГИ вплотную подошли к открытию хромосомных аберраций у человека; это открытие было сделано спустя 20 лет учеными Франции, США, Англии.

Н. С. Четвериков и М. В. Игнатьев занимались разработкой вариационно-статистических методов для интерпретации получаемых данных. Л. Я. Бляхер и другие исследовали проблемы регенерации и т. п.

При выдающемся прогрессе исследований за короткий срок (около полутора лет) следовало оценить перспективы.

Конференция 1934 года

4 апреля 1934 г., после предварительных переговоров в начале года, председатель Ученого медицинского совета НКЗдрава РСФСР проф. Е. И. Марциновский направил проф. С. Г. Левиту краткое письмо с просьбой взять на себя, от имени УМС, «организацию широкого совещания, посвященного вопросам генетики». Левит назвал широкий и весьма представительный состав совещания, наметил семь докладов по крупным проблемам, назначил дату. Марциновский распорядился перевести на счет МБИ две тысячи рублей из средств УМС (в ответ на запрос о трех тысячах для «лиц с периферии»). На этом бюрократическая часть дела закончилась [316] .

Конференция по медицинской генетике прошла 15 мая 1934 года в Медико-Биологическом Институте.

Во вступительном слове С. Г. Левит указал характер конференции: «поскольку сегодняшняя конференция является первой в истории советской биологии и медицины – она имеет одну специфическую задачу», а именно «наметить принципы исследований в этом направлении, пределы и области применения достижений генетики». Последующие конференции (ближайшая назначена на осень 1936 г. в Киеве) должны заниматься по преимуществу конкретными исследованиями, то есть там будет значительное число кратких сообщений по частным вопросам. Но задаче дня отвечали семь докладов, крупными мазками рисующие состояние области исследований в момент ее рождения, проблемы, подлежащие решению, и должные методы. Вот их список.

...

1.  Проф. Г. Г. Мёллер. Некоторые основные этапы развития теоретической генетики и их значение с точки зрения медицины.

2.  Проф. Н. К. Кольцов. Роль генетики в изучении биологии человека.

3.  Проф. С. Г. Левит. Объем и задачи курса генетики для студентов-медиков и врачей.

4.  Проф. С. Н. Давиденков. Генетика и клиника.

5.  Проф. Т. И. Юдин. Конституция и генетика.

6.  Проф. В. В. Бунак. Конституциональные типы в генетическом освещении.

7.  А. Г. Андрес. Вопросы медицинской кариологии [317] .

Отметив известные недостатки человека как объекта генетического исследования: невозможность эксперимента, малочисленность потомков пары, длительность периода полового созревания и проч., С. Г. Левит указал на ряд его преимуществ в этом отношении. Это «совершенно исключительная изученность человека в морфологическом и физиологическом отношениях, позволяющая, в частности, проводить тонкие различия там, где дело идет о фенотипически весьма сходных явлениях»; далее, «тот факт, что лишь человек обладает в развитом виде тем особым качеством, которое мы называем психикой и которое главным образом благодаря человеку является новым объектом генетического анализа»; затем, это наличие у человека как одно-, так и двуяйцовых близнецов, «представляющих собой исключительно благоприятный объект для изучения в особенности генетики количественных признаков и динамики их развития»; наконец, «почти полное отсутствие естественного отбора в современном человеческом обществе, вследствие чего громадное количество патологических генов, которые в диких условиях погибли бы, сохраняются в популяции человека, представляя таким образом богатый материал для генетических и генетико-географических исследований».

С. Г. Левит разбирает проблемы доминирования и соотношения наследственности и среды («nature vs. nurture» Фрэнсиса Гальтона) и ряд других вопросов, которые он относит к сфере генетики человека. Но «антропогенетика», или генетика человека, означает лишь частную генетику еще одного вида животных, Homo sapiens.

Применение генетики человека к медицине и психологии оказывается чрезвычайно плодотворным; обогатив их, генетика человека получает возможность новых теоретических открытий. С. Г. Левит рассматривает воздействие генетики на новую формулировку задач кардинальных разделов медицины – этиологии, патогенеза и нозологии. Он разбирает вопрос о стертых формах болезней ( formes frustes ) в свете генетических концепций, разработанных Н. К. Кольцовым, школой С. С. Четверикова, С. Н. Давиденковым, А. С. Серебровским.

С. Г. Левит подчеркивает, что «наибольший интерес с точки зрения практической медицины представляет вопрос о том, что может дать генетика для профилактики и терапии», и описывает три группы перспектив. «Сюда относится, во-первых, одно обстоятельство, вытекающее из вышеуказанной возможности, которую доставляет генетика в деле дифференциации болезней. Ведь a priori как будто не может вызвать сомнения то обстоятельство, что если две болезни различны по своей биологической природе, то мыслима и различная терапия их… эта возможность является до сих пор, за исключением отдельных случаев, далеко еще не реализованной и требует поэтому к себе пристального внимания врачей-генетиков».

«Другая перспектива для профилактики и терапии открывается недавно доказанной вышеупомянутой возможностью констатировать… зачаточные формы болезней…чем больше мы эти последние узнаем… тем более эти факты могут быть использованы для указанных практических целей. В этом направлении работы лишь только начались, и их необходимо всячески форсировать».

«Третья возможность использования генетики в целях терапевтических открывается экспериментами на однояйцовых близнецах (воздействие на одного из партнеров и оставление второго в качестве контроля)… уже первые опыты в этом направлении дали чрезвычайно ободряющие результаты, особенно по изучению длительности получаемого положительного терапевтического эффекта. Опыты подобного рода следует рекомендовать ставить larga manu,  – тем более что они в смысле своей постановки поразительно просты».

С. Г. Левит мимоходом признает, что советская наука «отстает от требований, предъявляемых практикой социалистического строительства», и привлекает внимание к быстрому развитию теоретической медицины. Он с полным правом заключает вступление словами: «На наш великий Союз выпала честь превратить то чахлое оранжерейное растеньице, которое вырастил капиталистический мир и которое получило у нас название медицинская генетика, в крепкое дерево, в крупную науку, свободную от отвратительных наростов, созданных расистами и буржуазными евгенистами, и служащую делу социализма, делу Советского здравоохранения» [318] .

Так С. Г. Левит, и другие докладчики, каждый из которых внес оригинальный вклад в общее дело, определили предмет новой автономной области исследований. 15 мая 1934 г. новая наука получила легитимное наименование: «медицинская генетика».

В США и Британии старт медицинской генетики был отложен из-за расизма и ксенофобии американской евгеники старого стиля. Публика долгое время не понимала разницы между реформистской евгеникой, в недрах которой возникла медицинская генетика, и магистральной евгеникой, ассоциировавшейся в США после 1945 года с Холокостом. Для выявления рецессивных носителей патологических генов стали применяться теперь другие, биохимические методы. На Западе первые Международные конгрессы по генетике человека состоялись в Копенгагене в 1956 г., в Риме в 1961 г. и в Чикаго в 1966 г.

Курс генетики для врачей

Замечательные клиницисты, обладающие широким кругозором и интересом к смежным областям исследований, как Д. Д. Плетнев, С. Н. Давиденков, представляющий последнее их поколение С. Г. Левит, получили образование на медицинских факультетах университетов. Солидный естественно-научный фундамент, необходимый для постановки новых вопросов, был не в малой степени обязан благотворной атмосфере первых университетских семестров, знакомивших студентов-медиков с физикой, химией, зоологией и др. на общеуниверситетском уровне. Но к 1930 году медицинские факультеты были ликвидированы. На базе университетских клиник были созданы медвузы с усеченной программой, которые выпускали узких специалистов низкого уровня. Официальное признание этого факта последовало летом 1934 года, когда были объявлены изменения в системе медицинского образования. Устанавливался пятилетний курс обучения. На первых пяти семестрах вводилась единая программа с повышенной общетеоретической подготовкой. Устранялась ранняя специализация. Ликвидировалась заочная подготовка врачей.

Новая наука может получить полную жизнь только при следующих условиях: у ее истока стоят крупные ученые; ведутся конкретные исследования; имеются исследовательские структуры и научная печать; наконец, готовятся специалисты – то есть существует программа преподавания, учебник, дополнительная литература. Естественно, что Конференция, провозгласившая новую науку, озаботилась подготовкой квалифицированных исследователей. В резолюции Конференции предлагалось учредить исследовательские центры медицинской генетики и цитологии по всей стране, кабинеты при крупных клиниках и НИИ, кафедры на курсах усовершенствования врачей и в медвузах, издать учебник по медицинской генетике и цитологии, расширить аспирантуру МБИ, и проч.

С. Н. Давиденков сообщил о впечатлении от своего необязательного курса «Введение в общую и медицинскую генетику», прочитанного в Ленинградском институте для усовершенствования врачей: «Я могу засвидетельствовать о совершенно исключительном интересе, который обнаружили слушатели к этому курсу, равно как и о том, что степень их неподготовленности превосходила все мои ожидания». Он завершил доклад (первый вариант озаглавлен «О месте медицинской генетики во врачебном образовании и в системе органов здравоохранения») выводами: «1. Необходимо ввести преподавание общей и медицинской генетики в наших медвузах и в особенности в институтах для усовершенствования врачей. 2. Ввиду необходимости приступить к организации в СССР медико-евгенической консультации необходимо озаботиться воспитанием соответствующих квалифицированных кадров для этой работы» [319] .

Доклад С. Г. Левита (см. программу) был специально посвящен курсу генетики для врачей, на основе анализа курса, прочитанного в МГИ в 1933/34. Курс (14 глав, 51 час) был построен на кратко упомянутых выше принципах Левита изучения здорового и больного человека. Самые замечательные разделы программы курса были основаны на теориях С. С. Четверикова и его школы и на теории С. Н. Давиденкова, необходимых для понимания природы стертых форм болезней, следовательно, для их лечения. При составлении курсов в 1970-е годы эти выдающиеся достижения были в значительной мере забыты.

Программа Курса генетики для врачей, прочитанного в 1933/34 г. в Медико-биологическом институте

1. Генетика как наука и ее краткая история – 2 часа.

Содержание и методы генетики. Место генетики среди других биологических наук. Умозрительные теории наследственности. Дарвин, Негели, Вейсман, 1900 год. Значение генетики для медицины.

2. Материальные основы наследственности – 4 часа.

Клеточная структура организмов, строение клетки, ядро и плазма. Механизм деления клетки. Кариокинез. Хромосомы. Половые клетки, их строение и образование, конъюгация и редукция хромосом. Зародышевый путь. Роль ядра и плазмы в наследственности. Предмет и методы медицинской цитологии.

3. Менделизм – 8 часов.

Закон единообразия первого поколения, правило доминирования, закон чистоты гамет, закон расщепления и правило независимого распределения признаков. Фенотип и генотип. Хромосомное обоснование законов Менделя. Полигибридное скрещивание. Доминирование и его степени. Эпистаз и гипостаз. Полиморфные признаки. Гены-модификаторы и летальные гены. Наследование болезней. Принципы дифференциации болезней. Кровосмешение и вопросы патологии. Роль генетических исследований для диагноза и прогноза болезней.

4. Морганизм – 5 часов.

Сцепление генов. Плейотропное действие генов. Перекрест и линейное расположение генов в хромосомах. Карта хромосом. Число групп сцепления и число хромосом. Соответствие генетических и цитологических карт. Комбинация болезней.

5. Генетика пола – 6 часов.

Хромосомное определение пола. Сцепленные с полом признаки. Наследование по типу X-Y и Y-W. Теория пола Р. Гольдшмидта. Интерсексы. Гинандроморфы. Роль половых желез в развитии пола. Контроль над полом. Определение пола у человека. Проблема большей рождаемости и смертности мужского пола, ограниченные и сцепленные с полом болезни. Проблема интерсексуальности и гинандроморфизма у человека.

6. Ген – 2 часа.

Аллеломорфы. Теория присутствия и отсутствия. Множественные аллеломорфы. Обратные мутации. Проблема структуры гена. Роль генотипа и среды в образовании признаков и в формировании болезней. Проявление и выражение признаков. Генотипическая среда. Formes frustes болезней. Генетика и профилактика болезней.

7. Мутации – 2 часа.

Мутационная теория де-Фриза. Типы мутаций. Мутационный процесс и его факторы. Искусственное вызывание мутаций. Генетика и проблема этиологии болезней. Ошибочная линия меньшевиствующего идеализма в вопросах медицинской генетики. Изменчивость бактерий и ее роль в эпидемиологии.

8. Генетика популяций – 4 часа.

Учение о популяции. Закон Гарди. Условия равновесия в популяции аутосомных и связанных с полом признаков. Генетико-автоматические процессы. Геногеография. Вопросы медицинской географии и «расовой патологии».

9. Генетика и эволюция – 4 часа.

Основные вехи в развитии эволюционного учения. Ламаркизм и дарвинизм. Понимание эволюции с точки зрения данных современной генетики. Вопросы эволюции в патологии, проблема адаптации и компенсации. Происхождение человека. Взгляды Энгельса. Ошибки меньшевиствующего идеализма.

10. Близнецовые исследования и их значение для медицины – 2 часа.

Биология многоплодия. Соотносительная роль гено– и паратипических факторов в изменчивости признаков и в этиологии болезней. Близнецовые исследования и проблема корреляции признаков. Эксперименты на близнецах как метод изучения целесообразности того или иного воздействия на человека.

11. Вопросы корреляции в патологии – 2 часа.

Проблема конституции человека. Критика учений о конституции с точки зрения данных современной генетики.

12. Методы генетического анализа человека – 4 часа.

Метод Вейнберга. Априорный метод. Проблема проявляемости. Кровные браки и учет их при генетическом анализе.

13. Проблемы медицинской цитологии – 2 часа.

Хромосомные аномалии при раке и лейкемии. Полиплоидные спермии и возможная их роль в патологии.

14. Буржуазная евгеника, ее классовый характер – 4 часа.

Проблема естественного отбора в человеческом обществе и ее место в системе буржуазной евгеники. Расовая биология. Евгеника и фашизм. Вопросы семьи, брака, рождаемости в освещении буржуазных евгенистов. Проблема преступности в трактовке буржуазных евгенистов [320] .

Как следует оценить эту программу с позиций нашего дня? В ней недостает матричного принципа редупликации молекул наследственности Кольцова. Нет здесь двойной спирали ДНК Уотсона – Крика (25 апреля 1953); нет центральной догмы Френсиса Крика (наследственная информация передается от нуклеиновых кислот к белкам, но не наоборот, 1958); нет биохимии , на которой строилась медицинская генетика второй половины XX века, нет сегодняшней цитогенетики, генетической инженерии, проекта «Геном человека». Но все эти и другие вещи можно встроить в имеющуюся структуру. И изъять лишние. В этом смысле программа курса генетики для врачей 1933/34 года может быть определена как основа общей части хорошего курса медицинской генетики. (Материалы для специальной части , едва ли не все, были получены после 2-й мировой войны.) Раздел «Буржуазная евгеника» в условиях глобализации и резкого увеличения численности населения планеты приобретает совершенно новое звучание, особенно в связи с мыслью о «золотом миллиарде». В программу следует включить вопросы медицинской этики и другие активно обсуждаемые в последние десятилетия вопросы.

Отмечу, что формулу «меньшевиствующий идеализм» (пункты 7 и 9) Сталин разъяснил партбюро Института Красной Профессуры в декабре 1930 г. При предъявлении публике эта формула была применена, в числе десяти лиц, и к С. Г. Левиту.

Когда 3 марта 1935 г. Бюро УМС приняло решение по результатам Конференции, то в одном отклике была упомянута формула 1930 года. Директор Института патофизиологии 1-го ММИ увидел в нем вмешательство во внутренние дела института. В докладной записке в деканат лечфака он подчеркнул: «Попытка свернуть курс патологической физиологии в ВУЗ’ах и вернуться к рутине морфологического направления курса старой общей патологии не раз возникал из недр меньшевистско-идеалистических тенденций в высшей школе, но всегда разоблачалась как реакционная, идущая во вред подготовки кадров. Такая попытка в последний раз была сделана С. Г. Левитом во II М.М.И., когда ему было предоставлено заведывание кафедрой Патологической Физиологии в 1932 г., причем С. Г. Левит начал преподавать под видом патофизиологии «общепатологическую медицинскую генетику». Такая попытка провалилась, как вредящая подготовке кадров, а Левит был принужден оставить эту кафедру. Всякие попытки навязать курсу патологической физиологии медицинскую генетику исходят из этих же установок и в настоящее время несомненно должны считаться реакционными…» [321]

Некорректное выступление профессора, не желавшего отдавать свое лекционное время посторонней дисциплине, не имело последствий: даже после смерти Е. И. Марциновского (летом предыдущего года) УМС был настроен в пользу медицинской генетики; кроме того, С. Г. Левит располагал поддержкой со стороны наркома здравоохранения Г. Н. Каминского.

УМС поручил институту Левита составление учебника по медицинской генетике. Институт был тогда занят подготовкой IV тома «Трудов» и составлением двух монографий, «Генетика внутренних болезней» и «Физиология и патология близнецов». С. Г. Левит обещал приступить к составлению учебника, когда институт освободится от этих работ, то есть к концу 1935 года. В учебнике, как полагал Левит, будут представлены разделы: 1. Основы современной генетики (с обращением особого внимания на генетику человека); 2. Основные проблемы медицинской генетики; 3. Методы собирания материалов по генетике человека; 4. Методы генетического анализа человека; 5. Вопросы медицинской кариологии (методы исследований, проблематика, достижения); 6. Критика буржуазных расовых и евгенических теорий.

IV том «Трудов МГИ» вышел в свет в начале 1936 года, но другие планы не осуществились. В 1936–1937 гг. медицинская генетика, в начале ее взлета, была ликвидирована по прямому указанию И. В. Сталина.

Генетика и патология (В связи с современным кризисом медицины){29} [322] С. Г. Левит

Статья 1

Вопросы этиологии и дифференциации патологических форм

Еще совсем недалеко то время, когда врачи полагали, что генетика имеет весьма ограниченное применение в медицине, что ее ведению подлежат лишь весьма немногочисленные наследственные аномалии, к тому же очень редко встречающиеся в человеческой патологии. Но если подобные взгляды в настоящее время приходится встречать уже не столь часто, то все же вполне прав Сименс, говоря, что генетика до сих пор является как бы падчерицей медицины. А между тем не подлежит сомнению, что ряд актуальнейших проблем современной патологии может найти плодотворное разрешение лишь путем применения данных современной генетики.

В настоящей статье мы не собираемся касаться всех вопросов, в которых совершенно четко намечается стык патологии и генетики. В частности, мы оставим без рассмотрения такие кардинальной важности проблемы, как вопросы конституции, вырождения, эпидемиологии (многие стороны которой получают интересное освещение при охвате генетическим исследованием и микроорганизмов), местного и общего (в связи с данными о зародышевых и соматических мутациях), медицинской географии и расовой патологии (в связи с развитием в самые последние годы новой отрасли генетики – геногеографии и учения о популяции), пола (механизм его происхождения, интерсексуальность, гинандроморфизм, половые различия в статистике того или иного заболевания) и др. Само собою также, разумеется, что здесь не место говорить о прикладной стороне антропогенетики евгенике, развившейся уже в самостоятельную дисциплину. В данной статье мы сосредоточим свое внимание лишь на тех проблемах, которые представляют собою центральное место, переживаемого ныне кризиса медицины.

Об этом кризисе написано за последние годы очень много страниц. Характерно при этом то, что самый факт кризиса почти не встречает сомнений. Совершенно правильно пишет, напр., группа видных немецких врачей, объединившаяся в 1928 г. для издания журнала «Hippocrates»: «Что развитие медицины уперлось в некоторый критический пункт, есть факт, которого сегодня не отрицает ни один мыслящий врач».

Если, однако, факт кризиса признается почти единодушно, то этого отнюдь нельзя сказать ни про понимание сущности его, ни, следовательно, про пути его изживания. Здесь мы встречаем целую гамму мнений и суждений, среди которых явно идеалистические (Крель, Зауэрбрух и мн. др.) и даже граничащие с мистицизмом [323] занимают далеко не последнее место. Многие зовут назад, к Гиппократу, к старой гуморальной патологии; немало и таких (к слову сказать, весьма авторитетных врачей), которые жалуются на незнание и невежество [Лериш, Ганс Мух (Leriche, Hans Much)] и др. Среди этого хаоса мнений выделяются голоса отдельных ученых, которые хотя стихийно, но в общем правильно формулируют существо переживаемого ныне кризиса. Лучше других, мне кажется, это сделано С. П. Федоровым в его нашумевшей брошюре «Хирургия на распутье».

Основную трудность современной медицины Федоров видит в незнании этиологии болезней. Он пишет: «Лучше всего мы лечим те болезни, этиологию которых мы знаем. Но нам известны относительно хорошо только те болезни, причиной которых являются инфекции, паразиты, травмы и более или менее грубые патологические изменения (курсив наш. – С. Л. ). Бремя хирургии настоящего времени – это конституциональные и функциональные заболевания. Это задача неизмеримо более трудная, чем те, которые стояли раньше, ибо здесь неизвестны не только этиология, но часто и сущность процессов. Правда, впереди блестят биологические проблемы, чувствуется, что надо идти туда, что этот путь выведет нас туда, вероятно, на большую дорогу. Но как идти по этому пути?» [324]

В этих словах в основном верно схвачена основная трудность, перед которой стоит современная медицина, ибо совершенно ясно, что незнание этиологии болезней неизбежно приводит врача в его естественном стремлении к классификации того материала, с которым он оперирует, к объединению внешне сходных симптомокомплексов, дающих приблизительно одну и ту же клиническую картину, но в то же время глубоко различных по своей биологической сущности. Короче говоря – существующие классификации базируются почти исключительно на фенотипическом сходстве. Ниже мы подробнее остановимся на тех конкретных ошибках, которые вытекают из подобной методики. Пока же необходимо отметить, что эти ошибки отнюдь не только теоретического характера, что вся практическая деятельность врача упирается в этот ныне устаревший способ мышления.

В самом деле, уже давно установлен в медицине вполне оправдавший себя принцип индивидуализации – принцип, гласящий, что лечить следует не болезнь, а больного, ибо одна и та же болезнь протекает у разных индивидуумов неодинаково. Принцип этот, однако, установлен чисто эмпирическим путем. Необходимо сделать следующий шаг, необходимо наполнить этот принцип конкретным содержанием и попытаться дать ответ на вопрос о причинах индивидуально-различного течения «одного и того же заболевания». Но совершенно ясно, что, оставаясь в рамках старого фенотипического мышления, можно очень мало сделать для решения этой проблемы, что, идя только этим путем, можно решать вопрос лишь в той его части, где дело касается различия внешних условий существования (в настоящем или прошлом) того или иного субъекта, или различия возбудителя болезни (напр., аневризма аорты сифилитическая и артериосклеротическая). Патология обладает, однако, обильным материалом, иллюстрирующим различные течения заболевания у лиц, живущих в одних и тех же условиях и подвергающихся одним и тем же воздействиям. В отношении подобного рода случаев принцип индивидуализации до сих пор остается ползуче-эмпирическим: врач ощупью идет с вновь предложенным профилактическим или терапевтическим приемом, заранее сознавая, что не во всех случаях он окажется действительным, но бессильный предвидеть, в каких именно случаях это будет иметь место. И понятными становятся поэтому следующие слова Гольдшейдера: «Строго научно-установленная и вполне определенная терапия немыслима (курсив автора. – С. Л. ). Определенные, научно-обоснованные правила всегда будут относиться лишь к болезненным формам в общем или же к особенно типичным случаям болезни, но никогда (курсив наш. – С. Л. ) непреклонные научные директивы лечения не смогут охватить индивидуальный характер каждого отдельного случая со всеми его вариациями, своеобразным течением и влиянием конституции». [325] Мы видим, таким образом, что старое мышление приводит к явно агностическим выводам. Ясно вместе с тем, что проблемы этиологии и индивидуализации друг с другом тесно связаны, что в них центральная трудность современной медицины и что старое мышление, оперирующее исключительно различиями фенотипическими, не в состоянии справиться с этими трудностями.

Вносит ли в эти вопросы что-либо нового генетика? Да, и не только вносит, но на данном этапе развития наших знаний дает единственный выход из создавшихся затруднений. Уже одно различение гено– и паратипических факторов патологии вносит первую свежую струю в проблему этиологии, давая возможность четко дифференцировать внутренние и внешние факторы ее. Эта дифференциация приводит нас к подразделению всех патологических форм на следующие три группы, отделенные друг от друга нерезкими переходами:

1.  Болезни паратипические, основной причиной которых является внешнее воздействие. Сюда относятся: подавляющее число инфекций, все профболезни, заболевания, вызванные интоксикациями, неблагоприятными социальными условиями, травматические и др. Не следует, конечно, думать, что в этих случаях роль реагирующей системы организма (и, стало быть, его генотипа) сводится к нулю. Как раз эта сторона дела является в современной медицине наиболее общепризнанной, ибо всякому врачу хорошо известно различное реагирование двух индивидуумов, подвергшиеся одному и тому же воздействию. Необходимо, однако, сказать, что конкретно по данному вопросу генетика в ее современном состоянии мало чем может помочь патологии, ибо совершенно ясно, что реакции организма обусловлены не одним каким-либо геном, а всем его генотипом, плюс к тому же всевозможные паратипические наслоения. Мы же пока в состоянии – поскольку речь идет об отдельном индивидууме – констатировать очень мало имеющихся у него генов; об их же взаимодействии и о вытекающем из последнего типе реакции мы пока ничего сказать не можем, и разработка этой увлекательной страницы патологии – дело, по всей видимости, не очень близкого будущего.

2.  Болезни , в основе которых лежит какое-либо генотипическое предрасположение , (в большинстве случаев обусловленное одним геном) и требующие некоторого определенного внешнего воздействия для своего проявления. Число таких заболеваний непрерывно растет. Хорошим примером в этом отношении может являться туберкулез. Генотипическое предрасположение, определенным образом наследующееся, для многих случаев его совершенно бесспорно. Но это предрасположение требует для своей реализации, во-первых, туберкулезной палочки, а в части случаев – неблагоприятных условий жизни организма. Другим примером в том же направлении является пернициозная анемия. Принято думать, что наряду с «криптогенетической», «эссенциальной» формой ее существуют случаи, причиной которых являются сифилис, беременность и Botriocephalus latus. Но вот исследование Шаумана (Schaumann) выяснило, что далеко не все носители широкого лентеца заболевают бирмеровской анемией и что этому страданию подвержены лишь члены особых, немногочисленных семей. Есть, стало быть, основание думать, что причиной болезни является некоторая генотипическая особенность организма и что упомянутый паразит является лишь поводом , способствующим проявлению гена во вне.

Наконец, 3-я группа заболеваний является также генотипической и отличается от предыдущей группы тем, что, очевидно, не требует особых внешних проявителей. С удивлением приходится читать в самых распространенных медицинских руководствах, что этиология именно подобного рода заболеваний неизвестна. Да по существу, вышеприведенные слова маститого хирурга Федорова о «бремени хирургии настоящего времени» («конституциональные болезни») говорят о том же. А ведь этиология-то как раз этих болезней хорошо известна и заключается она в некотором дефекте хромосомного аппарата, являющемся следствием происшедшей когда-то мутации. Правильно ли, напр., сказать, что этиология гемофилии неизвестна? Само собою разумеется, нет, ибо нам хорошо известно, что гемофилия имеет место у индивидуума, в Х-хромосоме которого имеется ген этого заболевания. Однако, против этого ответа, выдвигаемого современной генетикой, иногда приходится слышать возражение, заключающееся в том, что нам неизвестно, почему этот ген образовался и что поэтому факт признания его нисколько не приближает нас к познанию истины. Возражение это глубоко ошибочно и теоретически, а практически оно приводит к столь же многочисленным, сколь и бесплодным «исканиям» этиологии этого и многих других аналогичных заболеваний в сифилисе, алкоголизме, плохих социальных условиях жизни и т. п. Несомненно, конечно, что мы пока не знаем причин мутационного процесса, следствием которого являются многочисленные гены, ведущие к заболеваниям и аномалиям. Открытие Мёллера (Muller) – искусственное получение мутаций рентгеновскими лучами – лишь немного приблизило нас к пониманию сущности этого явления, поскольку, во-первых, не ответило на вопрос о причинах мутаций в естественных условиях, а во-вторых, оставило еще открытым вопрос о соотносительной роли в процессе мутации реагирующей системы (в данном случае – хромосомы) и внешнего в отношении к ней воздействия (Х-лучей). Но это отнюдь не значит, что закономерности самого мутационного процесса нам неизвестны: нам известно, напр., что он разыгрывается в хромосомном аппарате, затрагивая то целую хромосому (одну или больше), то часть ее (нехватка – deficiency, транслокация – перескок части хромосомы в другое место той же хромосомы или в другую хромосому), то отдельные ее точки (трансгенации) и др. Известно, далее, что этот процесс идет в любых условиях, что следствием его являются в подавляющем большинстве случаев признаки, неблагоприятные для дальнейшей судьбы вида, что возникающие в результате его трансгены передаются без изменений бесконечному числу последующих поколений. Известна, наконец, в отношении наиболее изученных в генетическом отношении объектов (напр., Drosophila melanogaster ) и приблизительная частота происходящих мутаций. Можем ли мы после всего этого сказать, констатировав, что то или иное заболевание определяется геном, определенным образом наследующимся и некогда, стало быть, возникшим как следствие мутации, что этиология его нам непонятна? Ведь понять явление значит свести его к более общей, уже установленной закономерности, причем все равно, известны или неизвестны причины этой последней. На вопрос, напр., о том, знаем ли мы причину лихорадки при брюшном тифе, всякий, не задумавшись, ответит утвердительно, ибо хорошо знает, что это есть частный случай общей закономерности – реагирования повышенной температурой в ответ на проникновение микроорганизма. Причины же этого общего явления нам далеко не целиком еще известны, и это, однако, повторяю, нисколько не мешает нам ответить утвердительно на выше поставленный вопрос. То же относится и к трактуемому вопросу: данная мутация является частным случаем общей закономерности – мутационного процесса. А коль скоро это сведение частного к общему удалось, то задачей исследователя являются отнюдь не дальнейшие поиски причины данной мутации, а исследование причин мутационного процесса в целом. Ибо весь опыт современной генетики говорит о том, что нет для каждой отдельной мутации своей, специфической причины, что процесс этот в основном един (напомним, кстати, что при искусственном получении мутаций х -лучами происходит ускорение всего мутационного процесса, растет число всех видов мутаций). Проблема же причин мутационного процесса в целом уже не есть проблема узкопатологическая: ее решение является актуальной задачей всей биологии (и генетики в первую очередь). Патолог же обязан использовать эти успехи биологии, ибо на данном этапе развития нашей науки это и есть тот путь, о котором мечтает С. П. Федоров и который «выведет нас туда, на большую дорогу». И в этом случае «конституциональные» (генотипические) болезни перестанут быть «бременем хирургии»: ибо для всякого понявшего сущность генотипического заболевания, его этиологию, совершенно несомненно, что не по линии хирургии лежит путь радикального его излечения.

Сказанное приводит нас к кардинальному вопросу: а много ли таких болезней, обусловленных патологическими генами, а далеко ли мы шагнули вперед в сравнении с тем временем, когда казалось, что генетика в патологии исчерпывается двумя-тремя аномалиями пальцев, гемофилией, дальтонизмом да некоторыми особенностями обмена веществ? Еще не пришло время дать окончательный ответ на этот вопрос, но несомненно то, что список подобных болезней уже в настоящее время насчитывает не одну сотню названий и что он постоянно растет. Более интенсивному росту этого списка препятствует ряд обстоятельств: проявление некоторых болезней в пожилом возрасте, ограничение (частичное или полное) ряда болезней полом, полимерия (обусловленность некоторых, по-видимому, главным образом психических, болезней несколькими генами) и др. Все эти обстоятельства значительно затрудняют констатирование наследственного характера заболевания. Особенным тормозом в этом отношении является обилие рецессивных форм патологических аномалий: напомним, что при последних лишь 25 % детей здоровых родителей имеют шансы оказаться больными и что при малочисленности потомства современной семьи, при малой осведомленности врачей в вопросах генетики и при вышеупомянутых общих трудностях изучения наследственности человека легко просмотреть генотипическую природу заболевания.

Мы еще не знаем соотношения числа доминантных и рецессивных патологических генов человека. Несомненно, что у человека число доминантных генов относительно больше, чем, напр., у плодовой мушки, у которой мы имеем резкое превалирование числа рецессивных трансгенов. Но все же некоторые косвенные данные позволяют высказаться в том смысле, что хотя и не столь резко, но и у человека число рецессивных трансгенов превосходит число доминантных. Так, напр., мною произведен подсчет числа болезней, поддающихся возможному толкованию в том смысле, что гены их локализированы в Х -хромосоме. Оказалось таких болезней [326] 20 рецессивных и одна доминантная. A priori нет никаких оснований отрицать подобное же соотношение и для аутосом. Но если это так, то вышеупомянутая трудность учета генотипически обусловленных болезней человека должна особенно приниматься во внимание при суждении о числе подобных болезней вообще.

Резюмирую сказанное: генетика дает четкий ответ на вопрос об этиологии очень многих патологических форм; а в отношении ряда других она уже сейчас позволяет правильно диференцировать причину и повод заболевания, роль внутреннего предрасположения и внешнего проявителя. Упрощенным представлениям о всемогущей роли среды, в отношении которой организм является как бы некоторой аморфной массой, меняющейся в любом направлении, приходит конец. Просмотр под новым углом зрения всего накопленного до сих пор фактического материала – актуальная задача современной патологии.

Перехожу ко второму вопросу – к проблеме индивидуализации. Как уже выше указывалось, она находится в тесной связи с проблемой этиологии. Ибо совершенно ясно, что поскольку два разных этиологических момента могут давать внешне сходные патологические формы, постольку естественно ожидать, что это сходство не окажется тождеством и что при более детальном анализе различия между ними должны быть обнаружены. Попутно следует отметить, что в смысле обнаружения этих различий человек является гораздо более благодарным объектом, чем любой другой вид растений или животных, поскольку его организм гораздо более изучен и позволяет поэтому оперировать более тонкими (химическим и физиологическими) данными, неизвестными в отношении других объектов, изученные гены которых касаются главным образом относительно грубых морфологических признаков.

Что в этом вопросе более или менее признано современной патологией и не требует поэтому особых доказательств – это необходимость различать симптомокомплекс генотипический от внешне сходного с ним фенотипического: вряд ли, напр., требует особых доказательств разъяснение того обстоятельства, что генотипический, «генуинный», диабет по существу мало общего имеет с диабетом, развившимся на почве какого-либо анатомического поражения поджелудочной железы (сифилис, рак, цирроз и др.). Наличие клинических различий в таком случае легко может быть объяснено различием этиологии.

Гораздо менее выясненным является для патолога вопрос о различии двух генотипических случаев «одной и той же» болезни. А между тем генетика накопила достаточное количество фактов для категорического положительного ответа на этот вопрос, и даже те скудные материалы, которые к тому же без данной специальной цели накоплены по этому вопросу до настоящего времени патологией, блестяще это положение генетики подтверждают. Современная генетика настаивает на том положении, что сколь бы внешне (фенотипически) ни были сходны в отношении какого-либо признака два объекта, их биологическое тождество этим отнюдь не доказуется: последнее требует для своего подтверждения данных генетического анализа. Хорошим примером в этом отношении является признак киноварной окраски глаз у Drosophila melanogaster : три гена определяют подобный признак у названного вида – vermilion, локализованный в 1-й хромосоме, cinnabar – во второй и scarlet – в третьей. Фенотипически эти признаки почти неотличимы [327] , а между тем биологически (генетически) между ними ничего общего нет. А если вспомнить, какое обилие форм, даже фенотипически различных, объединяются медиками на основании одного или нескольких, быть может, случайных симптомов сходства в одну «нозологическую единицу», то плодотворность применения в таких случаях данных генетического анализа представляется поистине увлекательной; принцип индивидуализации, до сих пор базировавшийся на данных эмпирии или в лучшем случае на анализе различия внешних воздействий на жизнь разных индивидуумов, получает новое обширное поле для научного изучения.

Приведенный пример – сходные фены при локализации генов в разных хромосомах – отнюдь не является единственным методом исследования этого вопроса. Рядом с этим биологическое различие двух внешне (клинически) сходных форм может идти по следующим направлениям:

1. Локализация генов в разных точках одной и той же хромосомы.

2. Серия множественных аллеломорфов, возникающая как результат повторных мутаций одной и той же точки (при современных методах определения последней путем вычисления процента кроссинговера) хромосомы. До последнего времени этот метод мало чего сулил проблеме индивидуализации, поскольку в известных до сих пор сериях множественных аллеломорфов отдельные члены либо довольно явственно различались друг от друга, так что, выражаясь языком клиническим, врач и без генетического анализа (по одному, стало быть, фенотипу) диагносцировал бы эти аллеломорфы как разные болезни, либо же казались совершенно идентичными. Положение это явно изменилось после открытия Дубинина в лаборатории Серебровского явления так наз. «ступенчатого аллеломорфизма» [328] . В части нас интересующей здесь проблемы это открытие сводится к тому, что благодаря ему с точностью доказано (пока для одного лишь гена scute у Drosophila melanogaster ), что повторные мутации одной и той же точки хромосомы при детальном анализе оказываются различными и по фенотипу : до сих пор получено 13 трансгенаций гена scute (ген этот редуцирует щетинки у дрозофилы) и все они – при большом сходстве – оказались все же довольно ясно различимыми друг от друга. Открытие это не находится в противоречии с прежде известными фактами якобы идентичных повторных мутаций, поскольку последние получаются в отношении генов, фены которых не поддаются доступными нам методами более тонкому исследованию на предмет обнаружения в них различий.

3. Наличие генов-модификаторов (видимых или невидимых, локализованных в той же хромосоме, в которой находится ген основного заболевания, или в другой), видоизменяющих течение основного заболевания.

4. Влияние внешних условий – аналогично сказанному в 3-м пункте [329] .

Таковы возможности, которые подсказывает современная генетика по вопросу о диференцировании внешне сходных признаков (в данном случае – болезней), открывая этим новые горизонты для решения проблемы индивидуализации в патологии. Сказанное, однако, естественно заставляет ставить два новых вопроса: 1) Имеется ли в современной патологии хоть некоторое количество фактов, подтверждающих правильность постановки упомянутых выше проблем в отношении изучения больного человека, особенно принимая во внимание, что вышеперечисленные теории и факты получили свое обоснование на зоологическом и ботаническом материале? и 2) Если теоретически эти проблемы и могут считаться обоснованными, то настал ли момент для их практического осуществления или, иначе говоря, может ли антропогенетика с ее ограниченной методикой (отсутствие эксперимента!) браться за решение подобных вопросов?

На эти два законно поставленных вопроса можно, не смущаясь, ответить положительно, и дальнейшие страницы будут посвящены обоснованию этого ответа.

Но предварительно необходимо себе уяснить, что идеальным для решения упомянутых вопросов будет тот момент, когда нам хотя бы частично станет известным план строения человеческих хромосом (лучше всего подобный план разработан для Drosophila melanogaster, в меньшей степени – для кукурузы, гороха и некоторых других видов животных и растений). В последнем случае, определяя тот или иной характер наследования изучаемого признака, сопоставляя его с наследованием других признаков данной семьи, можно будет констатировать не только факт наследования, но и степень сцепления (или отталкивания) с другими признаками, на основании чего можно будет сказать, в какой хромосоме (и в каком пункте последней) ген данного признака локализован. Обычный ныне применяемый клинический диагноз (напр., сахарный диабет) станет явно недостаточным. Необходимо будет (и возможно будет) добавить, каким геном (изменением какой хромосомы и какой точки последней) заболевание это вызвано, какие другие гены (модификаторы) влияют на его проявление и насколько их фены подвержены воздействию внешних условий. И тогда нисколько не будет казаться удивительным, что данный случай диабета течет не так, как рядом находящийся другой, вызванный другим геном (или другим аллеломорфом того же), ибо априорно ясно, что фены двух различных генов при более детальном анализе должны различаться. Индивидуализация получит под собой твердую научную базу.

Но это музыка отдаленного будущего. Что мы можем по затронутым вопросам ответить сейчас? Весьма мало, но и это немногое вполне достаточно для утверждения, что путь, который генетика намечает для развития патологии, вполне правилен и сулит для последней выход из современного кризиса.

Будем держаться в дальнейшем тех же пунктов, которые мы выше наметили для решения проблемы индивидуализации. Что касается пункта первого (локализация генов в разных хромосомах), то для наполнения его конкретным содержанием в нашем распоряжении имеются пока следующие данные: 1) известно (на основании цитологических исследований), что у человека 24 пары хромосом и что, следовательно, естественно ожидать 24 группы сцепления признаков и 2) в отношении половых хромосом ( Х и Y человеческий организм устроен по типу XY для мужчин и XX для женщин. Каких-либо групп сцепления, которые позволяли бы дифференцировать между собою аутосомы, в нашем распоряжении пока не имеется. Но и эти весьма скудные данные позволяют уже делать некоторые весьма интересные заключения по интересующему нас вопросу.

В самом деле, на основании генетического анализа нетрудно и для человека доказать, сцеплен ли данный признак с полом (иначе говоря, локализован ли ген данного признака в Х- хромосоме) [330] или нет (в последнем случае, следовательно, ген признака локализован в одной из аутосом). И вот оказывается, что целый ряд болезней наследуется то как признак, сцепленный с полом, то как аутосомный. Первым примером подобного рода может явиться гемофилия. Установленный недавно факт наследования ее как признака, сцепленного с полом, сразу позволил отдифференцировать от нее ряд форм геморрагического диатеза, которые раньше неправильно описывались как гемофилия. В частности и нами совместно с Малковой описано одно заболевание, возникшее как новая мутация, похожее на гемофилию, но наследующееся как аутосомный доминантный признак [331] . Клиническое отличие от гемофилии легко, стало быть, объясняется в данном случае отличием биологическим (генетическим). То же касается дальтонизма: как известно, и его ген локализован в Х -хромосоме. Однако Тихвинский наблюдал в нашем Кабинете случай дальтонизма у женщины (при здоровом отце), который опять-таки приходится толковать как признак аутосомный. Подобные же факты констатированы в литературе по отношению к следующим заболеваниям:

1.  Близорукость. Согласно обширным данным Клаузена [332] эта аномалия наследуется как аутосомный рецессивный признак; но единичные случаи, описанные Уортом и Освальдом, говорят о возможности наследования, сцепленного с полом.

2.  Нистагм. Наследуется вообще как доминантно-аутосомный признак [Николь (Nicoll)] [333] и др., но Энгельгард (Engelhard) описал семью, наследование в которой опять-таки приходится трактовать как идущее по типу признака, сцепленного с полом. Клинические различия здесь также идут параллельно генетическим: в первом случае одновременно имело место дрожание головы, во втором оно отсутствовало.

3.  Микрофтальмия наследуется вообще как рецессивный аутосомный признак. Однако Аш (Asch) [334] описал семью, в трех поколениях которой наследование шло по типу рецессивного, сцепленного с полом, признака.

4.  Retinitis pigmentosa обычно наследуется как признак редессивно-аутосомный. Вместе с тем Нетльшипом (Nettleship) 3) описаны единичные случаи наследования по типам доминантно-аутосомному и рецессивному, сцепленному с полом.

5.  Реs varus наследуется по данным Фечера [335] , собранным на материале Тюбингенской хирургической клиники, как признак аутосомно-рецессивный, но в его же материале имеются отдельные родословные, иллюстрирующие, быть может, рецессивный, сцепленный с полом ход наследования.

6.  Прогрессивная мышечная атрофия наичаще наследуется как рецессивно-аутосомный признак. В этом случае заболевание является наиболее тяжелым. Гораздо реже имеет место доминантно-аутосомный характер наследования, и тогда течение заболевания является гораздо более легким (сюда, напр., относится случай Керера [336] ). Наконец, имеются, по-видимому, случаи наследования по типу рецессивного сцепленного с полом признака.

Все изложенное дает нам право для утверждения, что мы уже в настоящее время обладаем достаточным числом данных, иллюстрирующих вышеприведенное положение о возможности локализации генов «одних и тех же заболеваний» в разных хромосомах (поскольку пока идет речь о дифференциации между Х -хромосомой и остальными 23 аутосомами) и что в некоторых случаях уже сейчас может считаться доказанной зависимость от этого обстоятельства клинических различий.

Отметим попутно, что и в отношении Y -хромосомы, наименее изученной в генетике вообще, удалось у человека поставить вопрос о локализации в ней генов. Напомним, что так как Y -хромосома имеется только у мужчин (и у всех мужчин), то в случае локализации в ней гена некоторого признака, последний должен иметь место у всех мужчин данной семьи, и только у них (Сименс удачно называет подобный тип наследования «закрепленным за полом»). Такая аномалия у человека действительно обнаружена. Речь идет о синдактилии двух пальцев ног, следующих за большим: обычно эта аномалия наследуется как аутосомно-доминантный признак. Вместе с тем в литературе имеется описание случая [Касль (Castle)], наследование которого идет по типу сцепления с Y -хромосомой.

Но все сказанное относится к дифференциации половых хромосом от аутосом. Имеются ли у нас данные для иллюстрации факта различия фенотипического проявления болезни, обусловливаемого локализацией соответствующих генов в разных аутосомах? Четкого положительного ответа на этот вопрос дать пока нельзя потому, что нам до сих пор неизвестно ни одной группы аутосомного сцепления генов [337] . Имея, следовательно, два случая аутосомного заболевания, наследуемого однотипно, мы пока не в состоянии ответить на вопрос, вызваны ли они одним и тем же геном, или же здесь два разных гена, локализованные в разных хромосомах [338] . Но косвенные данные в пользу положительного ответа у нас имеются, и заключаются они, во-первых, в факте наличия целого ряда заболеваний, наследующихся то как аутосомно-доминантный, то как аутосомно-рецессивный признак. Эти данные потому являются «косвенными», что в подобных случаях мыслим и другой ответ – локализация двух генов в разных точках одной и той же хромосомы, что, однако, с точки зрения нас интересующего здесь вопроса о дифференциации внешнесходных патологических форм, дела не меняет. Примеры подобного рода уже приводились выше (retinitis pigmentosa, pes varus). Приведем еще некоторые, причем отметим как общее правило наблюдающийся факт более тяжелого течения рецессивных случаев и более легкого – доминантных [339] :

1.  Глухонемота. Наследуется вообще как рецессивный признак [340] . Особенно убедительной в этом отношении является работа Альбрехта (Albrecht) [341] . Но в той же работе приводятся 10 родословных, иллюстрирующих доминантный характер наследования этой аномалии. Напомним, кстати, о третьей форме глухонемоты – паратилической, являющейся следствием перенесенной инфекции (менингита, скарлатины, сифилиса и др.).

2.  Башенный череп часто бывает паратипическим, являясь следствием ненормальных условий внутриутробного развития. Особенно убедительны в этом отношении случаи двойней, где аномалия развивается лишь у одного из пары идентичных близнецов (подобные случаи неоднократно приходилось видеть и нам). Вместе с тем имеются в литературе довольно убедительные данные [342] , досказывающие генотипическую природу этой аномалии, причем опять-таки анализ этих родословных говорит в одних случаях о возможности доминантного, а в других – рецессивного наследования.

3.  Epidermolysis bullosa (pemphigus hereditarius) является очень тяжелым, граничащим с летальностью, аутосомно-рецессивным заболеванием. Вместе с тем известно много случаев доминантного наследования этого заболевания, протекающего при этом довольно легко.

4.  Гипоспадия . Здесь отношения те же: значительно более резко выраженный дефект в рецессивных случаях (встречающихся реже) и более легко в случаях доминантных.

5 и 6. Хондродистрофия и болезнь Фридрейха (Friedreich’a): сказанное в отношении пункта 4 распространяется и на эти заболевания.

Все приведенные примеры достаточно убедительно доказывают гетерогенность «нозологических единиц», необходимость их биологического расчленения – и в первую очередь по линии локализации болезненных зачатков в разных хромосомах.

Но сказанным отнюдь не исчерпываются возможности дифференциации, доставляемые генетическим анализом. Богатый материал для решения этого вопроса доставляют так называемые семейные типы «одного и того же» заболевания, т. е. такие болезни, наследование которых хотя и идет по одному типу, но которые в отдельных семьях проявляются несколько различно. Здесь опять-таки приходится различать между признаками, сцепленными с полом и аутосомными. В первом случае допустимы следующие толкования: 1) локализация генов в разных точках Х-хромосомы, 2) множественные аллеломорфы, 3) наличие генов-модификаторов и 4) влияние внешних условий. В случае же аутосомном мыслима еще, кроме того, 5-я возможность, о которой речь шла выше: локализация генов в разных хромосомах. Третье и четвертое толкования менее вероятны в тех случаях, где имеются сведения о сравнительно большом числе поколений данной семьи: возможность влияния генов-модификаторов отпадает в подобных случаях потому, что если эти модификаторы расположены не в той хромосоме, где сидит ген-возбудитель данной болезни, то при расщеплении в потомстве эти гены разойдутся, и «семейный тип» таким образом нарушится. В случае же расположения и модификаторов и основного гена в одной и той же хромосоме, то же явление произойдет вследствие кросинговера (перекреста и разрыва хромосом на участке между основным геном и модификатором) [343] .Что касается роли внешних условий, то вполне естественно, что чем больше членов семьи фигурирует в каждом конкретном случае, тем меньше становится возможность подобного рода толкования, ибо тем меньше вероятности, чтобы все члены одной семьи жили в идентичных условиях, к тому же отличных от идентичных же условий жизни всех членов другой семьи. Остаются, следовательно (поскольку речь идет о больших родословных), для случаев сцепленных с полом – первые две упомянутые возможности, а для аутосомных – три.

Перехожу к конкретному материалу, иллюстрирующему возможность биологического диференцирования болезней, базируясь на данных о «семейных» типах. Данные в отношении Х-хромосомы, естественно, крайне малочисленны. Но все же кое-что нам на эту тему известно. Интересные, напр., наблюдения имеются относительно дальтонизма. Как известно, существуют разные формы этой аномалии, причем наиболее известны – слепота на красный цвет (протанопия) и на зеленый цвет (дейтеранопия). И вот уже давно было высказано предположение Гольмгреном (Holmgren), что обе эти формы наследуются как таковые, без того, чтобы в одной и той же семье чередовались случаи того и другого рода. Предположение это частично подтверждено новейшими данными Вельфлит (W ölflin) [344] , наблюдавшего две семьи, в которых наследовалась слепота исключительно на зеленый цвет; аналогичный случай описан Дедерлейном (Döderlein) [345] . Есть, стало быть, достаточное основание говорить о том, что двум клиническим формам дальтонизма соответствуют и две биологические единицы, представляющие собою или два гена, расположенные в разных точках Х -хромосомы, или, как это полагает Ленц, мы имеем здесь явление множественного аллеломорфизма [346] .

Другим примером подобного рода является гемофилия. Недавно Шлессманом (Schloessmann) [347] опубликовано обширное исследование об этом заболевании, причем, между прочим, им отмечены «семейные типы» его. Различие между отдельными семьями в смысле течения этого заболевания сводится: а) к тяжести его – более легкое течение в одних случаях, более тяжелое, с большой наклонностью к внутренним кровоизлияниям в других, отсутствие кровоизлияний в суставы в третьих; в) к началу проявления его – более раннее в одних случаях, более позднее (до 12 лет) в других; с) к степени понижения свертываемости крови. Данные мои и Фрейденберг [348] не совсем подтверждают сообщение Шлессмана (все эти колебания иногда имеют место и в пределах одной и той же семьи), да и материал последнего не очень убедителен в этом отношении. В отличие поэтому от дальтонизма здесь придется искать других объяснений этому явлению. Вопрос этот нуждается в дальнейших исследованиях.

Вот все, что мы пока знаем в связи с затронутой проблемой в отношении генов, локализованных в Х -хромосоме. Что касается аутосом, то косвенный материал относительно их хотя и богаче в указанном направлении, но гораздо менее четок. Напомним некоторые факты:

1.  Туберкулез. Есть много оснований думать, что предрасположение к нему в разных случаях обусловлено не единым геном. За это говорит хотя бы то обстоятельство, что в разных семьях мы нередко наблюдаем предрасположение к туберкулезному поражению различных органов (легкие, почки, горло, кости). Лично мне пришлось наблюдать две семьи, ряд членов которых умирали в определенном возрасте от туберкулеза гортани. Наследование шло в обоих случаях по доминантному типу. Аналогичные наблюдения имеются и в литературе. Кречмер (Kretschmer), напр., описал двух сестер-близнецов, умерших 14 лет от туберкулеза почек. Сюда же относится наблюдение Бремерa (Brehmer) относительно возраста заболевания, одинакового у членов одной и той же семьи. Все эти данные не оставляют сомнения в гетерогенности предрасположения к туберкулезу.

2.  Артериосклероз. Есть наблюдения, говорящие о том, что в семьях имеется предрасположение к преимущественному поражению различных органов – мозга, почек, сердца. Вопрос этот нельзя еще считать выясненным, но самая постановка его вполне законна.

3.  Язва желудка. По этому поводу интересно отметить работу Гуди (Huddy), обнаружившего, что место расположения язвы (желудок, двенадцатиперстная кишка) большей частью идентично у членов одной и той же семьи.

4.  Зоб. Интересным, хотя и спорным, является исследование К.Бауэра, который наблюдал различную тяжесть этого заболевания в разных семьях [349] .

Число подобных примеров можно бы значительно увеличить, но в этом вряд ли есть надобность. И сказанного вполне достаточно для утверждения, что многие так называемые «нозологические единицы» биологически отнюдь не представляют собою нечто единое и что дифференциация их должна идти, в частности, и по линии внутрихромосомных отношений (разные точки одной и той же хромосомы) и даже «внутригенных» (множественные аллеломорфы).

Нам остается ответить на две последние из намеченных выше возможностей толкования особенностей течения заболевания, а именно – на вопрос о роли генов-модификаторов и внешней среды. Но по этому вопросу каждый наблюдательный врач имеет такой большой личный опыт, что вряд ли здесь нужны специальные примеры. Речь идет о постоянно наблюдающихся фактах различного течения какого-либо заболевания в пределах данной семьи или, короче говоря, – о «внутрисемейных различиях». Они иногда бывают очень значительны и требуют в каждом отдельном случае детального анализа. Но анализ этот возможен, и помимо упомянутых двух предположений может иногда фигурировать и третье – вариация проявления гена во вне, без каких-либо специфических на него воздействий каких-либо внутренних или внешних агентов. Примером подобного рода является у Drosophila melanogaster ген tetraptera (четырехкрылость): его фенотипическое проявление у отдельных особей довольно сильно варьирует. В патологии таких явлений очень много. Сюда, между прочим, относится явление «проскока», когда какой-либо доминантный признак отсутствует у кого-либо из членов семьи (или выражен лишь очень слабо), при наличии его у потомков последнего (явление, часто наблюдающееся, напр., при полидактилии, синдактилии и др.).

Сказанным мы подходим к проблеме так наз. «forme fruste» болезней, т. е. к вопросу о слабо выраженных (иногда зачаточных) случаях какого-либо генотипического заболевания. Еще до сих пор приходится иногда слышать представление о них, как о «начальных» формах болезни. Наивность такого трактования вряд ли нуждается в особых доказательствах. И генетика доставляет большие возможности для трактования подобных случаев. Они сводятся к: 1) колебанию проявления доминантного признака во вне, 2) влиянию генов-модификаторов, 3) влиянию внешних условий, 4) слабому проявлению рецессивного признака в гетерозиготном состоянии и 5) в случаях полимерии – к наличию у данного индивидуума не всех генов, необходимых для полного выявления признака (примеры подобного рода, по-видимому, особенно часто встречаются в психиатрии).

Подводя итог сказанному, вернемся к вышецитированному мнению Гольдшейдера. Верно ли, что мы никогда не поймем индивидуальных особенностей течения какого-либо заболевания? Приведенный материал достаточно ясно доказывает, что для такого пессимистического вывода не только нет никаких оснований, но что мы уже сейчас обладаем достаточным числом средств, чтобы эти «индивидуальные особенности» объяснять. Одно, конечно, несомненно: если продолжать идти по прежнему пути, если продолжать эмпирически объединять воедино разные биологические феномены лишь на основании внешнего их сходства (пусть даже полного), то в таком случае мы действительно никогда не поймем различий, имеющихся в пределах этого сходства. Гораздо, однако, правильнее не просто мечтать о «биологических проблемах», а уметь использовать те конкретные факты, которые биология уже доставляет.

В истории каждой науки имеются периоды бурного роста, сменяющиеся временами застоя, а иногда и упадка. Последний наступает тогда, когда тот запас идей, которым жила и развивалась предыдущая эпоха, уже исчерпана и не может служить больше путеводной звездой для новых конкретных исследований. Еще хуже дело обстоит в том случае, когда новые факты противоречат старым теориям.

Тогда кризис неизбежен. Этот кризис всегда порождает пессимизм у одних, идеалистические и агностические теории у других, мечтательное пустословие – у третьих. Но не им суждено вывести науку из тупика. И лишь той теории, которая сумеет «пахать поглубже», которая сумеет, использовав все то ценное, что накоплено старым опытом, воздвигнуть новую базу для дальнейших исследований – лишь ей суждено блестящее будущее.

Сказанное относится и к патологии. Не впервые и она в тупике. Довирховские «кразы» и «дискразии» ее в свое время к этому привели. Заслуга Вирхова и его предшественников (Морганьи) заключалась в том, что ими была предложена новая теория строения организма – анатомического и гистологического. Тогда пресловутые «смешения соков» исчезли как дым. Перед патологией открылись новые перспективы – построить анатомический и гистологический фундамент под каждую патологическую форму. И этот фундамент, иллюстрирующий некоторую форму строения того или иного заболевания, многочисленными и кропотливыми трудами многих патологов для подавляющего большинства случаев построен. Дальше идти только этим путем невозможно, ибо, во-первых, почти все основное, доступное гистологическому анализу, изучено, а во-вторых (и главное), накопилось достаточное число фактов, доказывающих, что в пределах анатомо-гистологического тождества имеются глубокие биологические различия и что нет, стало быть, никакой уверенности в том, что обработанные таким путем два идентичных случая действительно тождественны (даже при одновременной идентичности клинической). И мы стоим снова перед кризисом. «Два больших переворота последнего пятидесятилетия, которые совершила патологическая анатомия и бактериологическое толкование болезней, привели нас, несмотря на блестящие завоевания и успехи, в тупик» (Зауэрбах). И растерянные, многие зовут обратно к дискразиям, готовые охотно ликвидировать то ценное, что накоплено благодаря Вирхову (Ашнер и др.).

Генетика идет на помощь этому кризису. По удачному определению Серебровского [350] , она также является наукой о строении организма, строении своеобразном – из хромосом и генов. И как видно из всего вышеизложенного, анализу, диференциации подобного типа строения поддаются и те случаи, которые анатомически и гистологически кажутся идентичными. Энергичная разработка всего патологического материала с точки зрения такого типа строения – благодарная задача, очевидно, не одного поколения врачей.

То же относится и к другому краху – к вопросу о «бактериологическом толковании болезней». На смену такому толкованию, оказавшемуся в одной части случаев грубо ошибочным, а в другой (напр., туберкулез) явно недостаточным, но с учетом всех его достижений – генетика доставляет богатейшие возможности для искания этиологии.

И в заключение несколько слов о том, к сожалению, довольно распространенном мнений, будто генетика противоречит основам социально-профилактического направления советской медицины. Более или менее вдумчивый анализ всех приведенных выше фактов должен показать, что такое мнение не только ни на чем не основано, но что именно генетика способствует подведению научного фундамента под профилактическую систему. В самом деле, выше мы произвели довольно, правда, грубое деление всех патологических форм на три основные группы: 1) паратипические, 2) генотипические и 3) смешанные. Уже из этого деления явствует, что первая группа болезней подлежит целиком ведению социально-профилактической медицины. То же, по сути дела, приходится сказать и о группе третьей, поскольку трудно надеяться на большие успехи практической евгеники в ближайшие годы. Да и при наличии последних – мероприятия здравоохранения должны были бы идти как по линии улучшения генотипа, так и по линии защиты последнего от неблагоприятных внешних воздействий. В отношении этих двух групп роль генетики заключается в том, что она способствует выяснению соотносительной роли генотипа и паратипических наслоений в каждом отдельном случае, указывая тем самым путь к устранению последних. Что же касается второй группы, то заслуга генетики перед практической медициной заключается уже в том, что она предохраняет последнюю от опасных иллюзий: само собою разумеется, что не путем улучшения условий труда и быта удастся ликвидировать мутационный процесс. Столь же, однако, ясно, что лишь социалистическому обществу по плечу такие евфенические мероприятия, которые дадут возможность наилучшего развития всем хорошим задаткам генотипа. Режим же капиталистической эксплоатации неизбежно приводит к гибели и ценнейший геноматериал.

Вообще же необходимо признать, что проблема евгеники в социалистическом обществе никем до сих пор серьезно еще не ставилась (статья А. С. Серебровского [351] является в этом смысле первый попыткой). Но уже сейчас есть основания утверждать, что будущее и в этом смысле сулит нам грандиозные и увлекательные перспективы.

Человек как генетический объект и изучение близнецов как метод антропогенетики{30} С. Г. Левит

I. Человек как объект генетики

Антропогенетику иногда совершенно неправильно отождествляют с евгеникой. Но и среди тех авторов, которые содержание этих областей довольно ясно различают, приходится встречаться с мнением, что генетика человека может претендовать исключительно лишь на прикладную роль, базируясь в своих построениях на теоретических предпосылках, установленных генетикой экспериментальной.

Такое мнение становится теперь с каждым днем все более устарелым. Нет сомнения, что отдельные виды растений и животных требуют своей частной главы генетики, совершенно необходимой в первую очередь для прикладных целей (изучение наследственных элементов вида, способов их наследования, географического их распространения и др.). Столь же, однако, несомненно, что эти частные закономерности, обнаруживаемые при изучении того или иного вида, сплошь и рядом входят составной частью и в основы общей генетики. Действительно, изучение почти каждого вида растений и животных вносит элементы нового в основные теоретические положения генетики, обогащает их, а иногда заставляет под новым углом зрения пересмотреть старые, уже установившиеся положения. Достаточно указать на генетику пола и различные объяснения при толковании признаков, сцепленных с полом, напр. у птиц и насекомых. Генетика так наз. «количественных» признаков разработана гл. обр. на грызунах и злаках. Изучение дурмана внесло много нового в понимание мутационного процесса (хромосомные аберрации), генетика Lebistes помогла кое-что выяснить в отношении Y -хромосомы и т. д.

Является ли в этом смысле человек исключением? Должна ли антропогенетика исключительно питаться данными, добытыми на других объектах, или же ее материалы, истолкованные при помощи достижений общей генетики, могут и должны, в свою очередь, оплодотворять последнюю? Наиболее распространенным является именно взгляд на антропогенетику как на науку только «питаемую», но не могущую стать «питающей». К тому же принято обычно думать, что даже распространение на человека успехов общей генетики до крайности затруднено, если не невозможно. В качестве трудностей приводятся при этом обычно невозможность применять к человеку экспериментальное скрещивание, редкая смена поколений и малая его размножаемость. Все это безусловно верно; но при этом упускается из виду, что антропогенетика наряду с ее минусами имеет и большие плюсы, могущие способствовать как постановке ряда новых теоретических проблем генетики, так и содействовать накоплению многих новых фактов, необходимых для изучения других генетических объектов.

В качестве таких плюсов можно привести, во-первых, факт почти полного отсутствия естественного отбора у человека. Это обстоятельство приводит к накоплению в популяции человека огромного числа менделирующих признаков, которые при наличии естественного отбора безусловно были бы отметены. Следствием этого является тот факт, что мы почти в каждой родословной имеем значительное число патологических признаков, аналогии которым нет не только у диких животных, но даже у домашних. Этим же объясняется и то обстоятельство, что при мало-мальски углубленном изучении генетики какого-либо признака человека мы тут же сталкиваемся с такими проблемами, которые, далеко выходя из узких рамок менделизма, лишь недавно получили надлежащее истолкование и то только на таком хорошо изученном объекте, как Drosophila melanogaster. Сюда, напр., относятся вопросы о сцеплении генов, о летальности гена в гомозиготном состоянии (гемофилия), о локализации гена в Y -хромосоме (синдактилия), о селективном оплодотворении, о «нерасхождении» хромосом (nondisjunction), о сцеплении Х -хромосом, о множественных аллеломорфах и даже о ступенчатом аллеломорфизме, касающемся глубокого и совершенно нового вопроса генетики – о строении гена. Мы еще совершенно не знаем тех патологических уклонений, которые имеют место в хромосомном комплексе человека, но тот же факт отсутствия естественного отбора позволяет нам высказать предположение, что будущее и в этом отношении сулит интересные перспективы.

Второе огромное преимущество, которое имеет антропогенетика, заключается в возможности относительно точно изучать генетику психических особенностей, главным образом – психических аномалий. И если в отношении других видов животных эти проблемы теоретически ставить и возможно (хотя надо заранее предполагать, что подобное изучение уже потому одному представит меньший интерес, что у животных имеются лишь зачатки психики), то все же нет никакого сомнения в том, что на должной научной высоте эти проблемы смогут быть разрешены (а отчасти уже разрешаются) лишь при использовании в качестве объекта человека.

Третьим преимуществом антропогенетики является факт гораздо большей изученности физиологии и морфологии (включая и гистологию) человека, чем какого бы то ни было другого животного. Этим, во-первых, объясняется то обстоятельство, что в то время как число изученных генов у домашних животных исчисляется единицами и, во всяком случае, не превышает 2–3 десятков, мы уже сейчас (при почти полной индифферентности врачей к вопросам генетики) обладаем таким запасом генотипических признаков человека, что в этом отношении человек может, пожалуй, конкурировать с знаменитой плодовой мушкой. Изученность человека имеет далее огромное значение с точки зрения генетической дифференциации признаков. Как известно, генетика выставила блестяще подтвердившееся положение, заключающееся в том, что даже идеальное фенотипическое сходство признаков двух особей не гарантирует их генотипической идентичности. Положение это на быстро размножающихся объектах не трудно в каждом конкретном случае проверить экспериментально (возврат к дикому типу при скрещивании двух особей с фенотипически сходными, но генотипически различными признаками). Этого нельзя, однако, сказать про тех животных, которые размножаются медленно: в виду сложности требующихся иногда для достижения этой цели экспериментов, последние делаются фактически недостижимыми. И тут детальная физиологическая и гистологическая изученность объекта оказывает нам неоценимые услуги, ибо эта изученность подсказывает исследователю некоторые различия интересующего его признака, причем эти различия могут быть столь тонки, что при недостаточном знании объекта легко могут быть просмотрены. Взятые же как база для генетического анализа, эти различия могут получить подтверждение со стороны этого анализа, и таким образом дифференциация признака в значительной мере облегчается.

Но этого мало. Основательное знакомство с физиологией объекта подсказывает и пути искания механики развития признака, его феногенеза. В этом смысле антропогенетика может оказать большие услуги новой области биологии – феногенетике, ибо зная физиологию каких-либо особенностей организма, мы, пользуясь методами трансплантации или эксплантации соответствующих органов и наблюдая поведение последних (возврат к «дикому» типу или сохранение соответствующей особенности) вне связи с тем организмом, у которого они взяты, можем решать упомянутые выше проблемы. Если, напр., взять диабет, то мы в настоящее время знаем не только генотипическую природу его (кстати сказать, эту сторону мы еще знаем сравнительно мало), но все предыдущее развитие физиологии и патологии указывает нам и на механизм реализации соответствующего гена. Ибо все то, что мы знаем о физиологии диабета, заставляет в первую очередь искать реализации обусловливающих его факторов на территории поджелудочной железы. Возможно, конечно, что не все случаи диабета имеют именно подобный механизм развития, но все же в нашем распоряжении имеются опорные пункты для искания этого механизма. Особенно большие услуги может в этом отношении оказать кожа человека, пригодная для этих целей, во-первых, благодаря легкости эксплантации, а во-вторых, благодаря обилию в ней мутационных изменений. И если проблема осуществления признаков является в настоящее время одной из узловых как для биологии в целом, так и для генетики в частности, то нет никакого сомнения в том, что человек как объект исследования в этом направлении займет далеко не последнее место.

Следующее преимущество антропогенетики заключается в тех возможностях, которыми она обладает для изучения новой главы биологии – геногеографии, находящейся пока в самом начале своего развития. Но уже сейчас нет никакого сомнения в том, что изучение этого отдела биологии значительно обогатит и уточнит наши представления в области эволюционного учения, в антропологии и в др. областях. И в этом смысле человек является также весьма выгодным объектом. Здесь, во-первых, также сказывается положительное значение отсутствия естественного отбора, о котором шла речь выше. Если признак, возникший у животного мутационным путем, имеет много шансов быть элиминированным в порядке отбора, то в человеческой популяции (в несколько меньшей степени это можно сказать про домашних животных) сохранение признака и дальнейшее его диффундирование в значительной мере облегчено. Это создает большие возможности как для искания закономерностей самой этой диффузии, так и, базируясь на ней, восстанавливать историю смешения и, наоборот, дифференцирования отдельных популяций. Во-вторых, положительное значение имеет в этом смысле всеобщий интерес, проявляемый к изучению природы человека, каковое ведется решительно во всех странах. Стоило, напр., открыть пару хороших генов (групп крови), как немедленно чуть ли началась не повсюду обширная исследовательская работа, давшая очень много ценных материалов как в отношении выяснения происхождения рас человека так и дальнейшего их расселения, смешения и пр. На очереди подобная же работа с генами дальтонизма [352] .

Мы не будем останавливаться на других менее существенных преимуществах, которыми обладает человек, как генетический объект, в сравнении с другими видами животных. Но на одном из них следует остановиться более детально – это на вопросе о тех возможностях, которые доставляет изучение близнечества. Последнее еще очень мало изучено у животных (если не считать так наз. полиэмбрионии у южноамериканских броненосцев и некоторых паразитических ос). Изучать же это явление на домашних животных в высшей степени затруднительно. Совсем не то у человека. Будучи у человека сравнительно частым явлением (по разным данным, от 1/60 до 1/100 всех родов являются двуплодными), близнечество дает большие возможности для изучения самых разнообразных проблем как самой генетики, так и других биологических наук. Огромное преимущество этого метода заключается раньше всего в том, что в однояйцевых близнецах мы имеем дело с генотипически совершенно идентичным материалом (биотипом Иогансена), аналогичным тому, который наблюдается у самоопыляющихся растений и в явлениях т. н. клона (у гидры, простейших и дафний). Это обстоятельство имеет огромное значение, выходящее далеко за пределы антропогенетики и позволяющее последней содействовать решению ряда проблем из других дисциплин.

II. Преимущества близнецового метода

Коснемся вкратце тех преимуществ, которые имеет метод изучения близнецов в сравнении с другими методами антропогенетики (генеалогическим и статистическим) и тех перспектив, которые сулит широкое его применение. В первую очередь следует остановиться на полимерных признаках. Точно изученного мы здесь, правда, знаем у человека немного, и с уверенностью сюда могут быть пока отнесены лишь некоторые количественные признаки (напр., рост, цвет волос и глаз), а также единичные психические болезни (шизофрения, циркулярный психоз), но и здесь мы еще находимся в самом начале изучения проблем. Однако совершенно ясно, что доказать наследственную природу этих признаков, а также степень их изменчивости под влиянием среды представляется почти невозможным одним лишь генеалогическим методом (расщепление соответствующего набора генов в потомстве и кажущаяся таким образом его ненаследуемость). Этим, быть может, и объясняется то обстоятельство, что мы знаем так мало точного о полимерных признаках человека. А между тем более или менее солидное накопление близнецового материала позволило бы без большого труда решать подобные вопросы (о степени гено– или фенотипической обусловленности того или иного полимерного признака).

Непосредственно к сказанному примыкает вопрос об изучении генетики тех признаков, генеалогические сведения о которых собирать невозможно потому, что пробанд обычно не осведомлен в этом отношении о своих родственниках. Сюда относится много нормальных и патологических особенностей зубов, кожи и др. В отношении этих признаков роль близнецового метода огромна. Таким, напр., способом удалось установить некоторую степень наследственной обусловленности рахита, ряда заболеваний зубов и др. То же следует сказать относительно признаков, проявляющихся лишь в определенном возрасте (напр., в детском). Таким, напр., образом Сименс установил наследственную обусловленность keratosis pilaris.

Большое значение получает, далее, метод изучения близнецов для суждения по вопросу о фенотипически изменчивых признаках. Изменчивость эта может быть обусловлена либо влиянием внешних условий, либо факторами генотипическими (специфические гены-модификаторы или влияние всей генотипической среды). Решать эти вопросы иногда крайне важно, а между тем генеалогический метод мало чем может в данном случае помочь. Наблюдая же однояйцевых и двуяйцевых близнецов, живущих как в одинаковых, так и (что особенно важно в отношении однояйцевых) в разных условиях, не трудно ответить на эти вопросы с достаточной степенью достоверности.

Сказанным мы подходим к вопросу о роли близнецового метода как одного из подсобных при любом генетическом анализе. Как уже указывалось выше, антропогенетика обладает, помимо него, методами генеалогическим и статистическим (последний разработан очень мало). Каждый из этих методов в отдельности имеет свои плюсы и свои минусы, и, пользуясь изолированно одним из них, легко впасть в ошибку. Поэтому там, где это только представляется возможным, исследование необходимо производить всеми методами, так как в случае совпадения получающихся при их помощи ответов мы приобретаем большую уверенность в правильности наших выводов. Иногда же дополнение какого-либо генетического исследования методом близнецовым становится совершенно необходимым. Помимо изменчивых признаков, о которых речь шла выше, это касается признаков, весьма часто встречающихся в популяции. Генетический анализ последних по отдельной родословной совершенно невозможен, ибо случайное наличие многих носителей одного и того же признака в какой-либо генеалогии может дать повод, с одной стороны, для утверждения наличия генотипической природы признака там, где он на самом деле обусловлен внешними факторами, а с другой стороны, для ошибочного суждения о характере его наследования. Но и при наличии многих родословных генетический анализ очень часто встречающихся в популяции признаков крайне затруднен и более или менее совершенных способов его применения и производства в нашем распоряжении пока не имеется.

Как на пример можно сослаться на caries зубов, поражающий чуть ли не поголовно все население. Не говоря уже о трудности собирания генеалогических данных по этому вопросу (из-за неосведомленности пробандов о наличии или отсутствии этого заболевания в их семье), генетический анализ уже собранных родословных представлял бы непреодолимые препятствия. И метод изучения близнецов является в таких случаях пока единственным для решения вопроса о гено– или фенотипической природе признака. Между прочим, исследование Сименса и Гунольда (Hunold), обнаруживших у однояйцевых близнецов не бoльшую корреляцию в отношении этого заболевания, чем у двуяйцевых, позволило предположить, что роль генотипа в образовании этого признака фактически равна нулю. Еще более убедительным является аналогичный же вывод Сименса в отношении леворукости, генотипическая обусловленность которой считалась на основании генеалогических и статистических данных общепризнанной. Опираясь же на исследования близнецов, Сименс ясно показывает ненаследственную природу этой аномалии. Имеющиеся же в литературе (и свои собственные) генеалогии, рисующие якобы наследственный характер леворукости, Сименс резонно объясняет случайным совпадением этого признака (встречающегося, по его данным, у 5 % взрослых и у 10 % детей) у многих членов одной и той же семьи. В таком же, наконец, положении находится и вопрос о гнойном отите. И в отношении этого заболевания имеются в литературе генеалогические данные, рисующие якобы генотипическую обусловленность предрасположения к нему. Материал же, добытый при изучении близнецов, с несомненностью указывает на практически нулевое в этом случае значение генотипа [353] .

Наконец чрезвычайно важна роль близнецового метода при изучении характера реакции организма в ответ на внешнее воздействие. В первую очередь это касается многих вопросов патологии и может быть хорошо иллюстрировано на вопросе об инфекционных болезнях. Неодинаковая реакции разных людей при встрече с инфекционным началом (как в смысле того, происходит ли при этом заболевание или нет, так и в смысле особенностей течения заболевания, если таковое произойдет) общеизвестна. Но почти неизвестным и совершенно пока не изученным остается вопрос о причинах этого различия. В единичных случаях (корь, скарлатина) может, по-видимому, идти речь о генах, обусловливающих это различное реагирование. Иначе говоря, мыслимо говорить, напр., о гене, обусловливающем повышенную восприимчивость или, наоборот, невосприимчивость к той или иной инфекции, о гене, препятствующем выработке антител (напр., при кори) и т. п. Правда, и в этих случаях действие гена не мыслится совершенно независящим от всего остального генотипа. Целое (генотип) безусловно оказывает влияние на снятые в нем части (гены). И когда тем не менее говорят о гене какого-либо признака, resp. реакции, то под этим обычно подразумевают, что роль всего остального генотипа в рассматриваемом случае фактически учесть невозможно. Но все же подобное явление имеет место лишь в единичных случаях. Как правило же, индивидуальность реакции при встрече микроорганизма с макроорганизмом определяется всем генотипом последнего, вернее сказать, – всем его фенотипом. Какова при этом роль наследственной субстанции, с одной стороны, и внешних условий с другой, нам пока еще очень мало известно. Генеалогический же метод в этом кардинальной важности вопросе совсем пасует; а тому немногому, что нам пока на эту тему известно, мы обязаны исключительно данным, добытым при изучении близнецов [354] .

Вместе с тем благодаря этому методу генетике удается связаться с другими науками (в первую очередь с физиологией), помогая им с новой точки зрения подойти к решению ряда существенных проблем. Здесь со всей очевидностью сказывается преимущество работы с генотипически идентичным материалом, со своего рода «чистой линией». Печатаемая в этом сборнике работа И. Кабакова об исследовании электрокардиограмм у близнецов является хорошей тому иллюстрацией. С новой точки зрения ставится здесь вопрос о причинах, обусловливающих те или иные индивидуальные особенности электродвижущей силы сердца.

Подобного рода исследование является лишь прелюдией к дальнейшему использованию близнецового метода различными отделами прикладной физиологии. В самом деле, такие кардинальной важности проблемы, как воспитание, психотехника, питание и ряд других, могут в некоторой своей части быть продвинуты вперед путем применения этого метода. В первую очередь надлежит при этом поставить вопрос о соотносительной роли в соответствующей реакции организма генотипа и среды и о тех воздействиях, которые требуется применить для получения желательного эффекта. Решать эти вопросы к тому же не представляет особенного труда: ставя однояйцевые пары в различные внешние условия с одной стороны, а с другой – наблюдая, как однояйцевые так и двуяцевые пары в одинаковых условиях среды, можно ожидать достаточно точных ответов на заданные исследователем вопросы.

Поясним сказанное некоторыми примерами:

Пример I. Одним из больных вопросов нашей школы является вопрос об «отсталом» ребенке. Выяснить причины этой отсталости является очень важным, поскольку характер педагогических мероприятий будет различен в зависимости от того, является ли конкретный случай отсталости генотипическим или обусловленным средой. По указанным уже выше соображениям, метод генеалогический может сравнительно мало помочь при решении этого вопроса. Гораздо больше данных можно получить методом близнецовым.

Пример II. Касается проблемы тестов в психотехнике. С точки зрения своих классовых целей буржуазия мало интересуется вопросом о том, регистрирует ли соответствующий тест природную одаренность или приобретенный опыт испытуемого. Скорее даже наоборот: она заинтересована в том, чтобы это различие затушевать. Ибо, пользуясь тестами, регистрирующими приобретенные знания испытуемого и трактуя полученные результаты как якобы указывающие на степень одаренности, она, в частности, этим путем «доказывает» природную отсталость пролетариата в сравнении с буржуазией, а также цветных рас в сравнении с белой. Пользуясь же близнецовым методом, нетрудно дифференциацию тестов в указанном направлении проводить [355] .

Пример III. Касается испытания педагогических приемов: обучая какому-либо предмету или навыку разными способами партнеров однояйцевой пары, нетрудно сделать вывод о преимуществах того или иного способа педагогического воздействия.

Число таких примеров нетрудно увеличить. Ясно вместе с тем и то преимущество, которым в одном отношении обладает способ изучения близнецов в сравнении с так называемым массовым экспериментом, когда некоторым воздействиям подвергается большое количество людей, resp. животных свободно живущей популяции; в последнем случае мы естественно получаем различную реакцию каждой из подвергающихся воздействию особей. И лишь в том случае, если совокупность особей, подвергшихся воздействию, напр. А , дает совершенно ясный, качественно отличный результат в сравнении с той совокупностью, которая подвергалась воздействию В, соответствующий вывод сделать нетрудно. Впрочем, и здесь следует оговориться: если, напр., первая совокупность отличается в смысле своего географического и исторического происхождения от второй, то упомянутый различный результат в ответ на разное внешнее воздействие может иметь место не столько в силу неидентичности последнего, сколько в силу различий генотипа, которым обладают соответствующие две совокупности. На практике так оно иногда и бывает. Нужно, например, выяснить влияние профессии на те или иные функции организма. Если для этой цели берут две профессиональные группы и исследуют их без учета того, откуда эти группы происходят, то упомянутая выше ошибка легко может иметь место. Совсем другое получается при применении метода изучения близнецов: в этом случае исследователь может не обращать никакого внимания на роль генотипа (так как последний у однояйцевых близнецов идентичен).

Еще хуже обстоит дело при вышеупомянутом массовом обследовании, если различие результатов внешних воздействий над двумя совокупностями не столь разительно, если оно, напр., лишь количественное, а не качественное. В последнем случае возможное число источников ошибок, естественно, значительно возрастает. И здесь роль близнецового метода еще больше: ибо, как бы, напр., ни было мало различие между двумя однояйцевыми близнецами, из которых один подвергался, а другой не подвергался какому-либо воздействию – если только это различие систематически повторяется у каждой пары, – достоверность полученного результата не подлежит никакому сомнению. Поэтому там, где только это представляется возможным, желательно вышеупомянутое массовое исследование дополнить исследованием близнецов.

Все сказанное приводит нас к вопросу о возможности использования близнецовых исследований с точки зрения актуальных задач социалистического строительства. Наша революция открыла огромные возможности для новых творческих форм воспитания ребенка. Она создала невиданные до сих пор перспективы рационализации и оздоровления человеческого труда; повседневно выдвигаются новые проблемы питания – применительно к различным условиям труда и быта, а иногда и к новым, до сих пор не применявшимся, продуктам. Все эти проблемы приобрели новый характер и сделались особо актуальными в реконструктивный период нашего строительства. С лихорадочной быстротой мы сдаем в архив старые навыки, старые формы воспитания, труда, отдыха, жилища, просвещения и пр. От биологических и медицинских дисциплин требуется при этом в минимальный срок дать ответы на вопросы о том, какие из выдвигаемых культурной революцией мероприятий являются наиболее рациональными как с точки зрения здоровья трудящихся, так – в соответствующих случаях – и с точки зрения их эффективности. Мы должны и можем требовать от представителей каждой конкретной науки максимальной мобилизации всей науки для участия в великой социалистической стройке.

Из вышеизложенного следует, что и генетика (в частности, выдвинутый последней близнецовый метод) может наряду с другими дисциплинами с успехом быть использована при решении ряда существенных проблем.

III.

Против буржуазных извращений

Однако чем заманчивее те перспективы, которые сулит нам использование каких-либо достижений естествознания, тем больше методологической выдержанности и марксистской настороженности требуется с нашей стороны при их истолковании и практическом применении. Исключения в этом смысле не составляет и генетика (в особенности антропогенетика). И среди ее представителей мы встречаем (даже больше, чем среди других специальностей) реакционные идеалистические и механические теории, требующие беспощадной марксистской критики [356] . И даже такой, казалось бы сугубо конкретный, метод, как исследование близнецов, используется буржуазией для своих классовых целей. Подмена социальных закономерностей биологическими – этот излюбленный способ буржуазной фальсификации достижений биологии – имеет место и в данном случае.

Хорошим примером в этом отношении является книга известного мюнхенского психиатра И. Ланге «Verbrechen als Schicksal» [357] . Автор изучил историю жизни 30 пар близнецов-преступников, в том числе 13 однояйцевых и 17 двуяйцевых. В качестве критерия сходства и различия соответствующих пар автор берет факт наказания их судом. В этом смысле 10 пар однояйцевых обнаружили сходство, а 3 – различие, в то время как из двуяйцевых сходство обнаружили лишь 2 пары, а различие – 15. Автор на основании этого приходит к выводу о биологической обусловленности наклонности к преступности. «Особенности личности (Artung), приводящие к социальной неустойчивости (автор при этом имеет в виду преступность. – С. Л. ), являются функцией генотипа» [358] . Правда, автор некоторое значение отводит и социальной среде, но самое нелепое заключается при этом в том, что и факт принадлежности к тому или иному классу автор считает генотипически обусловленным. «Среда (окружающая данного преступника. – С. Л.) также в значительной степени обусловлена природой человека…» «Ни в одном случае (курсив автора. – С. Л. ), ни один близнец не обнаружил задатков, которые бы толкали его на уход из той социальной группы, в которой находится его партнер» [359] . Общий вывод из всей реакционной концепции автора напрашивается, естественно, сам собою: в евгенике, в мероприятиях по предотвращению рождения лиц с «активными криминальными задатками» он видит выход в борьбе с преступностью.

Мы оставляем здесь в стороне возражения, которые могут быть сделаны автору по линии конкретной (в частности, напр., сваливание в одну кучу «преступников» – воров, с одной стороны, и лиц с сексуальными аномалиями – с другой), а также разбор понятий преступления вообще и уголовного преступления в частности, в отношении которых автор стоит на точке зрения обычного буржуа, защищающего неприкосновенность частной собственности. Нас здесь в первую очередь интересует методологическая сторона вопроса. Мы имеем в данном случае возрождение на более высокой основе реакционного ломброзианства [360] , на более высокой потому, что на сей раз для доказательства реакционных идей привлечены точные методы современной генетики.

В чем же основная ошибка всех выводов автора? В попытке решения чисто социальной проблемы методами биологическими. Какой вывод имел право делать автор из своего, в частностях небезынтересного, исследования? Этот вывод должен был бы в лучшем случае гласить, что некоторые категории преступников отличаются некоторыми биологическими особенностями, генотипически обусловленными (и, само собой разумеется, ни в какой мере для преступности не специфичными). Но и для такого вывода у Ланге нет достаточных данных – и вот почему: автор, как это принято для обычных соматических признаков, сравнивал одно– и двуяйцевые пары. Между тем имеется много наблюдений, говорящих в пользу того, что однояйцевые партнеры гораздо более дружны между собою, чем двуяйцевые. Поэтому в качестве контроля следовало бы взять не только двуяйцевые пары, но и пары людей хотя и не родственных между собою, но живущих в тесной дружбе. Мы думаем, что этот момент может снять биологическую сторону вопроса (о большем сходстве однояйцевых, чем двуяйцевых пар), а в таком случае все выводы автора оказываются построенными на песке. Вместе с тем возникает вопрос: являются ли указанные выше биологические особенности специфичными именно для преступников? Иначе говоря, имеется ли специальный ген или комплекс генов, обусловливающих специфическую склонность к преступности и проявляющихся лишь при наличии соответствующих социальных условий? Вопрос этот следует безусловно расчленить. В отношении отдельных сексуальных преступников некоторые данные позволяют на этот вопрос дать ответ положительный. Совсем по иному ставится этот вопрос в отношении, напр., воров, по поводу которых на вышепоставленный вопрос, имеется ли специальный ген, предрасполагающий к преступлениям, можно со всей категоричностью ответить отрицательно. Ибо не подлежит сомнению, что если одни социальные воздействия делают некоторого человека уголовным преступником, то другие влияния, другая социальная среда могут сделать того же человека чем-либо отличающимся в положительном смысле (изобретателем, организатором, работником искусств и т. п.). И если до сих пор не потеряли своей ценности слова Лафарга, сказанные по адресу ломброзианцев и гласящие, что «со временем, чтобы иллюстрировать убогость буржуазной философии, будут цитировать современных криминалистов» [361] , то это в одинаковой мере относится и к цитированному генетику-психиатру.

IV. Изучение близнецов в Медико-биологическом институте

Медико-биологический институт поставил себе целью в качестве одной из своих задач всестороннее развитие близнецового метода. В отличие от всех других производившихся до сего времени исследований над близнецами, имевших почти исключительно эпизодический характер и служивших лишь для ответа на некоторые частные вопросы, работа над близнецами в Медико-биологическом институте ставится как длительная, вернее, – без каких-либо конечных сроков. Имеется в виду проследить жизнь каждой пары близнецов от момента рождения и до смерти. Вместе с тем это изучение ведется не на какой-либо изолированной системе органов, а на всех доступных исследованию признаках. Изучаются как нормальные, так и патологические признаки. Работа, таким образом, носит коллективный характер; в ней участвуют врачи всех специальностей [362] . На очереди – привлечение антропологов, психологов, психотехников, педологов, педагогов, а в дальнейшем – устройство ясель, детского сада и др. Публикуемые ниже работы т.т. Беркович, Вольфковича и Кабакова являются, таким образом, лишь предварительными сообщениями. Работа эта началась в 1929 г., и пока исследованию подвергнуто 124 пары близнецов. В дальнейшем же имеется в виду постепенно охватывать исследованием всех близнецов г. Москвы.

При такой широте постановки этой проблемы, естественно, особо важным становится вопрос о правильном диагнозе одно– или двуяйцевости, ибо совершенно ясно, что без достаточно точного ответа на этот вопрос никакой уверенности в выводах соответствующей работы быть не может. Пока Институт пользуется для диагностики методом сравнения близнецов по полимерным признакам [363] . Как велика ошибка при пользовании этим методом, пока трудно с уверенностью сказать, хотя уже сейчас есть достаточно оснований для утверждения, что этот метод достаточно точен: за это говорит хотя бы то обстоятельство, что исследование групп крови пока ни разу не опровергло предварительного диагноза однояйцевости. Тем не менее совершенно необходимо искать добавочных и более точных методов для диагноза. В поисках таковых Институт, естественно, обратился к изучению оболочек двоен при родах (с последующим сравнением получаемых таким образов результатов с данными клинического и антропологического анализа). Приведенная ниже «регистрационная карта близнецов» представляет собой образец анкеты, разосланной с разрешения Мособлздравотдела Медико-биологическим институтом по родильным домам Москвы и заполняемой врачами при родах двойнями. Через несколько лет можно будет сказать, насколько существенны те коррективы, которые вносятся этим методом. Нет никакого сомнения в том, что выдвинутые выше проблемы не могут быть разрешены одним исследовательским учреждением, как бы широко оно ни развернуло свою работу. Необходимо помнить, что наряду с большими преимуществами близнецовый метод имеет и существенные недостатки. Пожалуй, главным из них является трудность накопления достаточно многочисленного материала. Между тем для решения ряда вопросов (для решения, напр., вопроса о том, является ли какой-либо сравнительно редко встречающийся в популяции признак гено– или фенотипическим) многочисленность близнецового материала является conditio sine qua non. Мы поэтому полагаем, что такого же рода работа должна быть начата во всех более или менее крупных центрах нашего Союза, где при больницах, диспансерах, исследовательских институтах должны быть организованы Бюро по изучению близнецов. В эту работу должны быть вовлечены все же врачи, биологи, педагоги, для которых метод изучения близнецов в какой-либо мере необходим как добавочный при разрешении той или иной конкретной проблемы. Медико-биологический ин-тут охотно поделится своим, пока еще небольшим, опытом в этом деле со всеми теми, кто активно пожелает участвовать в этой коллективной работе.

Предисловие{31}

Настоящий том Трудов Медико-генетического института является результатом части работ, произведенных сотрудниками института в 1934 и в начале 1935 г. За этот период окончательно консолидировалась тематика института, логически подготовив переименование последнего в день его пятилетия (март 1935 г.) из Медико-биологического в Медико-генетический.

Основная проблематика института – разработка с точки зрения генетики и смежных с нею наук (биометрии, цитологии, механики развития, эволюционного учения) проблем медицины, антропологии и психологии, равно как разработка проблем теоретической антропогенетики – тесно объединила вокруг себя коллектив научных работников. Воодушевленный новизной своего дела и перспективой его большого значения для советского здравоохранения, руководствуясь мудрыми директивами великой партии большевиков и ее гениального вождя товарища Сталина о единстве теории и практики, об усвоении всего лучшего, что создано наукой капиталистических стран, о критической переработке этого наследия на основе марксизма-ленинизма, – с энтузиазмом работал весь коллектив института.

Поставленную перед ним задачу институт по-прежнему решал тремя основными методами, – клинико-генеалогическим, близнецовым и цитологическим (кариологическим).

Из печатаемых здесь работ внимательный читатель познакомится с итогами проделанного в каждой из этих областей, равно как и с теми трудностями, которые в процессе роста и развития перед нами в каждой из этих областей встают.

Эти итоги и эти трудности не одинаковы для каждой из представленных в Медикогенетическом институте трех областей работы. Коснемся в кратких словах каждой из них.

По линии клинико-генетических исследований мы имеем то достижение, что целый ряд болезней изучается врачами на базе достижений генетики. Характерные черты, которые для исследований подобного рода выработаны в нашем Союзе и которые или целиком отсутствуют в аналогичных исследованиях, производимых в капиталистических странах, или представлены там лишь в слабой степени, заключаются:

1) в том, что эти исследования делаются каждый раз специалистами-клиницистами, которые работают в тесном контакте с теоретиками-генетиками;

2) в систематичности этих исследований, выражающейся, во-первых, в том, что болезнь за болезнью подвергается такого рода детальному исследованию, и, во-вторых, в отказе от подбора казуистического («интересного») материала, составляющего львиную долю антропогенетических исследований и приводящего сплошь и рядом к неправильным выводам;

3) в изучении в каждом отдельном случае не только ярко выраженных форм болезни, но и начальных, зачаточных ее форм, что способствует разработке проблем патогенеза, профилактики и терапии;

4) в систематическом личном обследовании родственников пробандов, что подымает все подобное исследование на значительно большую высоту;

5) в вовлечении в эти исследования большого, иногда максимально доступного (в Москве) клинического материала.

Одним из результатов организованной таким образом работы является выяснение некоторых общих закономерностей, касающихся патологических мутантных генов человека (вопросы доминирования и др.), что по-новому ставит ряд теоретических проблем самой антропогенетики (см. работы Левита, Малковой, Преснякова, Гасско, Левита и Песиковой, Мартыновой, Левина и Кучура в этом томе, работы Левита и Песиковой, Левина и Кучура, Ардашникова в томе III, а также работы Лихциера и др., Рывкина, Малковой и Кантоновой в сборнике «Генетика и Неврология»).

Подводя итоги работ в этой области, можно, мне кажется, сказать, что здесь пока, на ближайшее будущее, не предвидится больших трудностей. Мы говорим «пока» потому, что до сих пор исследована с точки зрения вышеизложенных принципов лишь очень малая часть болезней, имеющих отношение к наследственности. Впереди, следовательно, еще очень много работы в этом направлении на основе тех же принципов. Но было бы, конечно, неправильно, если бы советские врачи-генетики, увлекшись первыми успехами своего дела, не замечали как слабых сторон его на данном этапе, так и вытекающих отсюда новых задач, и не стали бы одновременно подготовлять себя для подъема на следующую, более высокую ступень. Эта новая ступень несомненно потребует от нас ответа, по крайней мере, на три кардинальных вопроса.

1. Идентичны ли в генетическом отношении все те патологические случаи, которые мы считаем таковыми, базируясь на данных современной клиники и на том генетическом аппарате, который мы в настоящее время в состоянии применять? Ответ на этот вопрос вряд ли следует ожидать положительный, по крайней мере для большинства наследственных болезней. А если так, то нам надо немедля начать готовиться к тому, чтобы то ли методом сцепления генов, то ли иммунобиологическим или каким-либо другим путем научиться давать на подобные вопросы научно обоснованные ответы. Новым, несколько неожиданным затруднением для такого рода работ методом сцепления является доказанный в МГИ факт резкой фенотипической вариабильности большинства патологических мутантных генов человека (см. работу Левита).

Преодоление этих трудностей, с тем чтобы в недалеком будущем двинуть советскую медицинскую генетику на новую, более высокую ступень, – почетная задача наших, выросших за 2–3 последних года, молодых кадров.

2. Какова концентрация мутантных патологических генов в разных областях нашего Союза? Необходимо подчеркнуть, что наши знания по этому, весьма существенному с точки зрения теории и практики вопросу в настоящее время ничтожны. Причину этого понять не трудно: наше незнание в этой области является непосредственным результатом нашего незнания по пункту первому и будет преодолеваться постольку, поскольку будут обогащаться наши точные знания об отдельных генах человека.

3. Каковы те факторы среды, которые способствуют resp. препятствуют проявлению патологических мутантных генов? Вопрос этот, крайне важный с точки зрения практики вообще, именно в свете результатов работ Медико-генетического института приобретает особенно актуальное значение. Как уже упомянуто выше, мы знаем теперь твердо, что мутантные патологические гены плохо (иногда поразительно плохо) проявляются. Вряд ли также можно сомневаться в том, что эта фенотипическая изменчивость зависит как от всего генотипа, так и от факторов внешней среды. Но чрезвычайно скупы наши сведения по вопросу о том, от каких именно факторов среды проявление зависит. Одно можно теперь сказать с несомненностью: наряду с воздействиями среды, создающими внутрисемейное сходство (и межсемейное различие) имеют место паратипические воздействия на нормальные и патологические признаки человека, создающие такую же степень фенотипического различия у членов одной и той же семьи, как у лиц, не связанных между собою родством, причем эффект этих последних воздействий отнюдь не может быть игнорируем [364] . В этом нас убеждают многочисленные исследования, произведенные над близнецами, живущими в «одних и тех же условиях» у своих родителей, причем, за исключением строго наследственных признаков, мы еще ни разу не наблюдали у однояйцевых близнецов такого признака, в отношении которого коэффициент внутрипарной корреляции был бы равен единице [365] . В том, что роль этих случайных воздействий может иногда быть довольно большой в этиологии болезней (порой весьма тяжелых), нас убеждают те пока еще немногочисленные наблюдения над однояйцевыми близнецами, живущими всю жизнь в «одинаковых условиях» и тем не менее далеко не одновременно заболевающими той или иной наследственной болезнью (см., например, печатаемую ниже работу Преснякова о злокачественном малокровии). Как бы то ни было, но перед нами сейчас острее, чем когда либо, стоит задача познания этих проявляющих факторов среды: этого в первую очередь требуют интересы советского здравоохранения.

Если перейти к другому основному методу наших медико-генетических исследований человека, – к методу близнецовому, то и в этом отношении мы имеем некоторые достижения, позволяющие нам сказать, что мы по этой линии в основном догнали, а кое в чем и обогнали науку капиталистических стран. К этим достижениям относятся:

1. Количественная сторона дела. Мы имеем в настоящее время под нашим наблюдением свыше 1000 пар близнецов [366] . Это, по-видимому, рекордное в мире число.

2. Систематичность этих исследований, которые касаются очень важных разделов биологии, патологии и психологии человека.

3. Использование впервые в науке близнецовых исследований для изучения вопросов физиологической корреляции признаков человека (см. работу Рывкина в этом томе, а также работу Кабакова, – Рывкина и Гуревича в томе III).

4. Использование в широком масштабе однояйцевых близнецов для исследования целесообразности того или иного терапевтического или педагогического воздействия на организм человека (см. работы Босика и Пасынкова, Лурии и Миреновой в этом же томе, а также Босика и Пасынкова, Миреновой, Миреновой и Колбановского в томе III). Значимость такого рода исследований для практики здравоохранения и педагогики теперь уже не вызывает сомнений.

5. Отказ от абстрактных и туманных оценок соотносительного значения наследственности и среды в изменчивости того или иного признака. Мы сделали попытку: а) точного количественного учета роли факторов наследственности, равно как воздействий среды, создающих внутрисемейную корреляцию и не создающих ее [367] ; б) отнесения этих исследований к определенному, конкретному, возрасту; в) отнесения этих исследований к определенной, конкретной популяции в определенных условиях ее существования.

Читатель найдет в этом (равно как и в предыдущем) томе первые, пока еще весьма скромные, итоги этих исследований (работы Лихтенштейна и Васиной, Гуревича, Соболевой и Игнатьева в этом томе и работы Босика, Малковой в томе III). Но вместе с тем необходимо подчеркнуть, что именно переход от довольно туманных общих оценок роли наследственности и среды к точному и конкретному их учету, поставил перед нами ряд трудностей, которых работающая в большинстве случаев с более примитивной методикой наука капиталистических стран (главным образом Германии), по-видимому, не знает совсем. Основная трудность, оказавшаяся для нас несколько неожиданной, заключается в том, что мы столкнулись с целым рядом случаев несоответственно низкой внутрипарной корреляции двуяйцевых близнецов в сравнении с таковой у однояйцевых. Такой результат, естественно, приводит к нелепым выводам. Математически нелепость такого вывода заключается в получении отрицательного значения для квадрата действительного числа, поскольку η 2 (роль воздействий среды, создающих внутрисемейную корреляцию) равна [368]

...

2 rдб – rоб

Анализируя те факторы, которые могут уменьшать внутрипарную корреляцию двуяйцевых близнецов и которые могут привести таким образом к вышеуказанной нелепости, мы можем в настоящее время свести их, по крайней мере, к четырем моментам:

1. Наличие той или иной степени доминантности генов, участвующих в изменчивости данного признака.

2. Наличие той или иной степени неаддитивности действия этих генов.

3. Наличие различия в степени идентичности воздействия «одинаковых внешних условий» на партнеров одно– и двуяйцевых пар. Это различие может создаваться в результате того, что первые обладают идентичным генотипом, у вторых же сходство генотипа не больше, чем у обычных братьев-сестер. В результате этого могут иметь место следующие явления:

а) неодинаковое отношение родителей и близких к обоим партнерам двуяйцевой пары, вследствие чего один может оказаться в лучших условиях в сравнении с другим;

б) различные привычки и наклонности у партнеров одной и той же пары, приводящие их в отличные друг от друга жизненные ситуации;

в) при воздействии одного и того же внешнего агента на двуяйцевую пару партнеры последней могут, в силу присущих им различий генотипа, реагировать на это воздействие по-разному (образовывать, например, разные в количественном или качественном отношении продукты обмена веществ и т. п.). В результате следующее общее воздействие на ту же двуяйцевую пару встретится уже не только с обычно учитываемым различием их генотипа, но и с различием, возникшим на почве предыдущей реакции на внешнее воздействие. Накопление подобных различий в течение всей индивидуальной жизни, естественно, может привести в конце концов к тому, что та или иная степень внутрипарного расхождения в реакции партнеров двуяйцевых близнецов будет в гораздо большей степени, чем в отношении однояйцевых, являться следствием не только (а быть может, и не столько) различий в генотипе, сколько различий паратипических.

4. Случай лимитирования внешнего фактора (напр., внутриматочного питания): использование этого фактора одним партнером создает тогда соответственно меньшую возможность использования его вторым. В результате создается отрицательная внутрипарная корреляция, которая в отдельных случаях может даже перекрывать положительную корреляцию, создающуюся общностью генотипа и других факторов среды. Обстоятельство это, если имеет место, естественно, касается как однояйцевых, так и двуяйцевых близнецов, но математический результат его может сказаться в отрицательном знаке квадрата вышеуказанного числа η 2 (см. по этому вопросу печатаемую ниже работу М. В. Игнатьева).

Все эти моменты могут создать чрезмерно малую внутрипарную корреляцию двуяйцевых близнецов в сравнении с однояйцевыми и иметь своим результатом те мнимые числа для оценки роли паратипических воздействий, создающих внутрисемейную корреляцию, о которых говорилось выше.

Таковы те трудности, которые возникли перед нами в процессе подъема близнецовых исследований на более высокую ступень и которые задержали опубликование целого ряда работ, произведенных в МГИ за истекший период, и таковы те моменты, которые, по-видимому, в основе этих трудностей лежат.

Преодолимы ли эти трудности или природа действительно такова, что приходится отказываться от той точности близнецовых исследований, о которых выше говорилось, и ограничиваться трафаретными выражениями «малая роль наследственности», «большая роль наследственности» и т. п.? Истекший год позволил уже и на этот вопрос дать в известной мере положительный ответ. Да, эти трудности преодолимы. И преодоление их должно идти в первую очередь по линии увеличения материала: опыт истекшего года показал, что вышеупомянутые нелепые цифры получаются тем реже, чем больше собрано материала. Интересно попутно отметить, что те исследования, которые дали указанные «нелепые» результаты, все же в большинстве своем базировались на таком относительно большом материале (порядка, например, одной сотни пар близнецов), который не так уж часто приходится встречать в западноевропейской литературе. Нетрудно отсюда понять цену многих сделанных до сих пор близнецовых работ. Нетрудно также понять, что мы, по сути дела, находимся лишь в стадии первоначального накопления действительно точных данных, базирующихся на близнецовом материале.

Но дело, по-видимому, не только в количестве последнего: из вышеизложенных пертурбирующих моментов (доминантность, неаддитивное действие генов, неодинаковость паратипических условий для одно– и двуяйцевых близнецов, лимитирование внешнего фактора) с несомненностью вытекает, что иногда требуется привлечь новые данные для того, чтобы при обработке материалов, добытых на близнецах, эти пертурбирующие факторы можно было учесть. Отсюда вытекает одно, капитальной важности, следствие: поставив себе задачей разложение популяционной изменчивости на составляющие ее компоненты (обусловленные наследственностью и средой), мы порою не можем ограничиваться исследованием одних лишь близнецов; привлечение другого, добавочного материала (других категорий родственников, каких-либо групп населения, живущих в одних и тех же условиях и др.) является совершенно неизбежным.

Так обстоит дело с близнецовыми исследованиями. Недавно еще они казались многим не только многообещающими, но и дающими чрезвычайно быстрый эффект. Мы можем, на основании опыта проделанной работы, теперь сказать: да, они по-прежнему являются многообещающими; но для получения действительно точных данных отнюдь не достаточны те исследования, которые до сих пор производились. Эти исследования требуют значительного углубления.

Что касается третьего основного метода антропогенетических исследований, метода кариологического, то работа истекшего периода и в этом направлении дала некоторые завоевания, обнаружив вместе с тем кое-какие неожиданные затруднения. Напомним ту логику, которая легла в основу организации цитологической лаборатории в Медико-генетическом институте (см. по этому вопросу предисловие автора этих строк к книге А. Г. Андреcа «Введение в кариологию человека»). Эта логика заключалась в том, что нужно выработать метод максимально быстрого и доступного подсчета хромосом любого человека и, пользуясь этим методом, систематически исследовать те аномалии, которые могут иметь отношение к тем или иным изменениям кариотипа. Конкретное осуществление этого плана оказалось труднее, чем можно было ожидать, по двум причинам: во-первых, разработанный с этой целью Хрущовым метод культивирования лейкоцитов in vitro оказался мало доступным повседневной практике. Гораздо важнее, однако, то обстоятельство, что исследования Живаго, Андреса и Жив показали некоторую (иногда довольно значительную) вариацию числа хромосом в соматических клетках человека (по крайней мере, в эмбриональной соме). Последнее обстоятельство на первый взгляд поставило под удар весь намеченный в Медико-генетическом институте план работ. В самом деле, если и нормальный кариотип сомы характеризуется большой изменчивостью числа хромосом, то, естественно, контроль, необходимый для исследования случаев патологических, становится чрезвычайно трудным.

Однако и по этой линии мы в настоящее время отнюдь не находимся в тупике и можем по-прежнему бодро смотреть будущему в лицо. В этом томе читатель найдет работу Андреса и Навашина, давшую первые морфологические критерии для индивидуализации отдельных хромосом человека. Пока речь идет о различении (и то не полном) десяти наиболее крупных пар хромосом. Однако и этого уже достаточно для того, чтобы перестать ориентироваться лишь на количество хромосом и переключить свое внимание на их качество (индивидуальные особенности). Имея в руках это орудие, мы, при осуществлении вышенамеченного плана кариологических исследований, естественно, поднимаемся на более высокую ступень: речь теперь будет идти не о том только, чтобы найти при той или иной аномалии то или иное количественное нарушение хромосомного комплекса вообще. Гораздо актуальнее становится отныне задача нахождения связи между какой-либо аномалией и индивидуальной, конкретной хромосомой resp. тем или иным отдельным участком ее. Что касается вышеуказанной трудности культивирования лейкоцитов in vitro, то имеющиеся в Медико-генетическом институте материалы (Сорокина, неопубликованные данные) говорят о больших перспективах, которые в этом отношении сулят некоторые виды эпителия человека, добыть которые путем биопсии для эксплантации и последующего кариологического исследования также не представляет больших трудностей.

Таковы в кратких словах некоторые итоги работ Медико-генетического института, трудности, которые в процессе его роста возникли, пути преодоления этих трудностей и наши очередные задачи. Эти итоги отнюдь не стоят в стороне от общего развития советской науки: успешное развертывание антропо– и медико-генетической работы мы видим в клинике Давиденкова (Ленинград), в клинике Юдина (Харьков) и в других местах нашего Союза. Еще более замечателен расцвет общей генетики, который мы в настоящее время наблюдаем в нашем Союзе.

Наши достижения в этой, сравнительно узкой, области становятся более отчетливыми на фоне сравнения их с состоянием этой науки в странах капитала и в странах фашизма и с тем развитием, которое она там проделала за последнее время. Но раньше, чем говорить о каком бы то ни было сравнении, необходимо еще раз напомнить о той пропасти, которая лежит между нами и буржуазной наукой в вопросах антропогенетики вообще. Это относится по крайней мере к четырем существенным группам вопросов. Таковыми являются:

1.  Вопросы психологических черт вообще и одаренности в особенности. Здесь речь идет о той точке зрения, которая превалирует в буржуазной науке и которая заключается в том, что цветные народы являются менее одаренными в сравнении с белой расой (а в представлении современных германских фашистов, – все вообще народы, не принадлежащие к «северной» [369] расе, уступают в этом отношении последней). То же относится к пролетариату по сравнению с буржуазией. Для «доказательства» этого положения служит явное преувеличение и ненаучное представление о роли наследственности в развитии интеллекта и игнорирование различий социальной среды, в которой живут сравниваемые группы населения. Именно эта точка зрения используется для обоснования национального и классового порабощения, грабежа колоний, захвата новых территорий, подготовки войны против СССР и т. п.

Нет нужды излагать здесь нашу оценку национальной и колониальной политики буржуазии, политики антисемитизма, линчевания негров и т. п. Здесь важно лишь указать на то, что бесчисленные утверждения и ничтожное количество «исследований», долженствующих доказать биологическую отсталость того или иного народа, совершенно игнорируют элементарное с точки зрения генетики требование, а именно учет условий жизни соответствующего народа. И это не какое-нибудь «мелкое» упущение. Каждый день героической жизни нашей великой страны приносит нам новые и новые доказательства мудрости гениальных указаний Ленина об имеющемся в народе непочатом роднике талантов, «которые капитализм мял, давил, душил тысячами и миллионами» [370] .

Эти слова Ленина относятся к началу 1918 г. А к десятилетию октября уже совершенно ясно определились итоги ленинско-сталинской национальной политики, разбудившей дремлющие таланты всех народов нашего Союза. Эти итоги классически сформулированы товарищем Сталиным:

«Раньше «принято было» думать, что мир разделен искони на низшие и высшие расы, на черных и белых, из коих первые неспособны к цивилизации и обречены быть объектом эксплоатации, а вторые являются единственными носителями цивилизации, призванными эксплоатировать первых. Теперь эту легенду нужно считать разбитой и отброшенной. Одним из важнейших результатов Октябрьской революции является тот факт, что она нанесла этой легенде смертельный удар, показав на деле, что освобожденные неевропейские народы, втянутые в русло советского развития, способны двинуть вперед действительно передовую культуру и действительно передовую цивилизацию ничуть не меньше, чем народы европейские» [371] .

Эти итоги подтверждаются всей логикой подлинно-научной (неизвращенной) генетики и вдребезги разбивают расистские утверждения фашистских и фашиствующих генетиков.

2.  Вопросы патологии. В буржуазной антропогенетике нередко имеет место тенденция преувеличивать роль наследственных факторов в этиологии болезней и соответственно преуменьшать роль среды. Особенно усердствует в этом отношении фашистская антропогенетика Германии, а также школа Пирсона. Классовая природа этой тенденции ясна: пропаганда подобных взглядов призвана отвлечь внимание трудящихся от тех социальных факторов (эксплоатация пролетариата, нищета народных масс и т. п.), которые лежат в основе массовой заболеваемости и смертности трудящихся.

Нечего доказывать, что советской генетике принципиально чужда эта тенденция. Вместе с тем очевидно, что именно в Советском Союзе получает широкое развитие изучение генетики болезней человека, поскольку это изучение помогает медицине в деле выяснения этиологии, механики развития, диференциации, начальных форм болезней и др., что дает врачам действенное орудие, ничего общего не имеющее с фашистскими методами стерилизации и т. п.

Говоря об указанных выше двух реакционных извращениях генетики, необходимо особенно подчеркнуть то обстоятельство, что при постановке соответствующих исследований, долженствующих эти утверждения доказать (как и вообще в антропогенетических работах буржуазных ученых), упускается, между прочим, из вида то совершенно элементарное с точки зрения теоретической генетики положение, что соотносительная роль наследственности и среды конкретна в том смысле, что для разных популяций, в разных условиях их существования, роль наследственности и среды в изменчивости какого-либо признака не обязательно остается одной и той же, а может существенно меняться. Отказ от учета этого обстоятельства может привести (и на практике нередко приводит) к грубым искажениям действительности. И следует подчеркнуть, что не случайно именно на долю советской антропогенетики выпала задача разработки этой стороны деда.

3.  Вопросы идеологии и содержания сознания вообще. Один из коренных пороков буржуазной антропогенетики заключается в том, что идеология также трактуется как биологическая resp. фенотипическая черта, причем ищут (и «находят») роль генотипа в ее формировании. Следует отметить, что это извращение науки свойственно не только заведомым реакционерам: нельзя обойти молчанием то обстоятельство, что даже сравнительно близкие нам ученые склонны иногда к подобного рода утверждениям.

Наша точка зрения по этому вопросу совершенно ясна: для нас ясно, что идеология целиком и полностью социально обусловлена, что она ни в какой степени не связана с наследственностью и что выводы о роли последней основаны на грубых ошибках в постановке соответствующих исследований.

4.  Вопросы развития человеческого общества. Здесь пропасть между нами и буржуазными генетиками заключается в том, что последние нередко отводят естественному отбору решающую роль в развитии человеческого общества. В частности, это делается также для объяснения причин господства империалистических стран над колониями и буржуазии над трудящимися: в том и в другом случае естественный отбор и выживание наиболее приспособленных якобы явились причиной господства одних над другими. Не следует, впрочем, думать, что реакционные буржуазные ученые всегда последовательны в этом утверждении: когда, например, нужно доказывать необходимость стерилизации «неполноценных» людей и тому подобных мероприятий, тогда естественный отбор куда-то исчезает и появляются жалобы на то, что именно его отсутствие заставляет прибегать к этим мероприятиям.

Вряд ли есть необходимость детально излагать здесь нашу позицию в этом вопросе, поскольку это уже достаточно подробно освещалось в нашей литературе. Не приходится, конечно, сомневаться в том, что в крайне ограниченных пределах отбор имеет место и в современном человеческом обществе (уничтожение, например, летальных мутаций). Но думать поэтому, что естественный отбор есть хоть в какой-либо мере двигатель в развитии человеческого общества, – это значит устремить свое внимание на одно карликовое деревцо и не заметить всего леса в целом. Лучше всего наша точка зрения может быть выражена словами Энгельса: «Стоит только взглянуть на предыдущий ход истории как на непрерывный ряд классовых битв, чтобы понять всю поверхностность понимания этой истории как незначительной вариации проявлений “борьбы за существование”» [372] .

Из всего сказанного ясно видна та пропасть, которая отделяет нас от буржуазных генетиков в вопросах наследственности и среды. Ясно совершенно, что необходимым условием для развития советской антропогенетики является беспощадное разоблачение всех вышеизложенных теорий, поскольку хотя бы даже незначительная примесь их не может не являться тормозом действительного движения вперед.

Последние два-три года углубили пропасть между советской и частью буржуазной антропогенетики, той ее частью, которая, доведя до абсурда вышеуказанные извращения науки, сделала их главным теоретическим орудием для палаческой деятельности германского фашизма.

Интересно, однако, следующее. Вот уже 21/2 года фашизм стоит у власти в Германии. Генетика человека получила от фашистского государства колоссальную поддержку: она была призвана обосновать расистские бредни Розенбергов, Герингов и К°. Основан ряд антропогенетических журналов и значительно увеличен генетический материал в других, создан ряд кафедр по евгенике, ряд научно-исследовательских учреждений и т. п. Каковы же научные итоги этой поднятой вокруг генетики шумихи? Увы, итоги эти более чем плачевны. Нечего уж говорить о теоретической антропогенетике: по этой линии германская наука последних лет может похвастаться лишь безграмотными и бесстыдными писаниями во славу фашизма. Но и в отношении конкретных исследований мы, сравнивая германскую науку до и после прихода к власти фашизма, можем констатировать определенный регресс как в смысле широты проблематики, так и в смысле уровня ее разработки. Зато имеется одна, несколько новая, черта в германской антропогенетике: если раньше извращения этой науки шли по преимуществу по линии «теоретических» изысканий, то теперь работы типа исследований размножаемости полицейских Баварии, этого «ценнейшего и здоровейшего слоя» населения (см. Bauer, Arch. f. Rass. u. Ges. Biol., Bd. 28, H. 3, 1934), стали обычным явлением на страницах немецких журналов.

Интересно в связи с этим в кратких словах остановиться на передовой статье, помещенной в первом номере журнала «Zeitschr. f. menschl. Vererbungs– und Konstitutionslehre». Статья эта принадлежит небезызвестному антропогенетику Г. Юсту (Just) и, странным образом, лишена обычных фашистских погромных выпадов: автор очевидно хотел подчеркнуть сугубо научный характер этого издания.

Поразительным убожеством и немощью веет от этой статьи. Ни одной яркой, зовущей вперед мысли мы в ней не находим. Но вместе с тем там проводится одна новая для генетики идея. Идея эта заключается в том, что настало время изучать генетику человеческой личности в целом («Genetik der Gesamtperson»). Автор не указывает конкретных путей этого изучения, и идея эта остается для читателя в достаточной мере туманной. И это неудивительно, ибо вся сила генетики, с момента ее возникновения как самостоятельной отрасли науки, заключается в том, что она расчленяла то, что казалось неделимым, выделяла отдельные составные части целого, детально изучала «биологическую атомистику» организма, создавая тем предпосылки для конкретного изучения взаимодействия и синтеза этих частей.

Но Юст не только не дает конкретных указаний по вопросу о путях изучения генетики «целостной личности»: он прямо предупреждает об иррациональности (курсив Юста. – С. Л. ), непознаваемости этого объекта, как и всякого объекта биологического исследования вообще. Удивительно ли, что и все содержание упомянутого программного номера столь же бесцветно, уныло и бледно, как и содержание его передовой?

Неправильно было бы, однако, думать, что решительно все плохо в науке капиталистических стран, что мы уже догнали и перегнали ее во всех областях. В частности, по одной линии, по линии математической генетики, мы все еще продолжаем отставать. Вышедший в начале 1935 г. под редакцией Фишера (R. A. Fisher) первый номер реорганизованного английского журнала «Annals of Eugenics», посвященный главным образом вопросам генетического анализа человека, является хорошим тому доказательством. По этой линии мы сделали за истекший год некоторые успехи, в чем читатель убедится при внимательном чтении этой книги. Но все же необходимо признать, что техника этого дела нами еще не полностью освоена. Не успокаиваться на достигнутом и упорно учиться, с тем чтобы и в этой области, в отношении положительных ее достижений, в ближайшем будущем догнать и перегнать капиталистические страны (главным образом Англию и США) – одна из наших актуальных задач.

Следует вместе с тем отметить, что, владея мощным математическим аппаратом, англо-американская генетика, очень мало связанная с проблемами, повседневно возникающими в практике (например, медицины), разрабатывает эти методы в значительной мере абстрактно, оторванно от действительности, что, естественно, не может не иметь своих отрицательных последствий. Так, антропогенетики, не имеющие своего собственного конкретного материала и пользующиеся для своих обобщений данными, которые опубликованы другими авторами, иногда приходят к явно неправильным выводам, вытекающим из дефектов используемого ими материала (см., например, по этому вопросу печатаемую здесь работу Левита и Песиковой).

Точно так же достойно внимания то обстоятельство, что отсутствие связи с практикой привело в западноевропейской и американской литературе к усиленной разработке методов генетического анализа, касающихся «хороших» генов, в то время как проблеме проявления, играющей исключительную роль в генетике человека, уделяется явно недостаточно внимания.

Здесь же важно указать, что ряд крупнейших генетиков капиталистических стран занял явно антифашистскую позицию. Известные выступления Холдена, Хогбена и др. характеризуют умонастроения передовых элементов западноевропейской интеллигенции. Эти умонастроения, направленные против фашизма, становятся характерными для позиции ряда ведущих научных органов («Nature», «Eugenics Review» и др.). Приход фашизма к власти имел, таким образом, своим результатом не только дальнейшее проституирование антропогенетики в Германии: он способствовал дифференциации в среде генетиков и биологов капиталистических стран, толкнув лучшую их часть в лагерь друзей и попутчиков Советского Союза.

Таковы некоторые итоги у нас и на Западе. Эти итоги, пожалуй, более рельефно, чем в отношении какой-либо другой естественно-научной или медицинской дисциплины, рисуют то колоссальное преимущество, которое дают науке социалистическая государственная система и метод марксизма-ленинизма. Совершенно очевидно, что то по существу жалкое положение, в котором находится антропогенетика капиталистических стран, является прямым следствием капитализма. Наиболее отвратительная форма господства последнего – фашизм – питается самыми скверными отбросами этой науки (и питает эти отбросы). И, наоборот, только социалистический строй создал все предпосылки для подлинного расцвета этой области знания. Первые ростки этого расцвета уже намечаются в лице выросших за последние 3–4 года молодых кадров, энтузиастов этого нового для нашего Союза дела. К такому же выводу о роли СССР в развитии антропогенетики начинает приходить и передовая часть ученых капиталистических стран.

24. VI.1935

Проф. С. Г. Левит

Антропогенетика и медицина{32} [373] С. Г. Левит

Товарищи, сегодняшний день является в известном смысле днем знаменательным в истории советской медицины, – знаменательным потому, что впервые в нашем Союзе собралось такое большое число ученых-медиков и рядовых врачей на конференцию, специально посвященную вопросам генетики в их применении к медицине. И за границей бывали аналогичные конференции, съезды и даже международные конгрессы (я имею в виду конгрессы евгенические), но эти последние конференции и съезды имели своими задачами не столько разрешение медицинских, психологических и педагогических проблем, сколько использование генетики для пропаганды реакционных расовых и евгенических теорий, для пропаганды и защиты буржуазного строя, империалистических войн и колониальных грабежей. Обычным спутником всех этих съездов была также защита и пропаганда религии. Не следует поэтому считать случайностью то обстоятельство, что именно в стране Советов собирается впервые конференция, имеющая целью, отметая прочь извращения буржуазной науки, использовать достижения генетики для подлинного блага трудящихся.

Небезынтересно в такой момент спросить себя, что по этой линии делается теперь у них, в странах капитала и в частности в странах фашизма. Нет сомнения в том, что мы имеем там отдельные крупные завоевания генетической науки, которые главным образом касаются техники генетических исследований и в отношении которых лозунг «догнать и перегнать» нами еще не полностью осуществлен. Вместе с тем всем вам известен тот разгул реакции и мракобесия, который (особенно в фашистской Германии) имеет место у них под прикрытием и с использованием якобы достижений генетики. Этот разгул реакции не может не душить и ту свежую, подлинно научную струю генетики, о которой я только что говорил. Большой интерес в этом смысле представляют слова крупного английского ученого, сказанные им недавно в письме ко мне, в связи с присылкой одной из его последних работ: «При писании этой работы я чувствовал, что она не придется по вкусу тем, кто по-фашистски интерпретирует генетику. В стране, где я живу, попытка внести ясность в эти проблемы – неблагодарная задача, не увеличивающая популярности автора в глазах его коллег по профессии. Естественно поэтому, что я чрезвычайно заинтересован в том, чтобы мои воззрения были обсуждены среди тех, кто склонен смотреть на эти вопросы с новой точки зрения».

Товарищи, поскольку сегодняшняя конференция является первой в истории советской биологии и медицины – она имеет одну специальную задачу. Задача эта состоит в том, чтобы на основе опыта работы, проделанной в нашем Союзе по линии применения генетики в медицине, работы, давшей очень многое (особенно в борьбе с меньшевиствующим идеализмом) в деле выяснения марксистских позиций в вопросах антропогенетики, попытаться наметить принципы исследования в этом направлении, пределы и области применения достижений генетики и т. д. Наши последующие конференции наряду с подобного рода вопросами, в гораздо большей степени будут заниматься достижениями по линии конкретных исследований, каковых на сегодняшний день у нас еще мало и с которыми сегодня вы будете знакомиться не на пленарных заседаниях, а в перерывах между ними.

Однако как ни малы наши конкретные достижения на сегодняшний день, они все же довольно значительны, если их рассматривать на фоне того, что имело место, напр. лет пять тому назад. Все чаще и чаще начинают появляться отдельные, пусть пока еще разрозненные и незрелые, медико-генетические исследования. И все яснее и яснее становится, что генетика советскому здравоохранению нужна, что, правильно примененная, она сулит в перспективе нечто большое, нужное и полезное. Доказывать поэтому теперь необходимость генетики вообще, пожалуй, уже не к чему. Гораздо важнее наметить те конкретные пути, по которым советская антропогенетика должна в ближайшем будущем развиваться.

Всем известны недостатки человека как объекта генетики (невозможность эксперимента, малая размножаемость, длительность периода полового созревания и др.). Гораздо менее, однако, обращается внимания на некоторые его преимущества в этом отношении; а кой-какие преимущества все же имеются. Сюда относится, во-первых, совершенно исключительная изученность человека в морфологическом и физиологическом отношениях, позволяющая, в частности, проводить тонкие различия там, где дело идет о фенотипически весьма сходных явлениях; сюда относится, далее, тот факт, что лишь человек обладает в развитом виде тем особым качеством, которое мы называем психикой и которое главным образом благодаря человеку является новым объектом генетического анализа; сюда относится, в-третьих, наличие у человека как одно-, так и двуяйцевых близнецов, представляющих собой исключительно благоприятный объект для изучения в особенности генетики количественных признаков и динамики их развития; сюда, наконец, относится почти полное отсутствие естественного отбора в современном человеческом обществе, вследствие чего громадное количество патологических генов, которые в диких условиях погибли бы, сохраняются в популяции человека, представляя таким образом богатый материал для генетических и генетико-географических исследований.

Указанные обстоятельства в известной мере успели уже сказаться в истории генетики, в каковую изучение вида Homo sapiens, несмотря на указанные недостатки последнего как генетического объекта, внесло некоторые небезынтересные страницы. Напомню, например, что проблема так называемых ассортативных браков (браки между сходными особями), имеющая большое значение как при генетическом анализе (ассортативные браки увеличивают изменчивость признака в популяции), так и при оценке быстроты распространения признака, resp. его элиминации в популяции, впервые была поставлена на человеке. Мало того, мне кажется, что Homo sapiens является почти единственным видом, на котором указанная проблема до сих пор вообще изучалась. И это несомненно вследствие его изученности, с одной стороны, и доступности для исследования, с другой.

Гораздо более существенным является то обстоятельство, что так называемое доминантное отношение, приводящее, в частности, к большей корреляции братьев – сестер в сравнении с родителями – потомками и являющееся следствием доминирования (пусть незначительного) тех многочисленных генов, которые участвуют в изменчивости количественных признаков, также было установлено впервые на человеке (истолкование Фишером данных по генетике роста и др.). Проблема эта и до сих пор представляет большой интерес в теоретической генетике; и до сих пор человек является одним из лучших объектов для ее изучения.

Напомню вам далее, что всем известный факт эксцесса смертности мужского пола у многих видов был впервые опять-таки более или менее изучен на человеке. И не только изучен, но и одно из наиболее распространенных объяснений этого явления (роль летальных, сцепленных с полом, генов) так же было высказано впервые в отношении к человеку.

Перечисленные мной проблемы могли бы, конечно, изучаться и на некоторых других объектах. Есть, однако, такие вопросы, которые возникают лишь при изучении генетики человека.

Сюда относится, например, проблема соотношения психологического и идеологического. Известно, что буржуазная генетика не знает этой проблемы – не знает вследствие своей буржуазной ограниченности. А не зная ее и подменяя поэтому идеологию психологией, она изучает (в генетическом разрезе) первую методами второй, что не может не привести к извращениям объективной действительности, к извращениям науки. Хорошим примером сказанному является изучение методами генетики (в частности, методом близнецовым) проблемы преступности у человека, проблемы по существу своему социальной. Выводы о роли генотипа в этиологии преступности являются безусловно ложными. Необходимость умения различать эти две качественно различные категории явлений встает лишь перед некоторыми науками, касающимися человека, и в частности перед антропогенетикой (при изучении последней проблем психологии и смежных с нею областей).

Другой в известной мере аналогичной проблемой является корреляция между генотипом и паратипическими воздействиями [374] . Изучая соотносительную роль наследственности и среды в изменчивости какого-либо признака, генетик, имеющий дело с дикими животными и растениями, не сталкивается с указанной проблемой, заключающейся в том, что не все генотипы одинаково подвержены (в порядке случайности) любым внешним воздействиям. Перед антропогенетиком же подобная проблема (особенно в отношении патологических признаков и признаков, касающихся успеваемости ребенка) поневоле встает потому, что родители иногда обращают специальное внимание и оказывают специальную помощь тем из своих детей, кто вследствие своих генотипических особенностей имеет какие-либо недостатки в указанных выше отношениях. В результате может получиться, что не все дети одной и той же семьи подвержены одинаковым воздействиям среды. А это вносит новый элемент в генетический анализ.

Все до сих пор изложенное касается генетических проблем, которые исключительно или главным образом изучаются на человеке. Однако некоторые из вышеуказанных преимуществ человека как генетического объекта делают возможным изучать на нем ряд проблем, которые главным образом изучены на других объектах (в первую очередь на дрозофиле) и которые можно изучать и на человеке.

Значение этого обстоятельства нельзя недооценивать, потому что чем больше объектов может быть вовлечено в изучение какой-нибудь проблемы, тем богаче и разностороннее становится содержание последней, тем больше может быть вскрыто при этом закономерностей. Сюда относится, напр., мутационный процесс, проблема Y -хромосомы (ее инертности или активности), возможность кроссинговера ее с Х -хромосомой, проблема нерасхождения (non-disjunction), вопросы сцепления генов и др. Все эти проблемы, изучавшиеся вообще на очень небольшом количестве объектов, становятся все более и более доступными изучению и на человеке, что в конце концов не может, если эти возможности реализовать, не обогатить содержания теоретической генетики. Если к сказанному прибавить, что очень многие из перечисленных выше проблем требуют для своего изучения солидного математического аппарата, каковой нуждается поэтому в самостоятельной разработке, то становится ясным, что, оставаясь в пределах одной лишь теории, можно, изучая генетику человека, создавать солидную и интересную проблематику.

Как ни заманчив, однако, этот путь, было бы тем не менее глубоко ошибочным, если бы советская антропогенетика избрала его основной линией для своего развития. Ибо, при всех перечисленных положительных особенностях человека как генетического объекта, антропогенетитка все же сталкивается в своей работе со столькими общеизвестными трудностями, что ее участие в развитии теоретической генетики поневоле останется второстепенным в сравнении с генетикой других объектов.

Мало того, этот путь, путь замыкания себя в «чистую» теорию еще и потому может очень немногое дать в смысле движения вперед, что он лишен тех питающих соков, которые дает живая жизнь, живая действительность, изучение всего того конкретного материала, который повседневно доставляется медициной и педагогикой, а в исключительных масштабах – нашей, советской медициной и педагогикой. И, будучи оторвана от этих питающих соков, советская антропогенетика представляла бы собой чахлое дерево с плохо питаемыми корнями, дерево, которое давало бы отдельные прекрасные ростки, которые, однако, быстро чахли бы, не получая питательных соков от опыта и потребностей нашей практической жизни.

Вместе с тем нет никакого сомнения в том, что медицина и психология (а в недалеком будущем и педагогика) являются теми областями знания, в отношении которых в первую очередь может быть плодотворным применение антропогенетики, каковая, обогатив их, в свою очередь получит возможности для новых теоретических открытий. Уже в настоящее время мы знаем очень много важнейших проблем медицины, в которых и генетика, при учете достижений всех других наук, может сказать свое веское слово.

В самом деле, если взять такой кардинальный раздел медицинской теории, как этиологию болезней, то теперь уже не может быть сомнения в том, что генетика вносит много существенно нового в эту проблему, много такого, что без генетики решать совершенно невозможно. Все более архаичными на наших глазах становятся такие расплывчатые понятия, как, напр., «эндогенная» болезнь, «конституциональная» и т. п. Четкие и ясные категории «генотип», «фенотип», «паратип» идут на смену этим отживающим понятиям. И это не простая смена слов: это есть смена незнания знанием. Ибо, напр., эндогенной можно считать (и считают) и подлинно генотипическую болезнь и расстройство механики развития эмбриона и более позднее нарушение эндокринной системы, являющееся в свою очередь следствием паратипических, ближе пока неизвестных, факторов и т. п. Четкая же дифференциация элементов генотипических и элементов воздействия среды вносит много ясности не только в вопрос об основной причине болезней. Если взять, например, лейкемию, то благодаря тому что мы в самое последнее время познали, что эта болезнь, по-видимому, обусловлена доминантным, сильно варьирущим в своем появлении геном, мы получили возможность дальнейших поисков этиологии этого заболевания, поисков тех факторов (факторов среды в первую очередь), которые ген превращают в развитый признак, resp. болезнь.

Что особенно важно знать при суждении о соотносительной роли генотипа и среды в этиологии болезней и что еще далеко не осознано, это то обстоятельство, что, производя некоторое клинико-генетическое исследование и установив, что данное заболевание в такой-то мере обусловлено наследственностью и в такой-то мере средой (а по сути дела, и наследственность и среда участвуют в этиологии каждой болезни), мы это свое утверждение не можем распространить на все времена и на все популяции: результат нашего исследования является конкретным и имеет отношение лишь к данной популяции, в данных условиях ее существования. Ибо теоретически, не исключена даже возможность того, что одна и та же болезнь вызвана в одном случае целиком и полностью факторами среды, а в другом – факторами генотипическими.

Поясним сказанное примером; допустим, что какая-либо болезнь вызывается геном, требующим определенных условий среды для своего проявления. Допустим далее, что этот ген получил почему-либо возможность распространиться по всей данной популяции. Болеть в таком случае естественно будет, однако, лишь тот, кто попадет в соответствующие условия среды. Иначе говоря, болезнь эта будет казаться целиком паратипической. Допустим, с другой стороны, что рассматриваемый ген остается в данной популяции относительно редким и что, наоборот, среда изменилась так, что все население стало подвергаться тем ее воздействиям, которые способствуют проявлению этого гена. Ясно, что в этом случае болеть будут лишь носители гена, причем никаких проявляющих факторов на первый взгляд требоваться не будет вовсе. Та же самая болезнь будет, следовательно, казаться в этом случае строго генотипической.

Из сказанного ясно, во-первых, что если какое-либо клинико-генетическое исследование делается одновременно в разных местах, то на это не только не следует смотреть как на скучный, неинтересный, а тем более вредный параллелизм, а наоборот, такой «параллелизм» должен всячески приветствоваться. Ясно, во-вторых, что особенно в наших, советских условиях, условиях быстро меняющейся социальной среды (повышение жизненного уровня населения, улучшения условий труда и пр.), подобные исследования над одной и той же болезнью должны время от времени повторяться. Ясно, в-третьих, что эти исследования не должны затягиваться на очень долгий срок (многие годы) и что довольно рискованно, напр. (особенно в отношении явно изменчивых в смысле своего проявления болезней), суммировать данные старых архивов и лично собранный материал. Ясно, наконец, что если два автора, работая в разных местах (особенно с явно заметными различиями в условиях жизни населения), приходят к различным выводам, то это не обязательно результат ошибки одного из них: ошибкой, наоборот, будет утверждение, что эти результаты обязательно должны совпасть.

Если взять другой кардинальный раздел медицины – нозологию, resp. дифференциацию болезней, то и здесь много существенно нового вносит генетика своим ясным и четким указанием на то, что внешнее, фенотипическое сходство двух случаев какой-либо болезни отнюдь еще не гарантирует их генетического» единства: мы имеем уже теперь обилие примеров того, как то, что казалось сходным, оказалось различным (и наоборот). Разрешите на этом детально не останавливаться, поскольку С. Н. Давиденков, много поработавший по этому вопросу в нашем Союзе, в своем докладе, вероятно, подробно осветит эту сторону дела. Я же вернусь к этому вопросу ниже, в другой связи.

Много нового мы узнаем, пользуясь методами генетики, по весьма актуальному вопросу медицины, по вопросу о так называемых стертых формах болезней (formes frustes). Мы знаем теперь, что одни из этих форм являются результатом заторможенного действия гена, который уже в гетерозиготе нередко дает резко выраженное заболевание (N3! поскольку фенотипическая картина гомозиготы нам обычно для таких случаев неизвестна и поскольку, вероятно, во многих из них гомозигота летальна, постольку неправильно квалифицировать эти случаи как доминантные, что очень часто делается: я думаю, что термин «условно доминантные» был бы пока более подходящим). Явления подобного рода мы встречаем, напр., при базедовой болезни. С другой стороны, далеко не редкими являются такие гены, которые дают четко выраженный патологический эффект лишь в гомозиготе, в гетерозиготе же имеются легкие проявления этой болезни, сплошь и рядом незаметные для самого носителя гена (мраморная болезнь, болезнь Фридрейха и др.). Не исключена наконец возможность того, что третьи случаи formes frustes являются результатом расщепления нескольких генов, дающих лишь в совокупности выраженную болезнь. Говоря на эту тему, мне хотелось бы заострить ваше внимание на том обстоятельстве, что, производя клинико-генетическое исследование и обнаруживая эти стертые формы, мы не должны ограничиваться ни их простым констатированием (само по себе это тоже важно и в достаточной мере обогащает клинику соответствующей болезни), ни даже генетической их интерпретацией. Исследования Рывкина, Малковой и Кантоновой над гипертонией достаточно ясно доказали, что если углубиться в эту проблему и, в частности, проанализировать материал с точки зрения возраста, то изучение formes frustes может пролить свет на патогенез (механизм развития) соответствующей болезни. А это уж, по существу, новый и многообещающий метод патологического исследования. Мы можем таким образом сказать, что по сути дела мыслимы два типа стертых, невыраженных форм наследственной болезни: в одном случае это заторможенное действие гена, в другом – этап в его онтогенетическом осуществлении.

Много нового вносится генетикой в проблему пола и ее отношения к патологии. Кардинальный вопрос о преимущественной заболеваемости какой-нибудь болезнью одного пола в сравнении с другим получает в свете данных современной генетики значительные возможности для своего разрешения. Мы теперь знаем, что вопрос этот следует ставить дифференцированно для разных случаев. Мы знаем, напр., что преимущественная заболеваемость мужского пола может быть объяснена ограничением полом (следствие физиологических или социально-бытовых особенностей мужского пола) в одних случаях, действием рецессивных сцепленных с полом генов в других и наконец в крайне редких третьих случаях – локализацией гена в Y-xpoмосоме. С другой стороны, мы знаем, что наличие некоторых болезней преимущественно у женщин может быть объяснено опять-таки как ограничением полом (mutatis mutandis вследствие тех же факторов, которые только что указаны для пола мужского), так и действием доминантных сцепленных с полом генов. Трудность доказательства наличия последних вытекает из того, что для их констатирования остается лишь один достоверный критерий – непередача заболевания от отца к сыну. Если же мы имеем дело с вариабильным признаком, то обнаружение этого критерия в значительной мере затрудняется. Во всяком случае, на этот вопрос следует при дальнейших исследованиях обращать сугубое внимание.

Следует наконец помнить про очень редкие случаи наличия в какой-либо семье заболевания у всех женщин при полном отсутствии этого заболевания у всех мужчин данной семьи. Эти редкие случаи касаются болезней, обусловленных генами, локализованными в Х-хромосоме, при условии сцепления этих хромосом.

Из изложенного мы видим таким образом, что вместо голого эмпирического факта, констатирующего превалирование какой-либо болезни у того или иного пола, мы в состоянии теперь, пользуясь методами генетики, дифференцировать это явление, поднимая таким образом изучение его на уровень современной науки.

Не менее полезна роль генетики в изучении другой проблемы, имеющей отношение к полу, – проблемы интерсексуальности и гинандроморфизма. Совсем еще недавно мы не имели никаких путей к проникновению в сущность этих явлений у человека. А теперь эти пути намечаются. Напомню вам про исследование Андреса, доказавшего наличие зрелых диплоидных спермиев у человека. Это открытие позволяет думать о том, что, быть может (хотя бы для некоторых форм), человеческая интерсексуальность получит свое объяснение в хромосомном наборе соответствующего индивидуума. Точно так же можно думать, что успехи в деле культивирования тканей, открывающие возможность хромосомных исследований соматических клеток, позволят пролить свет на явления, напоминающие гинандроморфизм у человека. С другой стороны, недавно произведенное исследование д-ра Лихциера показало, что одна из форм гипосексуальности (евнухоидизм) обусловлена чрезвычайно вариабильным в своем появлении доминантным аутосомным геном. Для нас поэтому нет теперь сомнения в том, что дальнейшее применение генетических и цитологических метод в разъяснит все больше и больше темных сторон в этиологии и патогенезе указанных аномалий.

Наконец, еще один вопрос, относящийся к проблеме пола и интересующий врачей многих специальностей, есть старый вопрос о дифференциальной рождаемости и дифференциальной смертности (особенно в момент рождения и в первые годы жизни) мужского и женского полов. Последний вопрос (причины большей смертности мальчиков в сравнении с девочками), мне кажется, близок к своему разрешению: из двух конкурирующих в этом вопросе гипотез (роль летальных, сцепленных с полом генов, – с одной стороны, и ограничение полом, – в смысле каких-то физиологических особенностей мужского пола – с другой), мне кажется, вторая возьмет верх, и перед исследователем встанет тогда вопрос о том, в чем именно заключается сущность тех физиологических, resp. морфологических особенностей, которые приводят к большей смертности мужского пола.

Перехожу к проблеме не менее интересной в теоретическом отношении и не менее важной с точки зрения практики, проблеме корреляции, в каковую, как известно, упираются все вопросы, связанные с изучением конституции человека.

В настоящее время мы можем различать четыре типа корреляции у человека, из которых один касается явлений, имеющих место внутри семьи, а три остальных – явлений популяционных. Первый тип корреляции является следствием сцепления генов, локализованных в одной какой-нибудь хромосоме. Довольно распространенным является мнение, что на базе сцепления генов образуется корреляция признаков в (достаточно большой) популяции. Это мнение ошибочно. Но вместе с тем нужно помнить о том, что факт локализации двух каких-либо генов в одной хромосоме создает внутрисемейную корреляцию по этим генам, – и тем большую, чем больше затруднен кроссинговер между этими двумя генами.

Подходя же к изучению в этом разрезе популяционного материала, необходимо помнить о трех теоретических возможностях. На одну из них указал, между прочим А. С. Серебровский, предложив назвать ее корреляцией исторической . Здесь суть дела заключается в том, что если в какой-либо популяции определенная часть лиц является выходцами из другой популяции, из которой они принесли с собой два каких-либо признака (физиологически, быть может, совершенно между собой не связанных), то, изучая в этой смешанной популяции эти два признака, вы, естественно, находите гораздо более частое наличие привнесенного в популяцию признака Б у лиц, имеющих привнесенный признак А , чем у лиц, не обладающих этим последним признаком. Формально устанавливается таким образом корреляция между признаком А и признаком Б , хотя интимной, биологической (вернее, физиологической) связи между этими двумя явлениями не имеется. Об этой возможности следует помнить хотя бы для того, чтобы не смешать указанное явление с двумя другими типами корреляции, создающимися на базе физиологической связи явлений.

И вот, говоря об этих последних, мы имеем в виду два типа корреляции;

1)  Плейотропный, возникающий на почве действия одного гена (или определенного набора последних) на два или большее количество признаков (NB! говоря о плейотропной связи признаков, мы условно игнорируем в данном случае тот конкретный механизм, который в каждом отдельном случае лежит в основе множественного действия гена и который может заключаться либо в непосредственном действии его на все рассматриваемые признаки, либо в том, что ген действует на один признак, каковой в свою очередь действует на другой и т. д. Мало того, условно мы можем сюда присовокупить и множественное действие внешнего агента [375] ).

2)  Эпистатический. Сущность последнего проиллюстрируем на конкретном примере. Примем за доказанное, что в популяции существует корреляция между типом телосложения и особенностями психики по схеме Кречмера, т. е. что шизоиды встречаются чаще среди астеников, а циклоиды среди пикников. Если этот факт сам по себе верен, то обязательно ли его истолковать в духе плейотропии (так как это изложено выше)? Думаю, что нет. Сущность другого объяснения сводится к тому, что комплекс генов и воздействий среды, формирующий шизоидность, не может проявиться (или имеет меньше шансов проявиться) при наличии пикнического или нормального телосложения (последнее эпистатично в отношении к этому комплексу). Mutatis mutandis следует то же самое сказать относительно циклоидности: последняя хуже проявляется при наличии астенического, resp. нормального habitus’a В результате могут наблюдаться в популяции те самые отношения, которые рисуют Кречмер и др.

Важность подобного рода исследований вряд ли может вызывать сомнение, поскольку установление той или иной природы констатированной корреляции признаков проливает свет на механизм развития, resp. патогенез соответствующих нормальных и патологических признаков. Современная же генетика обладает техническими возможностями для решения подобного рода проблем.

Но само собой разумеется, наибольший интерес с точки зрения практической медицины представляет вопрос о том, что может дать генетика для профилактики и терапии . По этому вопросу мы, к сожалению, еще не можем на сегодняшний день похвастать какими-либо солидными достижениями. Но и здесь намечаются, даже оставляя пока в стороне мероприятия евгенического порядка, кое-какие перспективы. Эти перспективы можно, мне кажется, легко разбить на три категории. Сюда относится, во-первых, одно обстоятельство, вытекающее из вышеуказанной возможности и которую доставляет генетика в деле дифференциации болезней. Ведь a priori как будто не может вызывать сомнения то обстоятельство, что если две болезни различны по своей биологической природе, то мыслима и различная терапия их. Приходится, однако, констатировать, что эта возможность является до сих пор, за исключением отдельных случаев, далеко еще не реализованной и требует поэтому к себе пристального внимания со стороны врачей-генетиков.

Другая перспектива для профилактики и терапии открывается недавно доказанной вышеупомянутой возможностью констатировать, пользуясь методами генетики, зачаточные формы болезней. Совершенно ясно, что чем больше мы эти последние узнаем и чем более изученными явятся те моменты, которые эти зачаточные формы переводят во вполне развитые болезни, тем более эти факты могут быть использованы для указанных практических целей. В этом направлении работы лишь только что начались, и их необходимо всячески форсировать.

Третья возможность использования генетики в целях терапевтических открывается экспериментами на однояйцевых близнецах (воздействие на одного из партнеров и оставление второго в качестве контроля). Не буду на эту тему долго распространяться, поскольку в печати уже находятся соответствующие работы. Скажу лишь, что уже первые опыты в этом направлении дали чрезвычайно ободряющие результаты, особенно по линии изучения длительности получаемого положительного терапевтического эффекта. Опыты подобного рода следует рекомендовать ставить larga manu,  – тем более что они в смысле своей постановки поразительно просты.

Таков далеко не полный перечень медицинских проблем, участие в разрешении которых может принимать (и в значительном большинстве случаев, хотя и в слабой степени, принимает) генетика. При их постановке и решении необходимо помнить о двух моментах. Первый касается той пропасти, которая лежит между нами и буржуазной генетикой в отношении проблемы «наследственность и среда» (а ведь все вышеизложенное относится именно к этой проблеме). Эта пропасть касается, по крайней мере, четырех существенных групп вопросов. Сюда относятся:

1.  Вопросы психических черт вообще и одаренности в особенности. Здесь речь идет о том мнении, которое превалирует в буржуазной науке и которое заключается в том, что цветные народы являются менее одаренными в сравнении с белой расой (а в представлении современных германских фашистов все вообще народы, не принадлежащие к северной расе, уступают в этом отношении последней). То же относится к пролетариату в сравнении с буржуазией. Излюбленным методом доказательства этого положения является преувеличение роли наследственности в развитии интеллекта и игнорирование различий социальной среды, в которой живут сравниваемые группы населения. Это, пожалуй, самое отвратительное из всех имеющихся извращений генетики.

2.  Вопросы патологии . В буржуазной антропогенетике нередко имеет место тенденция приписывать слишком большую роль наследственной обусловленности болезней и преуменьшать роль среды в их возникновении. Классовая природа этой тенденции заключается в том, что она призвана отвлечь внимание трудящихся от тех социальных факторов (эксплоатация, нищета народных масс и т. п.), которые приводят к массовой заболеваемости и смертности населения.

Говоря об этих двух извращениях генетики, необходимо особенно подчеркнуть то обстоятельство, что при постановке соответствующих исследований, долженствующих эти утверждения доказать, упускается, между прочим, из вида то совершенно элементарное с точки зрения теоретической генетики положение, что, как выше указывалось, соотносительная роль наследственности и среды конкретна в том смысле, что для разных популяций, в разных условиях их существования роль наследственности и среды в изменчивости какого-либо признака остается не одной и той же, а существенно меняется. Неучет этого обстоятельства может привести (и на практике нередко приводит) к грубым искажениям действительности. И следует подчеркнуть, что не случайно именно на долю советской антропогенетики впервые выпала задача разработки этой стороны дела.

3.  Вопросы идеологии и содержания сознания вообще. Один из коренных пороков буржуазной антропогенетики заключается в том, что идеология также трактуется как биологичеекая resp фенотипическая черта, причем ищут (и «находят») роль генотипа в ее формировании. Следует отметить, что это извращение науки свойственно не только заведомым реакционерам: нельзя обойти молчанием тот факт, что даже сравнительно близкие нам ученые склонны иногда к подобного рода утверждениям. Нам нужно отчетливо подчеркнуть, что идеология (политические убеждения, философские воззрения и т. п.) целиком и полностью социально обусловлена, что она ни в какой степени не связана с наследственностью и что выводы о роли последней основаны на грубых ошибках в постановке соответствующих исследований.

4.  Вопросы развития человеческого общества. Здесь пропасть между нами и буржуазной генетикой заключается в том, что последняя отводит естественному отбору решающую роль в развитии человеческого общества. Это делается для объяснения и того, почему нации империалистические господствуют над колониями, и того, почему буржуазия господствует над трудящимися: в том и в другом случае естественный отбор и выживание наиболее приспособленных явились-де причиной продвижения одних и закабаления других. Не следует, впрочем, думать, что буржуазные ученые всегда последовательны в этом своем утверждении: когда, например, нужно доказывать необходимость стерилизации неполноценных и тому подобные мероприятий, тогда естественный отбор куда-то исчезает и появляются жалобы на то, что именно его отсутствие заставляет к этим мероприятиям прибегать. Исходя из этой же логики, Конклин в 1932 году приветствовал американскую безработицу и связанный с ней голод и т. п., долженствующие, по его мнению, очистить нацию от неполноценных элементов.

Такова в кратких словах суть той пропасти, которая отделяет нас от буржуазной генетики в вопросах наследственности и среды. Ясно совершенно, что необходимым условием для развития советской антропогенетики является беспощадное разоблачение всех вышеизложенных теорий, поскольку хотя бы даже та или иная примесь таковых не может не являться тормозом в деле действительного движения вперед.

Второй момент, о котором следует помнить при постановке у нас антропогенетических исследований, касается вопроса о научном уровне тех многочисленных антропогенетических работ, которые лишены вышеуказанных классовых извращений науки. Необходимо подчеркнуть, что уровень этих работ далеко не надлежащий, что несмотря на то что литература по медицинской генетике колоссальна по своему объему и из года в год все больше растет, тем не менее исследований, сделанных на должной научной высоте, сравнительно еще очень мало. И это вполне понятно: слишком новыми и слишком трудно усвояемыми являются для врачей, не получивших соответствующей подготовки на университетской скамье, принципы современной генетики, слишком сложен математический аппарат, необходимый для оформления подобного рода работ, а с другой стороны, – слишком интересными и захватывающими являются для клинициста те возможности, которые получаются даже при элементарном применении генетики и которые, хотя и не соответствуют полностью требованиям современной науки, тем не менее дают ответы на ряд волнующих его вопросов. Наряду с некоторым положительным значением подобного рода работ, мы должны, имея в виду вышесказанное, отчетливо видеть перед собою другую опасность, стоящую перед советской антропогенетикой, – опасность, заключающуюся в том, что врачи, усвоив (и то поверхностно) лишь самые элементарные положения современной генетики, начнут некритически пользоваться последней в своих специальных областях. Ложные выводы при этом неизбежны. Подобного рода явления уже теперь не редки.

Из сказанного отчетливо вытекает, что лишь в тесной увязке высших достижений теоретической генетики с практикой медицинской, психологической и педагогической науки мыслимо действительное плодотворное движение вперед, такое движение, которое одно лишь к лицу Советской науке. Совершенно ясно, что врачу-клиницисту без помощи теоретика-генетика такая задача в значительной части случаев не по плечу и что лишь в объединении усилий обоих лежит залог успеха. Некоторые линии этого объединения вырисовываются уже и в настоящее время.

Возьмем, к примеру, вышеупомянутую проблему сцепления и кроссинговера, resp. топографической карты хромосом человека. Сама по себе эта проблема является теоретической, представляющей интерес постольку, поскольку чем больше объектов включено в подобного рода исследования, тем солиднее и богаче становится фундамент современной общей генетики. Клиницист же в этой задаче как в таковой непосредственно не заинтересован. Но вспомним про указанную выше проблему дифференциации болезней, производимую методами генетическими. В этой проблеме врач уже кровно заинтересован, поскольку решение ее обогащает его сведения по линии патогенеза, прогноза, а в будущем, быть может, и терапии.

Каковы, однако, методы решения этой последней проблемы на сегодняшний день? В тех случаях, когда в пределах «одной нозологической единицы» имеются более или менее ясные клинические, патологоанатомические или биохимические различия, дифференциацию эту можно делать, пытаясь, например, установить, имеют ли две какие-либо формы этой болезни одинаковый тип наследования или различный или же наблюдая картину заболевания у разных членов семьи и следя за тем, встречаются ли в одной семье обе формы или же наличие одной гарантирует от присутствия другой (вернее – от присутствия с частотой, превосходящей таковую в популяции). Работы подобного рода очень ценны, но можно ли сказать, что они исчерпывают эту проблему на современном уровне науки? На этот вопрос можно смело ответить отрицательно, поскольку определенно известно, что два ничего общего между собой не имеющих гена могут образовывать признаки, фенотипически, resp. клинически совершенно неотличимых друг от друга. В последнем случае вышеуказанные методы дифференциации уже явно недостаточны. Вместе с тем совершенно ясно, что единственный пока путь дальнейшего углубления этой проблемы, – это изучение карт хромосом, поскольку, зная хотя бы элементы хромосомной топографии, можно по степени сцепления, resp. отталкивания, наблюдаемого в двух данных конкретных случаях, сказать, есть ли их генетическая природа одна и та же или нет. Путь этот, несомненно, очень сложен. Другого пути, однако, мы, к сожалению, на сегодняшний день не знаем [376] . А поскольку это так, постольку чисто теоретические на первый взгляд исследования топографии хромосом человека получают в перспективе и большое практическое значение.

Другая проблема, по линии которой намечается стык теоретических генетических исканий с вопросами практической медицины, напрашивается из результатов клинико-генетических исследований, которые до сих пор получены. Я уже указывал, что в большинстве случаев исследования эти производились не на должной научной высоте. Но вместе с тем результаты их являются несколько неожиданными и наталкивают на некоторые размышления общетеоретического порядка.

Известно, что обычным для изученных видов является то обстоятельство, что мутантные гены в подавляющем своем большинстве являются рецессивными. Известно далее, что это обстоятельство получает за последние годы некоторое научное объяснение (в теории эволюции доминирования). Известно, наконец, что Р. А. Фишер, выдвинувший первую относящуюся сюда гипотезу, высказался в том смысле, что и у человека подавляющее большинство мутаций является рецессивным и что лишь недостаток техники препятствует тому, чтобы это обстоятельство констатировать. В частности, он сослался на то, что в половой хромосоме человека, рецессивные гены которой сравнительно легко обнаруживаются, найдено относительно много генов рецессивных при отсутствии хотя бы одного достоверного случая доминантного мутантного гена [377] .

По этому вопросу еще рано высказаться с полной определенностью. Тем не менее лично я склонен думать, что у человека большинство мутаций по природе своей отличается от тех, которые обычно встречаются у других изученных видов. Чем больше я работаю в этой области, тем более мне кажется, что для человека можно выдвинуть несколько иное правило, заключающееся в том, что большинство его мутаций имеет тенденцию быть доминантными , причем, что особенно важно при этом подчеркнуть, доминантность эта далеко не полная. Вернее будет сказать следующее: не зная, как фенотипически выражается соответствующий ген в гомозиготе, мы можем, однако, сказать, что уже в гетерозиготе он дает резкий фенотипический (патологический) эффект, причем эффект этот является крайне вариабильным. Что же касается ссылки на рецессивность мутантных генов в половой хромосоме, то лично я убежден в том, что этот вопрос подлежит пересмотру.

Повторяю, только что изложенные обстоятельства очень еще рано выдавать за доказанные факты и тем более рано пытаться давать им научное объяснение, хотя особенности естественного отбора в прошлом и настоящем вида Homo sapiens могли бы служить основанием для соответствующих гипотез. И если я позволил себе сформулировать намечающуюся в этом направлении закономерность, то сделал это лишь с целью привлечь ваше внимание к этой интереснейшей и в теоретическом и в практическом отношении проблеме.

Вопрос этот интересен с точки зрения практической, во-первых, потому, что он дает некоторую общую установку в клинико-генетических исследованиях, а во-вторых (и главное), потому, что если указанные мною обстоятельства (в частности, крайняя вариабильность фенотипического эффекта) оправдаются, то перед клиницистами открываются новые перспективы поисков факторов, способствующих, resp. препятствующих этому проявлению, короче говоря, проблема профилактики. С теоретической же стороны вопрос этот представлял бы не меньший интерес: ибо слишком еще молоды существующие теории доминантности, и каждый объект, вносящий что-либо новое с точки зрения фактической, несомненно, будет способствовать дальнейшей разработке этих теорий. В свете сказанного клинико-генетические исследования отдельных болезней, грамотно проведенные, представляют уже не только частный интерес: они становятся теми кирпичиками, из которых строится общая закономерность большого теоретического значения.

Еще на один момент я себе позволю в нескольких словах обратить ваше внимание. На наших глазах вырастает новая область теоретического знания – математическая генетика, в создании которой генетика человека сыграла далеко не последнюю роль. Вряд ли нужно, однако, доказывать, что эта наука может действительно плодотворно развиваться лишь при активном участии в разработке конкретных данных, доставляемых практикой.

Вышеизложенные соображения отнюдь не исчерпывают тех проблем, в отношении которых уже теперь намечается стык высших достижений теоретической генетической мысли с вопросами практической медицины. Но они, мне кажется, достаточно убедительно демонстрируют необходимость систематического взаимооплодотворения теории и практики для действительного движения вперед. Вряд ли нужно при этом доказывать, что чем больше советские антропогенетики будут обладать марксистско-ленинской вооруженностью, тем полнее будет удаваться это взаимооплодотворение осуществлять, тем успешнее будет идти разоблачение того реакционного хлама, которым столь насыщена буржуазная антропогенетика, тем скорее удастся вывести советскую антропогенетику на ту широкую творческую дорогу, которой требует от каждой науки наш великий Союз.

Товарищи! Мы живем в чудесное время. Мы являемся творцами новой, невиданной в истории человечества, жизни. И наша советская наука, хотя и отстает от требований, предъявляемых практикой социалистического строительства, активно участвует в этой великой стройке, неизбежно сама перестраиваясь на наших глазах. Откликаясь на все возрастающие запросы советского – самого передового в мире – здравоохранения, перестраивается, реорганизуется и наша медицинская наука. Она жадно впитывает в себя все лучшее и передовое из того, что создано крупнейшими учеными мира, критически перерабатывает эти достижения, оплодотворяя их учением Маркса – Энгельса – Ленина – Сталина. На наш великий Союз выпала честь превратить то чахлое оранжерейное растеньице, которое вырастил капиталистический мир и которое получило у нас название медицинской генетики, в крепкое дерево, в крупную науку, свободную от отвратительных наростов, созданных расистами и буржуазными евгенистами, и служащую делу социализма, делу советского здравоохранения. Задача трудная. Но нет сомнения в том, что мы с ней справимся. Ибо мы работаем под руководством могучей партии большевиков во главе с гениальным вождем мирового пролетариата т. Сталиным.

Некоторые основные этапы развития теоретической генетики и их значение с точки зрения медицины{33} Г. Г. Мёллер

Вопреки обычно распространенному мнению, установленные законы наследственности и изменчивости, равно как и связь между ними и той материальной основой, на которой они базируются, необычайно просты. Тем не менее история установления этих закономерностей длинна и сложна. Применение их на практике встречает много затруднений, каковые должны быть разрешены. Последнее и должны быть одной из задач Медико-биологического института. Сейчас, однако, я буду говорить главным образом об истории установления самих законов наследственности и изменчивости, так как ясное понимание последних не только стало предварительным требованием в деле изучения наследственности, но должно быть тесно увязано с современными концепциями морфологии, физиологии и патологии.

Вторичное открытие законов Менделя в 1900 г. вызвало заметное оживление среди зоологов и ботаников. Однако в целом эти законы не рассматривались тогда как имеющие отношение к основным принципам жизни, а скорее как иллюстрирующие способ передачи по наследству некоторых резко очерченных, альтернативных, не имеющих большого значения, признаков, которыми одни индивидуумы отличаются от других индивидуумов того же вида. Обычно предполагалось тогда, что основные наследственные особенности (в первую очередь черты, свойственные виду и разновидности) наследуются не по законам Менделя. Мыслилось, что примерами неменделирующего наследования могут служить кажущееся «сливным» (blending) наследование цвета кожи в потомстве от браков белых с неграми, длины ушей при скрещивании различных кроличьих рас, роста и веса при скрещивании индивидуумов даже одной и той же разновидности и большинства признаков в известных к тому времени межвидовых скрещиваниях. Потребовалось несколько десятилетий, чтобы убедить большинство биологов в том, что наследственность во всех вышеуказанных скрещиваниях зависит от обычных менделирующих генов.

Правда, знаменитые эксперименты Иоганнсена с селекцией, демонстрировавшие постоянство наследственных признаков в инбридных линиях, наряду со значительными как количественными, так и качественными наследственными отличиями одной линии от другой еще раньше давали сильное подкрепление той мысли, что большая часть наследственной изменчивости, наблюдаемой в обычно смешивающихся популяциях, – есть результат скрещиваний, сопровождаемых менделевским расщеплением, и что должно, следовательно, существовать много незначительных (по своему эффекту) не аллеломорфных генов, определяющих какой-либо признак, причем сами эти гены остаются практически постоянными. Хотя возможность для подобного рода выводов и вытекала из работ Иоганнсена, тем не менее противникам распространтельного толкования этих принципов (напр., Кэстлю) не трудно было отрицать зависимость наследственной изменчивости, являющейся результатом скрещивания, от менделевского расщепления и выдвинуть в качестве ее причины своеобразную физиологическую реакцию, возникающую при соединении неодинаковых зародышевых плазм.

Данные, накопленные Нильсоном-Эле, Таммесом, Истом, Шеллом и др. в ближайшие после работы Иоганнсена годы, послужили доказательством зависимости менделирующих различий от двух или большего количества генов, причем различие в действии одной пары генов часто оказывалось незначительным. Однако и эти факты рассматривались скорее как особые случаи, где гены представляют собой некоторого рода дупликацию, а не как иллюстрация общей сложности проявления гена, способного производить такой же эффект, какой был найден в работе Иоганнсена. Правильное толкование менделевских принципов, включающих почти всю область наследственности, и принятие этого толкования всеми генетиками задерживалось до тех пор, пока не удалось глубже проникнуть в материальные основы наследственности. Работа в этом направлении дала наконец возможность получить решающие данные.

Изложенный ход развития генетики представляет собой прекрасный пример важности воззрений и методов материализма (по сути дела, материализма диалектического) в развитии науки (на этом я остановился более подробно при рассмотрении отношения учения Ленина к генетике; см. сборник, посвященный памяти Ленина). Представление о генах как о материальных частицах, лежащих в хромосомах, со всем тем, что из этого представления вытекает (возможность их подсчета), их взаимодействие, кроссинговер, синапсис и т. д.), было отвергнуто группой антиматериалистов, включая Иоганнсена, Иста и Бэтсон. Факты, однако, оказались против них.

Много крупных представителей биологической науки приняли участие в выработке указанных выше материалистических основ генетики. Не следует забывать, что вскоре после обнаружения, главным образом немецкими цитологами, хромосом и митоза Вильгельм Ру выдвинул идею о том, что в хромосомах содержится наследственное вещество в виде многочисленных саморазмножающихся частиц (или, как мы бы теперь сказали, «генов»), расположенных линейно. К этому блестящему заключению он пришел на основании факта продольного расщепления хромосом. Пройдем мимо некоторых ошибочных положений этой концепции, развитых впоследствии как самим Ру, так и Вейсманом, принявшим эту точку зрения. Но следует отметить важное дополнительное теоретическое положение Вейсмана о том, что при одном из делений созревания происходит некоторого рода редукция в числе наследственных элементов, в результате чего остается половина их первоначального количества.

Вейсман, правда, понимал механизм этого процесса не так, как мы его теперь понимаем. Постепенно, однако, наблюдения цитологов, в особенности Ван-Бенедена, над хромосомами при оплодотворении, и над постоянством их числа, Бовери над неизменной индивидуальностью хромосом в стадии покоя (когда они непосредственно невидимы), и над различным влиянием разных хромосом на развитие, и Монтгомери, отметившего существование и значение гомологичных хромосом, создали солидную основу знаний, необходимых для действительной проверки истинности гипотез Ру и Вейсмана.

Крупный шаг вперед был сделан вскоре после вторичного открытия менделевских законов наследственности. Корренс, а вслед за ним Де Фриз, подтвердившие параллелизм между законом расщепления аллеломорфов и расхождения гомологичного хроматина при созревании, постулировали – правда, не имея на это точных данных, – что в течение процесса синапсиса, который к тому времени был уже значительно изучен, сходные частицы хромосом (хромомеры), происходящие от двух родителей, могут обмениваться местами, что приводит к рекомбинации менделевских генов. В то время, однако, ботаники склонны были думать, что хроматин на этой стадии находится скорее в форме непрерывной спирали, чем в виде отдельных пар хромосом. Теперь мы уже знаем, что независимая ориентация хромосом во время редукции дает основание для реализации 2-го закона Менделя, т. е. закона случайного распределения негомологичных генов.

На параллелизм в поведении хромосом и генов впервые указал Сетон в лаборатории Вильсона (1905 г.), после того как были накоплены дальнейшие данные о поведении хромосом в течение всего периода созревания. Уже в то время намечалась удивительная идентичность тех механизмов, посредством которых хромосомы и гены, соответственно представленные в первоначальных зародышевых клетках, распределяются пропорционально среди зрелых зародышевых клеток. Однако к тому времени не было еще известно таких случаев, где идентичность имела бы место не только в отношении способа распределения хромосом и генов, но и в отношении самого распределения, т. е. чтобы данная хромосома очутилась в той же самой зародышевой клетке, что и наследственный признак.

Подобного рода четкие данные впервые были обнаружены в явлениях определения пола. Мак-Кланг в 1905 г., обсуждая вопрос о роли непарной хромосомы у самцов некоторых насекомых, впервые высказал мысль о том, что это обстоятельство должно иметь следствием образование двух сортов сперматозоидов, соответственно тому, как распределится эта хромосома. По его мнению, эти два сорта сперматозоидов должны иметь противоположные потенции в смысле определения пола, причем он ошибочно думал, что спермий с добавочной хромосомой производит самцов. Предположение, высказанное Мак-Клангом, было подтверждено Стевенс, попутно исправившей незначительную ошибку Мак-Кланга и распространившей эту идею на Х-Y механизм. Немедленно после того, как Вильсон познакомился с результатами работ Стевенс, он подтвердил сформулированный ею принцип на своем собственном богатом материале.

Вскоре после этого были обнаружены другие случаи (помимо пола), в которых наследование признаков соответствовало распределению половых хромосом в гаметах. Правда, некоторые факты вызывали смущение. Так, у моли (работа Донкастера) гетерозиготным оказался женский пол, причем цитология тогда еще не разъяснила это обстоятельство; в других случаях, как, напр., у человека, не хватало убедительных цитологических доказательств, которые подтвердили бы указанную гипотезу.

В общем, однако, в пользу хромосомной теории наследственности накопилось большое количество данных, многие из которых были в убедительной форме изложены в книге Локка «Recent progress in the study of heredity, variation and evolution», опубликованной в 1906 и 1909 гг. Локк стал целиком на точку зрения, идентичную современной, высказываясь в пользу вероятности универсальности менделевских принципов наследственности и усматривая в хромосомах материальный субстрат последней.

Он доказывал, что эти принципы приложимы также к т. н. «сливной» наследственности и к наследственности, следующей якобы закону Гальтона. Эти кажущиеся явления объясняются, по его мнению, сложным взаимодействием многочисленных генов, обусловливающих данный признак. Он защищал взгляд, согласно которому гены в хромосоме расположены линейно, причем независимые гены лежат в разных хромосомах, а сцепленные гены (феномен сцепления только что был открыт Бэтсоном и Пеннетом) – в одной и той же или в гомологичных хромосомах, которые обмениваются между собой генами. Одну из таких пар хромосом он считал определяющей пол, в ней-то, вероятно, и локализованы сцепленные с полом признаки.

Новая глава в доказательство хромосомной теории наследственности, ошибочно называемая иногда «морганизмом», была заложена работами с дрозофилой. Начало в этом направлении положили эксперименты Кэстля, Менкгауза и Лютца, которые показали, что, благодаря быстроте и легкости, с которыми можно под контролем разводить на небольшом пространстве дрозофилу, а также благодаря обилию признаков, доступных наблюдению, эта муха является чрезвычайно благодарным объектом для генетических исследований.

Стевенс (1907, 1908), разработавшая цитологию дрозофилы, подчеркнула хромосомные преимущества этой мухи для изучения методами скрещивания проблем пола и связанных с ним наследственных признаков, равно как наследственности вообще. Вслед за этим Морган (1909) предпринял ряд исследований, главным образом с целью получения большого количества данных, касающихся происхождения и наследования вариаций. Его задачей было получить доказательства возможности избегнуть принципа естественного отбора в происхождении видов (см. его работы 1909 г.). Несмотря на применение разнообразных воздействий на дрозофилу, Морган не сумел получить наследственные изменения в заранее определенном направлении, обнаружив при этом различные мутации, возникавшие случайно. Чрезвычайно интересным оказался характер наследования этих мутаций. Некоторые из них оказались сцепленными с полом, и, на основании предыдущих работ Стевенс, стало ясно, что по крайней мере данные гены распределяются идентично распределению половых хромосом и, вероятно, лежат в последних. Происходящие тем не менее рекомбинации этих генов происходят не случайно, а обнаруживают разные степени сцепления между собой. Этим была доказана справедливость как постулата Корренса и Де Фриза о взаимообмене хромосом своими частями, так и соображений Локка об обусловленности сцепления расположением генов в одной хромосоме. В это же время (1908 г.) цитолог Янсен на основании своих наблюдений над амфибиями предложил современную теорию взаимообмена хромосом («хиазматипия» или «кроссинговер»). Согласно этой теории, хроматиды перекручиваются одна вокруг другой, рвутся и вновь соединяются в точке перекреста таким образом, что сразу целые группы линейно расположенных генов попадают из одной хромосомы в другую. Морган (1911 г.) высказал мысль о том, что эта гипотеза может хорошо объяснить наблюдавшиеся им различные степени сцепления между разными генами, поскольку вероятность разрыва между генами, лежащими в хромосоме далеко друг от друга, гораздо больше, чем между близко расположенными генами. Морган, который не только отвергал естественный отбор, но и колебался принять в обобщенном виде теорию Менделя и хромосомную теорию, сам не развил дальше рассматриваемые принципы.

В это время в отделении зоологии Колумбийского университета работала группа молодых ученых, находившихся под большим влиянием книги Локка и работ над хромосомной теорией в лаборатории Вильсона. Как я уже указывал в другом месте («Учение Ленина и его отношение к генетике»), в этой группе были чрезвычайно сильны материалистические, по существу марксистские, тенденции. Эта группа поняла, что работа с дрозофилой даст возможность гораздо дальше и глубже продвинуть материалистическое понимание зародышевой плазмы.

До сих пор гипотеза Янсена представляла лишь возможное объяснение существования различных степеней сцепления. Стертевант немедленно заметил, что если эта гипотеза верна, то на основании изучения сцепления можно построить линейные карты, показывающие положение генов в соответствующих хромосомах. Работа Стертеванта увенчалась успехом, хотя неясными еще оставались те осложнения, важность которых не сразу была распознана и которые объяснялись двойным кроссинговером.

Однако, как я уже показал, установление соответственных математических отношений между различно сцепленными генами той или иной группы, обнаружившее явление интерференции, уменьшающейся с увеличением расстояния между генами, и последовавшее утверждение математического «закона линейного сцепления» с необходимостью привели к заключению, что гены действительно расположены линейно и что обмен происходит между целыми отрезками этой линии, как это утверждал Янсен. В дальнейшем этот принцип был более детально разработан Вайнштейном. Альтенбург, работая с примулой, нашел подтверждение этого принципа у растений.

Изучение наследования других мутаций показало, что, помимо сцепленных с полом генов, имеются и другие группы сцепления и, как я отметил (1914, 1915, 1916), число этих групп было не только идентично числу хромосом, но и число генов и длина карт сцепления были в общем пропорциональны размерам соответствующих хромосом. Эти факты детально подтвердили цитогенетический параллелизм. Эти отношения оказались действительными и для видов, имеющих другие числа хромосом (Meтц и др.). В это же время Бриджес, проводя обширные скрещивания и консультируя со Стертевантом и со мной, доказал, что распределение половых хромосом и аутосом идентично с распределением генов даже в тех случаях, когда вследствие неправильностей митозов распределение хромосом в половых клетках отклоняется от нормы («нерасхождение» Х -хромосом, четвертых хромосом, а впоследствии и триплоидность). Результаты его исследований убедили даже Бэтсона. Что касается Моргана, так он, под влиянием своих молодых сотрудников, еще задолго до того принял в наиболее полном виде те же самые взгляды, опубликовав на эту тему ряд статей.

В последние годы, главным образом благодаря работам с хромосомальными аберрациями, вызванными рентгеновскими лучами, удалось показать не только связь различных генов с той или иной хромосомой, но и связь определенных генов с данной частью хромосомы. Расположение частей хромосом оказалось таким же, как его рисовали на более ранних картах сцепления, снова доказывая тем самым справедливость генетических постулатов (линейное расположение и кроссинг-овер), на основании которых были построены эти карты (Штерн, Мёллер, Пэйнтер, Добржанский). Чтобы понять, каким образом большое количество генов сохраняют линейное расположение в хромосоме, имеющей колбасообразную структуру, я прибег (1916 г.) к цитологическим работам Бонневи и Вейдовского (Vejdovsky), которые показали, что в хромосоме постоянно существует спирально закрученная нить – хромонема, более или менее раскручивающаяся в промежутках между митозами.

Последние работы Пэйнтера (1933 г.) показали, что хромосомы слюнных желез дрозофилы дают возможность изучать линейное расположение генов с значительно большим успехом, особенно в связи с тем толкованием этих хромосом, как связок, образованных удвоением нескрученных хромонем, которое дал Кольцов; это дает нам теперь значительно более тонкие методы изучения материальной основы наследственности. С помощью этого метода, примененного к сериям хромосом, в которых нарушаемые (ломаемые) точки лежат очень близко друг от друга, мы в Институте генетики Академии наук показываем, что гены располагаются в зонах окрашенного вещества или «узлах» этих хромосом, что эти узлы могут содержать несколько генов, между которыми может происходить кроссинг-овер, и что по отношению друг к другу эти гены линейно расположены [378] .

Все возраставшее знание об этом специфическом материальном базисе менделевских единиц дало уже в 1913 г. возможность четких доказательств правильности теории о чрезвычайно стойких менделирующих генах как основе наследственности.

Однако и на дрозофиле были найдены загадочные случаи, которые, казалось, противоречат этим принципам даже гораздо больше, чем известные кэстлевские «крысы с капюшоном» или другие аналогичные случаи, обычно приводимые в пример обскурантами. Когда в 1912 г. некоторые ученые, работавшие с дрозофилой, нашли у самцов отсутствие кроссинг-овера между некоторыми сцепленными генами, – мне показалось, что если это правило будет иметь место для всех генов во всех хромосомах, – то, выбрав для каждой хромосомы по сигнальному гену, мы сможем проследить распределение всего наследственного материала в зародышевых клетках данного самца, если, конечно, этот материал вообще содержится в хромосомах; а в таком случае мы могли бы определить, в каких пределах данный признак вообще зависит от хромосомной наследственности и не подвержен ли он в какой-либо мере наследственной изменчивости, имеющей другую природу.

Результаты этих исследований, которые Альтенбург предпринял вначале совместно со мной, а затем самостоятельно развивал дальше, показали с очевидностью, что генетика этих признаков была целиком обусловлена хромосомами, – пусть путем взаимодействия множества генов – и хотя проявление последних у данного индивидуума зависело также от среды (так что у потомков от данного скрещивания можно было проследить непрерывную цепь вариаций), – все же индивидуальные гены оставались константными и не смешивались с другими. Это собственно и было искомым дополнением к экспериментам Иоганнсена, в которых только несмешанные линии демонстрировали константность генов и где генетическое непостоянство, наблюдаемое при скрещивании этих линий между собой, лишь косвенным образом могло быть отнесено за счет менделевского расщепления. Дальнейшая работа с применением метода сигнальных генов все больше подкрепляла эти выводы для внутривидовых скрещиваний.

Переходя к наиболее дискутировавшемуся вопросу о наследственности при межвидовых скрещиваниях, где различие в отношении определенного признака редко расщепляется как простая пара менделевских аллеломорфов, мы снова находим, что знание материальной основы наследственности приходит к нам на помощь. В большинстве тех случаев, в которых при этом удается получить межвидовой гибрид, можно наблюдать непрерывную цепь вариаций вплоть до возврата к признакам каждого из исходных видов. Обусловливаются ли эти вариации действительно менделевским, т. е. хромосомным, расщеплением множества индивидуально самостоятельных генов? Что это действительно является фактом, – было доказано серией цитогенетических наблюдений в тех редких случаях межвидовых скрещиваний, где вышеуказанные вариации вовсе не имели места, и сравнением их с более обычными случаями. В этих наблюдениях было показано, что в то время как во всех случаях первой группы расщепление хромосом отсутствовало по той или иной причине, во второй оно имело место. Условия, препятствовавшие расщеплению хромосом в первой категории случаев, были весьма разнообразны; примерами могут служить: 1) бабочки-гибриды Федерлея, у которых хромосомы делятся, а не расщепляются; 2) наблюдения Карпеченко и др. на гибридах растений, в которых с помощью дублирования числа хромосом было достигнуто то, что каждая хромосома каждого вида имела идентичного себе партнера и вследствие этого оказывалась не в состоянии отщепляться от соответствующей хромосомы другого вида и 3) случаи разных видов бесполого размножения, как, например, при черенковом воспроизведении растений, некоторых формах партеногенеза и т. п., где не имеет места редукционное деление.

Тождество результатов во всех этих различных случаях показывает, что причиной, обусловливающей константность межвидовых гибридов, является отсутствие хромосомного расщепления и обратно – обычное их непостоянство обусловливается расщеплением хромосом, т. е. определенным типом менделевского наследования индивидуальных константных генов, целиком ответственных за все различия при межвидовых скрещиваниях.

Есть, таким образом, все основания думать, что виды, не скрещивающиеся между собой, отличаются друг от друга существенно в том же направлении, как и виды, скрещивание которых возможно; это становится особенно ясным в связи с теми переходами, которые мы находим между ними (когда третий вид может скрещиваться с каждым из двух, которые не поддаются скрещиванию между собой).

Здесь следует обратить внимание на вывод, естественно вытекающий из того факта, что хромосомы являются постоянной материальной основой менделирующих признаков. Вывод этот заключается в том, что принципы менделизма не только объясняют механизм альтернативного наследования поверхностных особенностей скрещивающихся организмов, но являются единственным доступным изучению выражением закономерностей расщепления, константности генов, их несмешиваемости и т. д. Эти закономерности имеют место и в отношении генов, находящихся в гомозиготном состоянии (в таком виде существует их большая часть); в особенности здесь имеются в виду гены, обусловливающие различия между видами и более отдаленными таксономическими единицами. Высшие организмы, как об этом можно судить из работ над дрозофилой, обладают тысячами таких ультрамикроскопических или почти ультра-микроскопических, практически гомозиготных генов, отличающихся друг от друга, химически взаимодействующих многообразными способами и определяющих тот сложный комплекс, который мы называем фенотипическими «признаками».

Мы приходим к выводу, что различие между видами, как и между подвидами данного вида, заключается в менделирующих хромосомных генах, имеющих обычно высокую константность, но подверженных редким мутациям и еще более редким перемещениям и изменениям в числе (у растений мы можем признавать также и наличие некоторых геноподобных тел в пластидах, но они не играют столь заметной роли в индивидуальной или видовой изменчивости).

Исходя из признания единого эволюционного дерева для всего – живого или по крайней мере для всех животных, – мы приходим к выводу, что все, даже наиболее резкие, отличия между крайними членами всего ряда – различия в строении их протоплазмы, их химическая потенциальность и т. д. – в конечном счете должны быть обусловлены генами, возникшими в результате мутаций, имевших место при их расхождении от общих предков. Распространяя это положение на наиболее элементарные стадии развития жизни, мы видим, что практически все особенности протоплазмы являются в известном смысле побочными продуктами генной деятельности и выжили потому, что мутации, породившие их, были благоприятны для дальнейшего размножения генов. Так, ген становится основой жизни (Мёллер, 1921, 1926), и его способность к умножению и самосохранению, хотя бы в мутировавшем виде, дает живой материи все превосходство над материей мертвой.

Изучение химических свойств гена, в особенности тех свойств его структуры, которые позволяют ему воспроизводить самого себя и, – что, видимо, связано с этим – притягивать к себе другой аналогичный ему ген, еще не было проведено. Однако в последние годы генетика была занята изучением мутационных особенностей генов, сначала на дрозофиле (Мёллер, Альтенбург и др.) и на Antirrhinum (Баур и др.), а затем и на кукурузе и других объектах (Стадлер и др.). Из всех этих работ ясно, что мутации являются внезапными изменениями, необязательно значительными по своему эффекту, причем более мелкие мутации происходят чаще. Они представляют собой, очевидно, химические реакции в микроскопическом масштабе; так, если один ген мутирует, его идентичный аллеломорф, расположенный поблизости в клетке, обычно остается неизмененным. Критическое изучение условий, при которых происходят мутации, в первую очередь потребовало выработки такого метода, посредством которого частота столь редких явлений могла вообще быть определена. Такое критическое исследование показало, что воздействие на физиологию организма при помощи даже таких резких агентов, как наркотики, яды, электрические разряды и т. п., не нарушает устойчивости генов; последние оказываются настолько хорошо защищенными, что эти воздействия обычно не вызывают в них мутаций. Последнее обстоятельство находится в противоречии с теми мнениями, которые обычно встречаются в медицинской литературе. Однако повышение температуры (как этого и можно было ожидать) несколько повышает частоту мутаций, а применение X– или гамма-лучей оказывается даже способным участить мутации во время облучения в 100 000 раз. Некоторый эффект имеет и ультрафиолетовый свет, если он достигает ядра клетки. Однако ни один из этих агентов не вызывает наследственно передаваемые изменения в определенном направлении, как это недавно утверждал Иоллос и как вначале думал Морган, хотя гены обладают весьма различной мутабильностью и на изменения по крайней мере некоторых особенно мутабильных генов могут оказывать влияние специфические генные и экзогенные факторы (Демерец, Андерсон и др.). Хотя мутации генов могут быть самого разнообразного типа, однако, поскольку они вызваны не каким-либо целенаправленным процессом, они обычно являются вредными (Мёллер, 1917 г.). Изменения, производимые ими, касаются гл. обр. не видимых морфологических, а физиологических особенностей организма, как этого и можно было ожидать и как независимо друг от друга показали это Керкис и Тимофеев-Ресовский (1934 г.). Поэтому, ввиду того, что эволюция основана на мутациях, большая часть их должна погибнуть, в то время как многие полезные или не столь вредные размножаются (естественный отбор). Так как большинство этих мутаций является рецессивным, то своевременное устранение вредных и увеличение числа остальных генов нуждается в определенной степени инбридинга.

Быстрота процесса отбора при различных условиях, зависящая от типа размножения, степени рецессивности, размеров популяции, быстроты миграций, интенсивности селекции, частоты мутаций, типа хромосом и т. д., стала основой обширных математических исследований, произведенных Райтом, Фишером, Холденом и Хогбеном. Наиболее существенным моментом является здесь для нас то, что при повторяющихся рецессивных мутациях последние обнаруживают тенденцию аккумулироваться в популяции, пока они не становятся столь многочисленными, что при данной интенсивности инбридинга и селекции устранение их происходит столь же быстро, что и аккумуляция; иначе говоря, достигается равновесие, при котором в популяции сохраняется довольно константное, обычно большое число мутантных генов, распределенных с характерной частотой среди большого числа locust. Последние постепенно меняются друг с другом местами, причем эта замена не зависит от той быстроты, с которой мутируют рецессивные аллеломорфы. Поэтому разные расы какого-либо вида или одни и те же расы в неодинаковые отрезки времени должны отличаться различной частотой индивидуальных мутантов, причем общая сумма рецессивных мутантов остается константной, пока не изменяются перечисленные выше условия.

Значительная часть этих мутаций является, как было уже указано выше, патогенной. В их гомозиготной форме, редкой для индивидуальной точки, но часто встречающейся, если речь идет о них суммарно, они являются причиной многочисленных страданий, распространенных в популяции и имеющих неодинаковую патогенность, – начиная от наиболее ужасных форм, как врожденное отсутствие конечностей, и кончая обычными, часто встречающимися функциональными ослаблениями систем, иногда не выходящими далеко за пределы нормального типа и доступными обычному терапевтическому воздействию.

Для врачей является совершенно необходимым знание описанной выше природы наследственных дефектов (точно так же, как и наследственно обусловленных положительных свойств). Необходимо установить, что во всех случаях, поскольку они наследственны, эти дефекты связаны с определенными, хотя и многочисленными и взаимодействующими друг с другом, генами, подчиняющимися известным нам законам хромосомной наследственности и мутационного процесса. Но знание этих принципов есть лишь первый шаг в интересующем нас здесь деле.

Мне хотелось бы теперь ближе определить то, что я называю действительной генетической структурой, относя это как ко всей популяции, так и к отдельным ее индивидам. Каковы наиболее важные гены, в отношении которых популяция в целом и ее отдельные группы являются гетерозиготными? С какой частотой и у каких конкретных людей они встречаются? Каков эффект действия этих генов, прежде всего – эмпирически и уже затем – в аспекте механики развития, физиологии, патологии и химии? Как изменяются эти эффекты в различных генетических комбинациях и в зависимости от случайных или искусственно вызываемых изменений среды? Значительный объем и трудность этих исследований является результатом того, что на один признак оказывает влияние множество генов, что целый ряд генов обусловливает неподдающийся различению морфологический эффект, равно как с трудом устанавливаемый анализируемый эффект физиологический, что самое действие генов очень сложно, что многие из них по своей природе рецессивны, что сходные эффекты часто обусловливаются как средовыми, так и наследственными факторами, что человеческая популяция отличается высокой гетерозиготностью, что она характеризуется незначительным числом членов семьи при значительной продолжительности жизни отдельных поколений, что невозможно контролировать скрещивания и трудно собирать генеалогические сведения. Однако наша собственная зародышевая плазма является наиболее важным из всего того, чем мы обладаем, и эта работа должна быть проделана.

Для облегчения этой работы должны быть разработаны новые пути диагностики наличия и отсутствия данных генов и отличие их от других, внешне сходных с ними по эффекту. Эти методы должны быть найдены при помощи медико-генетических исследований; быть может, здесь могут быть выработаны и более общие методы диагностики, основывающиеся, например, на иммунно-биологических реакциях. Особенно важными являются попытки найти методы, которые дали бы нам возможность различать в гетерозиготном состоянии те гены, которые при более поверхностном наблюдении кажутся нам рецессивными.

При анализе генной и экзогенной обусловленности признаков наибольшую ценность представляет близнецовый метод. При помощи него мы узнаем не только о соотносительной роли и характере тех воздействий, которые оказывают на определенный признак обычно встречающиеся в популяции средовые и наследственные факторы, но во многих случаях он оказывается способным и стать аналитическим, выделяя специфические экзогенные и генные факторы и их комбинации (см., напр., работу Медико-биологического института о волне Т на электрокардиограмме и из другой области – работу с изучением развития конструктивных операций при стройке моделей).

Там, где наследственность играет большую роль в сравнении со средой и не является слишком сложной, ценные данные относительно генов человека могут быть получены путем собирания генеалогий, если только эта работа проделывается достаточно критически как с медицинской, так и с генетической точки зрения, в подобном случае индивиды, обладающие определенными генами, могут подвергаться специальному изучению с целью нахождения специфических форм реакций различных генотипов на различные условия среды, факторы лечения и т. д. Примером последней работы может служить исследование геморрагических диатезов, проделанное в Медико-биологическом институте. Идя этим путем, наука о генетике человека окажет, быть может, помощь в деле лечения всех тех болезней, в которых наследственность играет существенную роль.

Становится все более ясным, что по мере того, как такие исследования по генетике человека будут успешно продвигаться вперед, они сделают возможным все более широкое и благотворное воздействие на индивидуальную жизнь, с тем чтобы каждый индивидуум получал тот тип лечения, гигиенических навыков, образа жизни, характера работы, методов воспитания и т. д., которые наиболее соответствуют его наследственным возможностям. Только при этих условиях индивид окажется в состоянии развернуться во весь свой рост, дать максимум обществу, достигнуть наивысшего уровня, короче – использовать свою жизнь с наибольшей полнотой.

Работая в этом направлении, мы прежде всего должны научиться понимать процесс возникновения и лечения наиболее тяжелых патологических дефектов. Более обычно встречающиеся легкие страдания и идиосинкразии могут, однако, оказаться еще более важными. Весьма существенно также исследование особо ценных наследственных задатков и разработка путей наиболее эффективного их использования.

Только в социалистической стране могут быть мобилизованы в достаточном количестве коллективные усилия нужных для этой цели врачей, генетиков, педагогов, администраторов больниц и жилищ. С другой стороны, прогрессирующее улучшение жизненных условий и создание бесклассового социалистического общества будут способствовать тому, что наследственные различия между людьми будут выступать гораздо более отчетливо и их будет труднее смешивать с различиями, возникающими от действия среды. И только здесь результаты этих генетических исследований могут получить должное использование в деле воспитания, профессиональной ориентации, терапии и т. д., – с тем чтобы помочь личности развиться соответственно ее возможностям, независимо от тех случайных условий рождения, которые играют столь решающую роль в капиталистических странах в определении судьбы человека. Это поднимет генетику от наблюдения к овладению жизнью и поможет приблизиться к идеальным условиям «от каждого по способностям, каждому по потребностям».

В дополнение к изучению того, как сделать среду оптимальной для генов существующих, растущая генетическая наука, в союзе со смежными областями, должна показать, какие изменения в генной структуре являются наиболее желательными и какие оптимальные биологические методы должны быть использованы для этого. Как часть этой работы, должны быть изучены скорость мутационного процесса у человека, а также условия, ведущие в человеческой популяции к увеличению или уменьшению числа этих генов; точно так же должны быть разработаны те факторы, которые необходимы для формул Райта и других математиков. И в этой области генетике необходимо переходить от наблюдения к овладению природой.

Ответственность Медико-биологического института велика, так как он должен указывать пути во всех этих вопросах. Он является единственным институтом в мире, в котором сконцентрирован достаточный коллектив генетически образованных врачей, подготовленных к разрешению подобного рода проблем. Он является единственным институтом, имеющим все необходимые условия для большой клинико-генетической работы и для актуальных экспериментальных исследований на близнецах. Во многих других местах производятся отдельные исследования в области человеческой наследственности, но почти во всех, за исключением лишь очень немногих, работающих над крайне узкими проблемами, – отсутствуют или медицинская подготовка и соответствующие возможности, необходимые для того, чтобы сделать эту работу эффективной и полезной, или (если работа ведется на правильной медицинской основе) знание генетики является недостаточным. Еще чаще подобные исследования базируются на ложных установках, касающихся классов, рас и отношений между общественными и биологическими явлениями, трактуемых в свете буржуазной идеологии. И наконец, средства, отпускаемые в капиталистических странах на действительно правильные исследования подобного рода, очень незначительны, поскольку значение этих работ имеет широко общественный характер.

Медико-биологический институт должен, следовательно, быть ведущим институтом в мире в этой столь важной области, разрабатывая новые пути и продолжая создавать те орудия, с помощью которых эти пути могут быть построены.

В этом деле этот институт уже сделал ряд в высшей степени вдохновляющих начинаний.

Роль генетики в изучении биологии человека{34} Н. К. Кольцов

Мы только что прослушали прекрасное изложение успехов современной генетики и ее задач, сделанное нам таким блестящим представителем генетической науки, каким является наш гость, проф. Мёллер. Мы не должны забывать, что в деле развития генетики он был одним из пионеров, он был в той группе молодых ученых, окружавших Моргана, которые создали генетику дрозофилы. Позднее, в 1927 г., проф. Мёллер открыл, что можно воздействовать искусственно рентгеновскими лучами на гены и вызывать образование мутаций. Это открытие произвело большое впечатление и оставило огромный след в науке. Один из наших советских генетиков рассказал об этом открытии в газетной статье под названием «Четыре странички, которые перевернули мир», ибо первое сообщение проф. Мёллера было опубликовано на 4 страницах.

После его доклада мне, в сущности, мало остается сказать. Излагать фактически тот или иной материал в дополнение к тому, что было изложено, было бы бесполезно и утомительно для аудитории, немного уже утомленной.

Но наш председатель с самого начала сказал, что настоящая конференция вовсе не задается целью сообщить фактический материал о произведенных нами исследованиях и имеет общетеоретический и в значительной степени пропагандистский характер. Я позволю себе так и поступить в моем, надеюсь, небольшом докладе.

Я должен сказать, что мне не впервые приходится выступать с генетическим докладом перед широкой аудиторией. Думаю, что не один десяток докладов прочел я перед медиками и зоотехниками в разных аудиториях Москвы и на периферии: в Ростове, Ташкенте, Тифлисе и т. д.

Некоторые из моих аудиторий, не менее квалифицированных и даже более многолюдных, чем настоящая, десять лет назад состояли из слушателей, которые еще ничего не слыхали о генетике. Мне всегда доставляло огромное удовольствие выступать перед теми, кто до меня ничего не слыхал о генетике, и мне приходилось убеждаться, что, как только генетические мысли впервые приходят в голову научному исследователю или практику, они глубоко врезаются и оставляют свой след на всю жизнь. Я убедился в этом в особенности на одном из первых своих выступлений. Это было в 1922 г. на курсах по санитарии и эпидемиологии, которые продолжались около 3–4 месяцев. Курсы были поставлены Гос. институтом нар. здравоохранения, и все приехавшие врачи прослушали уже целый ряд специальные лекций по различным отделам медицины и микробиологии, когда мне предложили прочесть в самом конце одну лекцию. И вот утомленные медики, уже нагруженные премудростью, уже готовые к отъезду домой, пришли меня слушать.

Предполагалось, что лекция будет продолжаться час, она продолжалась 4 часа. И по окончании лекции слушатели благодарили меня и сообщили, что за 4 месяца они не узнали так много нового для себя, так как генетика для них была книгой за семью печатями.

В 1923 г. был съезд животноводов, также совершенно неграмотных в то время в генетической области. В нем участвовали крупнейшие силы, профессора по животноводству, и я был почти единственным генетиком-биологом на этом съезде. Съезд разделился на две секции, – одна по крупному рогатому скоту, а другая по коневодству. Я мог присутствовать только в первой. И мне приходилось бороться с устарелыми представлениями целого ряда животноводов, которые не хотели признать генетику; но все же на той секции, на которой я был, было вынесено постановление о необходимости преподавания генетики в высшей школе и целый ряд других постановлений, показавших, что в массе животноводов произошел сдвиг с прежней точки зрения. И параллельно с этим в секции коневодства, где не велось генетической пропаганды, царили прежние ламаркистские представления о том, что нужно устраивать скачки и бега, чтобы тренировались лошади и чтобы от них получилось лучшее потомство, – принцип, противоречащий генетическим положениям.

Да и сейчас такой вздор иногда встречается. Я с радостью констатирую то, что собралась такая обширная аудитория медиков, интересующихся генетикой. Но я вовсе не преувеличиваю значение этого и отнюдь не уверен в том, что действительно все здесь собравшиеся совершенно чужды целому ряду подобных предрассудков, от которых должна уходить генетика и которые когда-нибудь генетика победит.

Я должен сказать, что для меня генетика занимает в одном отношении исключительное место среди других биологических наук. Она развивается с поразительной быстротой. Какие-нибудь 33 года назад ее не было, а теперь она занимает одно из первых мест в великолепном здании науки, строящемся на наших глазах, за наше время, и может быть отчасти и нашими руками.

Еще совсем недавно наши сведения в области генетики были самые ограниченные. Можно было бы, просматривая историю генетики, показать в ее развитии ряд скачков от одного крупного открытия к другому. И за последнее время каждый год дает поразительные открытия в этой области. С чем можем мы сравнить это бурное развитие генетической науки? С открытиями в области изучения атома, которые, конечно, интересуют каждого из нас. В области атомной физики представления порой переворачиваются в течение месяца-другого. Какой-нибудь год тому назад были впервые открыты положительно заряженные позитроны, а теперь физики уже пользуются ими для небывалых превращений атомов. Каждое новое открытие в этой области представляет огромный интерес для всех образованных людей.

И вот то же самое делается в области генетики. С того времени, как проф. Мёллер впервые показал, что при помощи рентгеновских лучей мы можем получить с большой легкостью новые мутации, во всех генетических лабораториях мира работают этим методом и получают в огромном количестве мутации. Никакого удивления уже не вызывает, что в результате освещения рентгеновскими лучами баночек с дрозофилой получаются десятки совершенно новых мутаций, которые дают благодарный материал для анализа.

Это обстоятельство выдвинуло дрозофилу, маленькую мушку, на первое место среди объектов для исследования биологов. Вспоминаю, как в 1922 г. на одном из заседаний Гос. ин-та народного здравоохранения я впервые выступил с указанием на то, что нам нужно заняться изучением наследственности, изучением генетики этой маленькой мушки. Мне было немножко совестно перед медицинской аудиторией говорить о таком ничтожном объекте. Но все же я выступил, и благодаря тому же нашему гостю, который тогда приехал в Москву в первый раз и был одним из первых иностранных гостей в Москве, мы с моими сотрудниками смогли начать широко работу.

Тогда было совестно в медицинской аудитории указывать на необходимость изучения этого объекта. Теперь я потерял всякий стыд (смех). Знаю, что без знакомства с этой маленькой мушкой не может быть в будущем ни одного биолога. Практически ознакомиться с генетикой дрозофилы будет обязательно для каждого студента-медика первого курса. И чем скорее мы проведем такую работу в высшей школе, тем дальше медицина продвинется вперед.

И я должен сказать, что мы, советские биологи и медики, уже продвинулись вперед далеко. Не надо в этом отношении допускать излишней скромности. Если мы сравним то, что делается в других странах, то увидим, что там невежество в области генетики среди широких кругов нередко сильнее, чем у нас. Вера в то, что нужно устраивать тренировку лошадей на бегах, чтобы получить в следующем поколении лучшее потомство, понемногу уже исчезает среди советских животноводов. А есть страны высокой культуры, где 99 % ученого мира еще глубоко веруют, что это действительно так.

Таким образом, перед настоящим совещанием стояли, в сущности, скромные задачи. Боюсь, что если вы с настоящего совещания вынесете убеждение, что нужно очень тонко знать структуру отдельных хромосом у дрозофилы и сотни генов, которые уже изучены и которые надлежит изучать, если вы будете думать, что надо строить генетические формулы и карту хромосом для человека, что нужно здесь искать триплоидию или полиплоидию, то многие из вас перед такой задачей остановятся. Эта задача очень важна для тех, кто работает в научно-исследовательском институте вроде Медико-биологического, в котором мы сейчас находимся, но, конечно, не это существенно важно для огромного большинства медиков. Им важно проникнуться духом генетики для того, чтобы действительно избавиться от ряда предрассудков, широко распространенных.

Изучение наследственности давно привлекало внимание некоторых медицинских школ еще в старой России. Мы знаем школу Остроумова, которая считала, что без изучения наследственности не может быть медицины. Это было в прошлом столетии, когда не было генетики. С тех пор изменилось очень многое, но тем не менее первый вопрос, который задают при осмотре больного – «а ваши родители или родственники не страдали ли алкоголизмом»? Считают, что тот алкоголизм, который был у предков или родственников и который разрушал их здоровье, передает разрушения следующему поколению в форме расстройства печени или других органов. И если бы я спросил практического врача, так или не так смотрит он на этот вопрос, – то боюсь, что получил бы от многих положительный ответ в убеждении, что алкоголизм является причиной всех зол, и достаточно одному человеку от случайной причины предаться алкоголизму (хотя бы во всех отношениях он наследственно был и здоров), чтобы обречь на серьезные заболевания всех потомков. Такая же история с сифилисом, с туберкулезом. А на самом деле в этих последних случаях мы имеем заражение ребенка от одного из родителей, чисто инфекционного, а не генетического характера.

Вспоминаю еще одну комическую историю с автором фильма, который должен был быть посвящен вопросам наследственности. Надо сказать, что этот автор, прежде чем обратиться ко мне, уже говорил с рядом врачей, которые дали ему свои советы, но все-таки для проверки направили ко мне. Содержание фильма таково. Какой-то офицер получает на войне контузию и в результате сотрясения мозга становится психически ненормальным. Затем выздоравливает и вступает в брак. И вот в результате своей случайной контузии он производит несчастное больное потомство. С точки зрения генетики это совершенная нелепость. Но ведь автор нашел врача, который одобрил его план, нашел какую-то киноорганизацию, которая картину хотела поставить. Вот вам пример величайшего невежества, от которого каждый врач должен избавиться.

Таким образом, не нужно знать очень глубоко все подробности генетической науки, чтобы непосредственно в своей работе руководствоваться основами генетики. И не ожидая, что все молодые медики вынесут из высшей школы действительно очень большие знания в этой области, которые позволили бы им вести научную работу, я считаю совершенно необходимым, чтобы врачи усвоили теоретические основы генетики, тем более что они так увлекательно красивы.

Действительно, в области теоретической генетики мы находимся в созидательном периоде, который можно сравнить с тем периодом развития органической химии, когда впервые строили модели молекул. Из года в год мы все ближе подходим к разрешению проблемы наследственной структуры. Проф. Мёллер отметил самые последние исследования в этой области Пэйнтера, открывшего в слюнной железе у дрозофилы структуры, в которых можно видеть гены, и мы в своих лабораториях уже успели проверить и подтвердить это открытие. Не только медики, но и биологи еще недавно говорили, что ген – не более как новый термин, которым мы прикрываем наше незнание. Там, где не хватает понятий, мы даем имена. Не хотели верить в реальность существования генов, но ведь то же было сравнительно недавно и в отношении молекул. Всего 30 лет назад такой крупный ученый, как Оствальд, полагал, что молекула – это абстракция, что на самом деле она не существует в природе.

Два дня назад мне пришлось беседовать с знаменитым парижским ученым Перреном-старшим, которому принадлежит большая заслуга в деле установления реальности существования молекул. Я поздравил его с тем, что он для нас является прежде всего пионером в области доказательства реальности существования молекул и сказал ему, что это физическое открытие чрезвычайно близко к интересам далеко стоящей от физики науки – биологии; близко потому, что, быть может, нам, биологам, предстоит задача эту самую молекулу, реальность которой констатировала физика, увидеть в микроскоп. Я полагаю, что мы уже теперь видим эти молекулы, так как гены, которые мы видим в хромосомах слюнных желез, вероятно, являются огромными молекулами или даже частями молекул сложных белков.

Таким образом, я считаю, что, будучи очень близкими с практическими запросами повседневной жизни, основы генетической науки для каждого врача представляют также и огромный теоретический интерес. И те, быть может, немногие здесь присутствующие, которым удастся посвятить себя изучению генетики человека, в будущем будут удовлетворены, несмотря на громадные трудности и опасности, которые стоят на этой увлекательной дороге.

В заключение напомню об одной статье нашего гостя, проф. Мёллера, которая в 1924 г. была опубликована в журнале «Успехи экспериментальной биологии», статье, которая не была помещена больше ни на одном другом языке, кроме русского: «Двадцать лет изучения дрозофилы». Она заканчивается такими словами: восемнадцатилетние мальчики в течение немногих лет создали великолепную теорию, которая переворачивает целый ряд наших представлений о жизни.

Что же будет, когда за эту работу примется не один мальчик и не маленькая группа их, а большой круг ученых? Тогда действительно мы перевернем мир. И я был бы очень рад, если бы эта задача выпала на долю ученых Советского Союза и в том числе на тех, которые присутствуют здесь.

Генетика и клиника{35} С. Н. Давиденков

После блестящих выступлений профессоров Мёллера и Кольцова, сообщивших здесь о совершенно исключительных достижениях современной экспериментальной генетики, мне предстоит задача гораздо более трудная – обрисовать отношение генетики к клинике человека. Здесь только делаются еще, в сущности, самые первые шаги. Здесь больше задач, чем достижений. В ряде вопросов мы сейчас только еще учимся правильно ставить проблемы. И однако уже сейчас ясно видно, что область эта относится к важнейшим.

Между тем современное положение медицины находится в резком противоречии с успехами и развитием генетики как точной науки. В то время как эта новая наука, созданная за последние 30 лет, полностью и с большим успехом используется в животноводстве и в растениеводстве, медицина остается в этом направлении слепой и глухой, хотя в современной экспериментальной генетике, – как я это покажу ниже, – заключается ряд интереснейших и большей частью еще не использованных возможностей и для теоретической и для практической работы врача. Громадное большинство современных врачей просто-напросто прошли мимо успехов нового учения о наследственности, как будто бы этой области знания не существовало вовсе.

Еще не так давно для этого отрицательного отношения к генетике использовались столь широко распространенные среди врачей ламаркистские позиции: с улучшением внешних условий исчезнут как-то сами собой и болезненные гены; гигиене суждено в будущем заменить медико-евгеническую практику. Однако, с провалом ламаркистских позиций, и эти теоретические оправдания оказались подорванными. Я думаю, что теперь осталось только одно объяснение этого упорного нежелания врачей встать на правильный генетический путь, которое наблюдалось до самого последнего времени, это совершенно исключительное генетическое невежество, свойственное современному врачу. Мы сплошь и рядом можем встретить теперь врача, может быть выдающегося знатока своей специальности, даже, может быть, теоретически хорошо подкованного в смежных областях знания, который, однако, как только дело доходит до генетики, обнаруживает крайнюю беспомощность, отсутствие самых элементарных общих представлений и, конечно, в силу этого относится ко всему, касающемуся генетики, с большой недоверчивостью, а подчас и с плохо скрываемым враждебным чувством. Врачу до сих пор часто кажется, что «ген» есть какое-то полумифическое абстрактное понятие, да еще вдобавок заключающее в себе некоторую внутреннюю методологическую ошибку.

Несколько более «передовые» врачи не идут так далеко: они как будто и признают значение генетического метода для медицины, а за последнее время часто даже с похвалой отзываются о генетических работах; однако дело не идет дальше самых общих слов; в практику жизни идеи эти все-таки не переходят. В своей работе эти врачи, казалось бы уже окончательно отмежевавшиеся от ламаркизма, остаются все же бессознательными ламаркистами, так как все оздоровительные усилия по-прежнему направляются ими исключительно на окружающую организм среду: надежда, что таким путем удастся уничтожить все, а в том числе и наследственные формы, не высказываемая теперь вслух, очевидно, прочно ютится в сознании современного врача. Разумеется, сказанное вовсе не исключает огромной роли среды и по отношению к наследственным болезням; последние под влиянием разнообразных внешних факторов могут крайне варьировать в своем проявлении как в количественном, так и качественном отношениях.

Однако нужно посмотреть, действительно ли смычка генетики и медицины заключает в себе какую-нибудь определенную ценность. На что может рассчитывать конкретно современная медицина от внесения в нее генетического метода? – Вопрос легко разбивается на два:

Что дает генетика теоретической и практической медицине?

Что дает генетика в качестве одной из основ для построения социально-профилактических мероприятий?

По первому вопросу не будет преувеличенным сказать, что уже первоначальные попытки применить методы генетического исследования к громадному материалу, накопленному до сих пор по патологии человека, привели к необходимости пересмотра и переделки основных наших нозографических представлений. Началась большая эпоха клинико-генетической ревизии болезненных форм, которая продолжается и сейчас с чрезвычайно плодотворными результатами. Так, оказалось, что целый ряд патологических форм нами до сих пор искусственно объединялся под общими названиями, в то время как на самом деле это были лишь сборные понятия, требующие дальнейшего расчленения. Оказалось далее, что в ряде случаев, наоборот, наши эмпирические классификации допускали дробление там, где на самом деле имелась всего одна основная форма, которой, однако, были свойственны чрезвычайно многообразные вариации. И наконец, оказалось, что в ряде случаев генеалогический анализ позволил вполне точно конкретизировать, – а стало быть, и дальше изучать, – те особые состояния болезненного «предрасположения», о которых говорилось всегда чуть не на каждой странице медицинских учебников, но которые до самого последнего времени оставались понятием расплывчатым и туманным.

Я приведу несколько отдельных примеров. Позвольте взять их из моей специальной области, из органической невропатологии, которую я знаю лучше. Однако сходные примеры можно было бы привести и из любой другой отрасли медицины.

Спастическая параплегия Штрюмпеля казалась нам «единым» заболеванием. Оказалось, однако, что она состоит из форм рецессивных и из форм доминантных, т. е. по крайней мере из двух форм, нозологически неоднородных.

Другой пример: долго спорили в специальной литературе, едина ли миопатия (dystrophia musculorum progressiva)? Исследователи разбились в свое время по этому вопросу на два враждебных лагеря. Так, французские авторы (Дежерин и его школа) доказывали одно время самостоятельность так наз. «плече-лопаточно-лицевого типа», немецкие (Эрб и его школа) объединяли все формы вместе и для них плече-лопаточно-лицевой тип был, в сущности, лишь вариантом их «ювенильной формы». Последняя, объединяющая точка зрения в конце концов победила и приобрела право гражданства. Сам Дежерин должен был уступить в своих последних работах и перестал защищать самостоятельность выделенной им болезни, а между тем первые же попытки проверить вопрос не только клинико-анатомически, но и генеалогически, с полной убедительностью показали, что формы эти прежде всего наследуются неодинаково, стало быть, они во всяком случае не идентичны. Оказалось, между прочим, что генеалогические границы проходят здесь как раз там, где в свое время талантливые французские клиницисты проводили границы своих «подвидов». Плече-лопаточно-лицевая форма оказалась таким образом совершенно особым от ювенильной формы заболеванием, и, как оказывается теперь, напрасно ее создатель Дежерин в результате многолетней полемики должен был в конце концов отказаться от своей первоначальной, совершенно правильной точки зрения.

Или вот столь же интересная судьба другой дискуссии, так же из «классического» периода невропатологии, дискуссии о том, идентичны ли так наз. гипертрофический неврит и амиотрофия Шарко-Мари? В этой полемике принимал участие ряд первоклассных мастеров нашей науки. Доводы приводились очень тонкие и остроумные. Обе спорящие стороны казались правыми. Читая теперь их доказательства, невольно соглашаешься то с теми, то с другими. Это странное положение вполне разъяснилось только тогда, когда формы эти подверглись и генетическому изучению. Именно оказалось, что сам гипетрофический неврит состоит из двух неоднородных форм: одна, рецессивная, совершенно независима от амиотрофии Шарко-Мари и является вполне самостоятельным процессом, она-то и давала материал для аргументации дуалистов; другая доминантная, по-видимому, идентична с настоящей амиитрофией Шарко-Мари, эти случаи и были теми, которыми унитаристы подкрепляли свои доказательства.

В других случаях, наоборот, мы, оказывается, дробили нозологические единицы слишком охотно, выделяя несущественные случайные вариации и принимая их за особые болезни. Судьба нозологии так наз. генуинной эпилепсии является этому, пожалуй, наилучшим примером.

Если бы нужно было привести, наконец, пример конкретизации понятия «предрасположения», которое принес с собой генеалогический метод, я бы не мог привести лучшей иллюстрации, чем сослаться на судьбу нового учения о status dysraphicus Бремера и на отношение этой специальной конституции к развитию сирингомиелии. Сходны отношения бокового амиотрофического склероза к врожденной и наследственной дизрефлексии, многих заболеваний лабиринта наследственной вестибулярной гиперестезии, острой атаксии Лейден-Вестфаля к специальной наследственной ранимости координации и т. д.

При этой большой работе установления новых медико-биологических концепций, понятно, что врачам пришлось и к своему патологическому материалу в полной мере применять те общие генетические установки, которые появились в результате дальнейшего углубления наших генетических знаний. Как совершенно самостоятельная задача, встал перед исследователем медиком вопрос о плейотропизме действия патологического гена. При этом удалось натолкнуться на своеобразный факт – на известную закономерность, которой связаны эти явления плейотропизма, – что требует еще, однако, большой дальнейшей работы для точной проверки этих явлений. Далее, путем тщательного изучения генеалогий удалось постепенно научиться и при генетическом анализе болезненных явлений у человека делать постоянную поправку на тот, хорошо известный в экспериментальной генетике факт, что один и тот же признак может быть результатом неоднородных генетических условий, а также на тот факт, что один и тот же основной ген в состоянии выражаться по разному в зависимости от неодинаковых в разных случаях средовых или генотипических условий. Мало того, в этой последней области в вопросе о полиморфизме гена – нам уже удается теперь наметить основные линии, по которым и в антропогенетике удается уже теперь поднять вопрос о взаимоотношении генов, связанных между собой в отдельных случаях весьма ясным плейотропно-усиливающим действием.

Здесь нельзя не упомянуть еще об одном своеобразном последствии от внедрения в мышление врача генетических точек зрения: удалось с помощью генеалогического анализа расшифровать немало случайных комбинаций, которые импонировали как особые «синдромы» (напр., комбинация алопеции с катарактой и т. п.), пока не оказалось, что отдельные компоненты этих «псевдосиндромов» занесены были к пробанду по разным линиям семьи и что таким образом мы имели дело в этих случаях с чистой «мозаикой», с примером случайных сложных генотипических нагрузок, а вовсе не с какими-нибудь самостоятельными заболеваниями.

При этом уточнении конкретного содержания наших прегенетических классификаций одновременно отшлифовывалось, конечно, и основное понятие «клинической единицы» (entite morbide), которое так смущало врачей главным образом тем, что вводило a priori представление о некотором понятии совершенно недоказанном. Теперь мы стали гораздо яснее представлять себе, что никаких «клинических единиц» в старом смысле в природе, конечно, не существует, подобно тому, напр., как существуют в природе животные и растительные виды. Всякая клиническая классификация поэтому всегда сугубо условна и отвечает только определенной точке зрения. Но в создании патологического процесса фигурируют компоненты, которые мы можем классифицировать с полным правом. Таковы, напр., возбудители болезненных процессов, животные и растительные, классификацией которых общая патология занимается уже давно. Таковыми же оказываются теперь и патологические мутации человека . Мы еще очень мало знаем об их интимной природе, мы еще почти ничего не знаем о хромосомном аппарате человека, но в эту сторону определенно направлено наше внимание, и некоторые достижения имеются уже и в этой области. За последнее время мы научились несколько лучше понимать отдельные детали наших патологических генов, вплоть до того, что в отношении некоторых сходных, но не идентичных болезненных задатков (напр., некоторых подвидов цветовой слепоты) мы уже теперь вправе утверждать, что они связываются друг с другом по принципу множественного аллеломорфизма. Мы еще, конечно, далеки от классификации наших болезненных мутационных генов. Но эта работа началась, и принципиально она должна рассматриваться как не менее возможная, чем классификация мутационных генов дрозофилы, которая изучается за последние двадцать лет школой Моргана с столь изумительной точностью и полнотой.

Здесь мы приближаемся к области, имеющей совершенно исключительное научно-теоретическое значение, т. к. путь изучения «болезненных» мутаций человека есть, несомненно, один из способов подойти к изучению нормальной структуры наследственного аппарата человека. Ведь знаменитая «карта хромосом дрозофилы» построена была на основании изучения признаков, которые все являются более или менее «патологическими» с нашей, человеческой, точки зрения и которые мы должны были бы, по аналогии с патологией человека, называть не иначе как «наследственными болезнями» дрозофилы. Надо думать, что изучение всех наших дальтонизмов, гемофилии, фридрейховских атаксий и т. д. в такой же степени способно пролить свет на наши нормальные гены, как изучение всевозможных «уайтов, скьютов» и т. п. позволило изучить хромосомный аппарат дрозофилы. Услуга, которую медицина может оказать антропогенетике, таким образом чрезвычайно велика и во всяком случае не меньше той услуги, которую генетика оказывает медицине.

Но здесь мы встречаемся с обратной стороной того печального явления, которое было указано в начале: не только современные врачи не знают генетики, но и современные генетики, конечно, не знают медицины. Когда читаешь исследование чистых генетиков по каким-нибудь вопросам патологии человека, невольно убеждаешься, на каждом шагу, какой неисчислимый вред исследованию приносят неизбежные чисто клинические оплошности и ошибки: смешиваются различные болезни; неверно ставятся диагнозы; выводы часто оказываются поэтому искусственными и неубедительными. Да иначе и не может быть: плодотворно работать в области медицинской генетики может только лицо, соединяющее в себе знание обеих дисциплин, «генетик-врач». Таких у нас еще очень мало. Представляется совершенно необходимым увеличить эти кадры.

Я только вскользь замечу здесь, что поле научной деятельности такого генетика-врача оказывается гораздо более широким, чем это казалось еще недавно, когда антропогенетика по сравнению с генетикой экспериментальной почти не шла в счет. Упомяну о некоторых неоднократно указанных несомненных преимуществах, которые находятся в руках у антропогенетиков: это значительно более полно исследованный объект; возможность гораздо глубже исследовать не только морфологические, но и динамические его вариации; возможность исследовать такие функции, как высшую нервную деятельность в ее наиболее развитых формах; гораздо полнее и лучше исследованная внешняя среда и, наконец, драгоценный метод изучения одно– и двуяйцевых близнецов, который с каждым годом все больше и больше привлекается для разрешения сложнейших проблем физиологии и патологии человека как за границей, так и у нас, – как раз здесь в Медико-биологическом институте, где под руководством С. Г. Левита организованно собирается исключительно ценный материал в этом направлении.

Однако было бы ошибкой думать, что врастание генетики в патологию связано лишь с разрешением чисто теоретических проблем. Генетический метод дал уже немало полезного и для непосредственной практической работы врача.

Врачи изучали до сих пор болезненные процессы, даже явно наследственно обусловленные, лишь на основе изучения одних фенотипов. Ясно, что, идя таким путем, медицина неизбежно должна была сделать ряд ошибок. В практической работе врача ежедневно встречается целая масса всевозможных генотипически обусловленных абиотрофий, бластоматозов, аномалий развития. Ряд других процессов развивается на специальной наследственно-обусловленной почве. Фактор «наследственность» в той или иной степени пронизывает большинство процессов в патологии человека. И однако все это игнорировалось медициной, изучавшей почти всегда больного человека независимо от его семейной истории. Правда, в каждой истории болезни есть рубрика «наследственность», куда заносятся какие-то случайные сведения, вроде того, что бабка больного умерла от рака, а двоюродная тетка страдала туберкулезом легких, – сведения, с которыми затем врач при постановке диагноза сам не знает, что делать, и которые я стараюсь всегда пропускать мимо ушей, когда мне при разборе больного читают его историю болезни. Это собирание наследственного анамнеза есть какой-то странный пережиток и сохраняет свое место в клинической истории болезни в качестве некоторого условно-традиционного балласта, может быть как молчаливое признание, с одной стороны, всей важности генетики, с другой – полного неумения рационально справиться с этой задачей.

А между тем именно при постановке клинического диагноза, т. е. в непосредственной, практической работе врача генеалогическое исследование относится к чрезвычайно важным, а нередко и к решающим моментам распознавания. Есть целый ряд спорных и часто недостаточно еще изученных форм, где только исследование ближайших родственников больного в состоянии разрешить диагностическую трудность. Сколько раз уже мне приходилось видеть случаи той или другой формы прогрессивной мышечной атрофии спастического парапареза, или церебеллярной атаксии, или какого-либо заболевания стриарной системы, где без личного обследования казавшихся здоровыми родственников вообще нельзя было поставить диагноза. Есть далее немало таких состояний, где специфический момент налагает на ненаследственный процесс свой характерный отпечаток; здесь снова только путем учета генетических данных удается расшифровать клиническую картину. Мы получаем таким образом возможность разбираться в наиболее, казалось бы, запутанных и темных вопросах патопластики болезненного процесса. Только идя таким путем, мы сможем понять, почему у этого больного эпидемический энцефалит выражается в виде так наз. «вестибулярной формы», в то время как у другого тот же эпидемический энцефалит дает так наз. «нарколептический вариант»; почему этот гемиплегик не только плохо ходит, но и боится ходить, обнаруживая в то же время необычно сильную саливацию; почему тот или другой больной после случайной инфекции дает клиническую картину так наз. инфекционной икоты или в другом случае – острой атаксии Лейден-Вестфаля… и т. д. Всюду в этих примерах, а число их легко можно было бы увеличить, изучение родословных вскрывает перед нами совершенно специальные семейные особенности, дремлющие до поры до времени, но резко мобилизуемые привходящим паратипическим моментом. Привычка пользоваться для диагностики методом генеалогии и личного обследования родственников оказывается настолько ценным подспорьем в ежедневной работе врача, что всякому, имеющему в этом хотя небольшой опыт, кажется странным, как можно было раньше довольствоваться рассмотрением одних голых фенотипов, совершенно игнорируя те наследственные особенности, которые были свойственны этим людям еще задолго до заболевания.

Если, как мы только что видели, срастание генетики и медицины заключает в себе чрезвычайно ценные возможности для клиники, то не менее важно применение генетических принципов и в деле социальной профилактики наследственных заболеваний . Дело в том, что среди громадного числа наследственных болезней человека есть, наряду со сравнительно невинными процессами, немало таких, которые означают практически либо раннюю гибель, либо тяжелую инвалидность. В нашей области это есть такие формы, как все виды прогрессивной мышечной атрофии, спастических параличей, наследственных расстройств координации, заболеваний стриарной системы, атрофии зрительных нервов Лебера, идиотия Тей-Сакса, миоклонус-эпилепсия, генуинная эпилепсия, шизофрения, маниакально-депрессивный психоз, – чтобы говорить только о наиболее известных и наичаще встречающихся формах. Аналогичные тяжелые наследственные страдания известны, конечно, и в смежных дисциплинах. Здесь с полным правом выступает на сцену единственно возможная профилактика, правильный брачный совет или прогноз потомства .

Конечно, опасность биологизации общественных явлений, на которую не раз указывали, все время должна быть учитываема. Однако было бы, конечно, печальной ошибкой из боязни этого уклона вовсе отмахнуться от постановки медико-евгенических задач. Если мы в состоянии избежать рождения сотен и тысяч инвалидов и калек, ложащихся тяжелым бременем на семью и государство, мы обязаны пойти по этому пути, – иначе мы рискуем заслужить справедливый упрек, что мы не использовали во время всей той суммы знаний, которая имеется у нас к сегодняшнему дню.

Понятно, что брачные советы будут совершенно различными в зависимости от того, встретится ли нам случай наследственности поли– или мономерной, доминантной или рецессивной, обладающей 100 %-ной проявляемостью или заторможенной, аутосомной или Х-хромосомной и т. д. Все эти, казалось бы, «академические» детали приобретают, таким образом, громадный практический смысл.

Эти рассуждения были бы оправданы однако лишь в том случае, если бы мы действительно располагали уже в настоящее время вполне определенными конкретными данными о тех закономерностях, которым подчиняется наследственная передача того или другого заболевания, равно как и о тех признаках, которые позволяют обнаружить в том или другом члене семьи скрытых носителей патологической наследственности. В отношении некоторых болезней мы уже близки к этому пониманию. Изучение других с этой точки зрения далеко еще не закончено.

Как пример форм, в отношении которых мы уже теперь в состоянии давать довольно хорошо обоснованные брачные советы, назову прежде всего длинный ряд форм доминантной структуры. Но это большей частью сравнительно легко протекающие заболевания и среди них есть лишь немного таких (маниакально-депрессивный психоз, наследственная хорея, некоторые формы наследственного спастического паралича и др.), где необходимо ограничивать деторождение. Гораздо интереснее, что и в отношении некоторых форм рецессивных, гораздо более тяжелых, мы, по-видимому, уже располагаем сведениями, вполне достаточными для медико-евгенических советов. Особенно касается это форм с характером так наз. «промежуточной» наследственности и в первую очередь – в нашей специальности – болезни Фридрейха и генуинной эпилепсии. И если первая из этих двух болезней является у нас сравнительно редким страданием, то эпилепсия относится к числу наиболее распространенных болезней (до 3 на 100 населения!), и теперь уже для всех ясно, что это есть заболевание, имеющее огромное социальное значение. Ради одной этой болезни необходимо было бы организовать правильную медико-евгеническую помощь населению, даже если бы одновременно не шла речь о целом длинном ряде других наследственных страданий. Скажу кстати, что как раз медико-евгенические советы при эпилепсии очень далеки от той бездетности самих эпилептиков, которая казалась на первый взгляд наиболее рациональным способом борьбы с эпилептической наследственностью и которая в разное время и в разных странах приводила даже к внесению эпилепсии в список форм, препятствующих браку или даже требующих принудительной стерилизации. Бездетность самих эпилептиков прежде всего совершенно не разрешает проблемы, т. к., эпилептики и без того большей частью не имеют детей-эпилептиков, равно как и не родятся от родителей-эпилептиков. Медико-евгенические пути идут здесь по совершенно другим линиям, именно по линии своевременных диагностик гетерозиготов по основному эпилептоидному гену, что, по-видимому, в ряде случаев практически уже вполне возможно.

Но не всюду дело обстоит так относительно благополучно. Одним из лучших примеров болезней, выяснить точно наследственную структуру которых все еще не удалось, является шизофрения, – форма, социальное значение которой не меньшее, чем социальное значение эпилепсии, хотя и здесь, как показывают последние работы – по-видимому, уже возможна в ряде случаев формулировка более или менее уверенных медико-евгенических советов.

Что означает это наше современное непонимание сущности наследственности при многих патологических процессах? Это означает, конечно, прежде всего то, что задачи эти оказались не под силу отдельным лицам в порядке единоличных начинаний, как до сих пор почти всегда изучались у нас проблемы наследственности человека. Очевидно, требуется гораздо больше материала, гораздо большая плановость всей этой работы. Задача изучить наследственность важнейших патологических процессов у человека до такой степени, чтобы можно было в отношении всех тяжелых наследственных форм выработать конкретные, четкие и выверенные формы медико-евгенических советов, – такая задача должна быть во всей широте поставлена перед нашими научно-исследовательскими учреждениями.

Но не надо только изучать там, где мы уже в состоянии действовать. Я полагаю поэтому, что уже пришла пора, и даже, может быть, мы здесь уже потеряли немного времени, которое необходимо наверстать, чтобы заняться наконец организацией таких мест, куда можно было бы обращаться родственникам больного для разрешения вопроса о возможности здоровья их будущего потомства, и чтобы в таких местах сидели люди, что-нибудь понимающие в этом деле. Потребность в организации этих консультационных бюро ощущается уже давно. Больные и их родственники постоянно обращаются к врачам с аналогичными вопросами. Врачи и рады бы давать на эти вопросы осмысленные ответы, но они в громадном большинстве случаев совершенно не знают, что сказать, и дают совет необоснованный и случайный. Обидно думать, что если бы правильные медико-генетические сведения, которыми уже сейчас располагает наша наука, вошли в сознание врачей, и если бы было приложено хоть маленькое усилие для организации соответственных консультаций, правильная и единственно правильная борьба с многими тяжелейшими заболеваниями уже была бы начата. Не будет преувеличенным сказать, что после того, как изучена генетическая природа, напр., болезни Фридрейха и после того, как удалось выработать научные показания и противопоказания для деторождения в этих семьях, рождение каждого нового Фридрейховского больного должно быть для нас тяжелым упреком, свидетельствующим о нашей неорганизованности и неумении быстро поворачивать практику нашего здравоохранения в сторону все новых и новых возможностей, клонящихся к оздоровлению трудящихся.

Я думаю, что из этого маленького обзора могут быть сделаны следующие выводы:

1. Необходимо ввести преподавание общей и медицинской генетики в наших медвузах и в особенности в институтах для усовершенствования врачей [379] .

2. Ввиду необходимости приступить к организации в СССР медико-евгенической консультации, необходимо озаботиться воспитанием соответствующих квалифицированных кадров для этой работы.

Труды медико-генетического института С. Г. Левита. 4 т., 1929–1936

СОДЕРЖАНИЕ

Том I

Труды Кабинета наследственности и конституции человека при Медико-биологическом институте. Вып. I. Под редакцией С. Г. Левита и А. С. Серебровского. Госиздат – Главнаука, 1929. 116 с. «Медико-биологический журнал», № 4/5, 1929 [Ленинград, 250 экз. Резюме на немецком у всех специальных статей, т. е. кроме двух первых и Отчета.]

А. С. Серебровский. Антропогенетика и евгеника в социалистическом обществе. – 3–19.

С. Г. Левит. Генетика и патология (в связи с современным кризисом медицины). Статья 1. Вопросы этиологии и дифференциации патологических форм. – 20–39.

С. Г. Левит. Материалы к вопросу о сцеплении генов у человека. – 40–50.

Р. И. Серебровская. К вопросу о математическом анализе популяции человека. – 51–71.

Н. Н. Малкова. Краткие предварительные данные о работе по стационарному изучению популяции человека. – 72–78.

С. Г. Левит и А. С. Серебровский. Вероятный случай наследования по типу Double-X у человека. – 79–82.

Р. И. Серебровская. Наследование раннего поседения (canities praecox). – 83–89.

С. Г. Левит. К вопросу о наследовании атеромы. – 90–93.

С. Е. Гельман (+). Вопросы наследственности в одонтологии. – 94–107.

А. И. Мкртычьянц. Наследственные аномалии мочеполовой системы. – 108–114.

Отчет о работе Кабинета наследственности и конституции человека при Медикобиологическом институте за 1928/29 акад. г. – 115–116.

Том II Труды Генетического отделения (б. кабинета наследственности и конституции человека) при Медико-биологическом институте. Вып. II. Под редакцией С. Г. Левита и А. С. Серебровского. Госиздат – Главнаука, 1930. Отдельный оттиск из «Медико-биологического журнала» [ответственные редакторы: В. Ф. Зеленин, С. Г. Левит и М. Я. Серейский] № 4–5 за 1930 г. С. 273–448. [Ленинград, 1050 экз. Резюме на немецком у всех специальных статей, т. е. кроме первой и Письма.]

С. Г. Левит. Человек как генетический объект и изучение близнецов как метод анотропогенетики. – 273–287.

И. М. Беркович. Исследование физиологии и патологии близнецов. – 288–306.

И. Б. Кабаков. Анализ электрокардиограмм у близнецов. – 307–314.

М. И. Вольфкович. Отоларингологическое исследование близнецов. – 315–320.

С. Г. Левит и А. С. Серебровский. К вопросу о генетическом анализе человека. Упрощенный метод анализа редких признаков. – 321–328.

Р. И. Серебровская. Генетика дальтонизма. 329–367.

С. Г. Левит, М. Я. Серейский, И. А. Рывкин, Л. И. Фогельсон, И. А. Дорфман и И. Б. Лихциер. Генетика базедовой болезни и смежных с ней патологических форм. – 368–389.

Е. Герценберг и С. Г. Левит. Генетика мраморной болезни. – 390–402.

Н. Н. Малкова. Стационарное изучение популяции человека. Сообщение 2. Опыт генетического анализа грыжы. – 403–422.

С. А. Фрейденберг. Поиски явлений кровоточивости у женщин-гетерозиготов по гену гемофилии. – 423–427.

А. А. Канаревская и В. И. Орлова. Случай своеобразного наследственного поражения суставов. – 428–434.

И. Лихциер. Alopecia universalis и alopecia areata в одной семье. – 435–439.

Л. Н. Песикова. Семейный случай криптохоризма. – 440–442.

П. С. Сахаров . К этиологии пернициозной анемии. – 443–447.

А. С. Серебровский. Письмо в Редакцию. – 447–448.

Том III Труды Медико-биологического научно-исследовательского института им. М. Горького. Том III. Под редакцией директора института проф. С. Г. Левита. Государственное издательство биологической и медицинской литературы. Москва-Ленинград, 1934, 284 с. [Резюме на английском, кроме «от редактора».]

От редактора. 3.

Проф. С. Г. Левит. Некоторые итоги и перспективы близнецовых исследований. – 5-17.

М. В. Игнатьев . Определение генотипической и паратипической обусловленности количественных признаков при помощи близнецового метода. 18–32.

Л. Я. Босик . К вопросу о роли наследственности и среды в физиологии и патологии детского возраста. – 33–56.

Н. Н. Малкова . Роль наследственности и среды в изменчивости высоты кровяного давления и частоты пульса. – 57–67.

Проф. Я. Г. Диллон и И. Б. Гуревич. Исследование пневматизации придаточных полостей носа и сосцевидного отростка, формы и размеров турецкого седла у близнецов. – 68–72.

И. Б. Кабаков и И. А. Рывкин . Исследование электрокардиограммы у близнецов. Сообщение II. Роль наследственности и среды в изменчивости электрокардиограммы. – 73–79.

И. Б. Кабаков, И. А. Рывкин и И. Б. Гуревич. Исследование электрокардиограммы у близнецов. Сообщение III. Об изменчивости зубца Т. – 80–85.

А. И. Миренова. Психомоторное обучение дошкольника и общее развитие. – 86–103.

А. Н. Миренова и В. Н. Колбановский. Сравнительная оценка методов развития комбинаторных функций у дошкольников. – 104–118. Кабинет психологии.

Л. Я. Босик, Е. И. Пасынков, И. Б. Гуревич. Терапевтические исследования на однояйцевых близнецах. Сообщение I. Лечение кварцевой лампой рахита и туберкулезного бронхоаденита. – 119–131.

Проф. С. Г. Левит и Л. Н. Песикова. Генетика сахарного диабета. – 132–148.

А. Е. Левин и Б. А. Кучур . Роль наследственных факторов в этиологии язвенной болезни. – 148–153.

Г. В. Соболева . Исследование конституционального типа язвенных болезней. – 154–168.

С. Н. Ардашников. К вопросу о генетике лейкемии. – 169–188 (вклейка).

И. А. Рывкин . К вопросу о наследственности пароксизмальной тахикардии. – 189–194.

Проф. В. В. Бунак. Материалы для определения истинного соотношения полов. – 195–212.

Проф. Г. К. Хрущов (при участии Е. А. Берлин). Цитологическое исследование на культурах нормальной крови человека. 213–234.

Проф. С. Г. Левит . Критические замечания по поводу работы Голдэна «О хромосомных аберрациях у человека». – 235–238.

Б. Д. Морозов и А. Р. Стриганова. Стимулирующее действие эмбриональных экстрактов на заживление ран у млекопитающих. – 239–254.

Проф. Л. И. Фогельсон, С. Г. Жислина, И. А. Ициксон, С. Б. Каминер и И. Б. Лихциер. Приспособление организма к меняющимся условиям кровообращения при поражении сердечно-сосудистой системы. – 255–282.

Том IV Труды Медико-генетического научно-исследовательского института им. М. Горького. Том IV. Под редакцией директора института проф. С. Г. Левита, секретарь С. Н. Ардашников. Государственное издательство биологической и медицинской литературы. Москва – Ленинград, 1936, 543 с. [Резюме на английском, кроме «предисловия».]

Предисловие, проф. С. Г. Левит.  – 5–17.

Проф. С. Г. Левит. Проблема доминантности у человека. – 17–40.

Н. Н. Малкова . Клинико-генетическое исследование бронхиальной астмы и других аллергических заболеваний. – 41–107.

Д. Ф. Пресняков. Клинико-генетическое исследование злокачественного малокровия. – 108–139.

С. М. Гасско. Клинико-генетическое исследование пароксизмальной тахикардии (предварительное сообщение). – 140–148.

Проф. С. Г. Левит и Л. Н. Песикова. Обусловлен ли Diabetes insipidus «хорошим» доминантным геном? – 149–158.

Р. П. Мартынова . Генетика новообразований человека. Сообщение I. К вопросу о генетике рака молочной железы. – 159–180.

А. Е. Левин и Б. А. Кучур. К вопросу о клинико-генетической дифференциации язвенной болезни. – 181–194.

А. Е. Левин и Б. А. Кучур . Исследование секреторной функции желудка в семьях язвенных больных (в связи с вопросом о патогенезе язвы). – 195–200.

М. В. Игнатьев и Т. И. Прокофьева. Материалы по инбридингу в московском населении. – 201–212.

Проф. Г. И. Меллер. Об изменчивости в популяциях расовых гибридов. – 213–236.

Проф. В. В. Бунак. О некоторых случаях изменения средней величины признаков в смешивающихся популяциях. – 237–253.

С. Н. Ардашников, Е. А. Лихтенштнейн, Р. П. Мартынова, Г. В. Соболева и Е. Н. Постникова . К вопросу о диагностике яйцевости близнецов. – 254–283.

М. В. Игнатьев . К вопросу о математической интерпретации близнецовых корреляций. – 284–295.

Н. С. Четвериков. Некоторые формулы для статистических вычислений над близнецами. – 296–304.

Е. А. Лихтенштейн и И. Л. Басина . Исследование полости рта у близнецов. Сообщение I. Кариес. – 305–327.

Е. А. Лихтенштейн и И. Л. Басина . Исследование полости рта у близнецов. Сообщение II. Прорезывание, смена, морфология и расположение зубов. – 328–352.

И. Б. Гуревич . Роль наследственности и среды в изменчивости размеров сердца. – 353–369.

Г. В. Соболева и М. В. Игнатьев. О гено-и паратипической обусловленности роста и веса. – 370–382.

Проф. В. В. Бунак. Роль наследственности и среды в изменчивости структуры кожных капилляров. – 383–403.

М. В. Волоцкой. К вопросу о генетике папиллярных узоров пальцев. – 404–439.

И. А. Рывкин. Исследование электрокардиограммы у близнецов. Сообщение ГУ. Некоторые корреляции физиологических и патологических особенностей сердца. – 440–465.

Л. Я. Босик и Е. И. Пасынков . Терапевтические исследования на однояйцевых близнецах. Сообщение II. Лечение кварцевой лампой рахита и туберкулезного бронхоаденита. – 466–486.

Проф. А. Р. Лурия и А. Н. Миренова . Экспериментальное развитие конструктивной деятельности. Дифференциальное обучение однояйцевых близнецов. Сообщение III. Устойчивость эффекта обучения. – 487–505.

А. Г. Андрес и проф. М. С. Навашин . Морфологический анализ хромосом человека. – 506–524.

А. Г. Андрес и проф. И. И. Фейгель. Кариологические исследования овогенеза у человека. Сообщение I. Эмбриональный овогенез. – 525–538.

Глава IX УСЛОВНЫЕ ТРОПИЗМЫ И МОСКОВСКАЯ ШКОЛА

Евгеника – то есть евгеника Н. К. Кольцова – не только ранний этап генетики человека и медицинской генетики. Это также эволюция человека и генетика популяций человека. На примере неврогенетики С. Н. Давиденкова мы увидим, какую роль эволюционно-генетические концепции могут играть в изучении гередитарной патологии.

Возникновение и оформление ранних стадий генетики человека в России в большой степени зависело от развития теоретически более проработанной генетики популяций. Эта связь обязана тому, что инициатором и покровителем обеих областей исследований в России был Н. К. Кольцов [380] .

Под названием «евгеника» Кольцов исследовал генетику психических особенностей человека, выяснял типы наследования отдельных морфологических признаков, биохимических показателей крови и групп крови, обследовал монозиготных близнецов, составлял медицинские генеалогии, изучал географию болезней, витальную статистику и смежные вопросы. Тем временем Генетический отдел С. С. Четверикова в Институте экспериментальной биологии Кольцова разработал два направления, давшие своеобразие русской медицинской генетике [381] . Когда маленький Евгенический отдел ИЭБ, занимавшийся генетикой человека, был в конце 1920-х гг. ликвидирован, Кольцов передал темы и штаты С. Г. Левиту в его новый Медико-генетический институт, где эти исследования прогрессивно развивались до второй половины 1930-х гг. [382] Исследования С. Н. Давиденкова (1880–1961) в области генетики человека, в центре которых было изучение полиморфизма наследственных болезней и генетической гетерогенности нозологических единиц, не прерывалось в течение трех десятилетий, до 1948 г.; результаты обобщены в монографии 1947 г. «Эволюционно-генетические проблемы в невропатологии» [383] .

Концепции Московской школы

Московская школа эволюционной генетики, давшая начало экспериментальной генетике популяций, была создана на основе проблемы, выдвинутой С. С. Четвериковым – природа изменчивости и механизмы ее поддержания в популяциях. Центральная проблема новой области исследований разрабатывалась Московской школой по двум направлениям, имеющим дело с популяционным аспектом проблемы (категории изменчивости в природе и факторы динамики популяций) и феногенетическим (изменчивость как результат фенотипического осуществления гена).

Феногенетическая линия Московской школы . Рациональной основой феногенетической линии исследований стала концепция генотипической среды С. С. Четверикова, объединившая рассмотрение наследственной передачи и наследственного осуществления. В историческом развитии вида действуют одни регуляторы, а в индивидуальном развитии организма – другие, поэтому представление о системной целостности живой природы подразумевало требование выяснить отношения этих двух типов регуляторов, ибо популяция перестраивается посредством размножения и развития составляющих ее особей. Представление о генотипической среде (широкой плейотропии) позволило отказаться от простой схемы: ген → признак и от представления об организме как мозаике признаков, и трактовать развитие любого признака как зависящего от многих (в пределе всех) генов и так утверждать взгляд о целостности организма как иерархически организованного объекта.

Теория Четверикова, объединившая изучение популяционной динамики и генотипической среды, указала на сложные отношения проблемы наследственной передачи, наследственного осуществления и динамики популяций как начального этапа исторического развития таксона. Теория генотипической среды Четверикова, давшая начало ряду концепций Московской школы, охватывала также круг явлений, для которых Р. Фишер предложил теорию «эволюции доминантности» (отбор генов-модификаторов в чреде поколений делает полезные мутации доминантными); более того, обобщенная теория Четверикова сделала понятия генов-модификаторов, доминантности и рецессивности гена необязательными.

В ходе феногенетических исследований Московской школы теория генотипической среды получила развитие в ряде концепций [384] . Д. Д. Ромашов и Е. И. Балкашина выявили фенотипический параллелизм «определенно направленной» и ограниченной изменчивости признаков у видов рода Drosophila, а затем и у многих видов отряда Diptera.

Н. В. Тимофеев-Ресовский выделил систему параметров фенотипического осуществления гена (пенетрантность, экспрессивность, специфичность), сформулировал понятие «наследственной конституции», построил общую схему проявления генов. Значение наследственной конституции он видел, во-первых, в частичной зависимости генов друг от друга при их проявлении и в связи с этим в наследственном предрасположении к определенной форме фенотипического проявления наследственных признаков; во-вторых, в образовании наследственного предрасположения к внешним воздействиям (болезни, температурные воздействия, яды и т. д.); и, в-третьих, в том, что в определенной наследственной конституции может присутствовать наследственный же признак, который не как ген, а чисто фенотипически, как признак, может оказывать влияние на проявление ряда наследственных и ненаследственных признаков [385] . Тимофеев-Ресовский отметил возможное значение этого цикла работ, проведенных на дрозофиле, для медицинской генетики. Он считал возможным ставить опыты со скрещиваниями на мухах дрозофилах («муха – не человек», говорил он) и отвергал евгенику (ибо «человек, с его душой, – не муха»). Тимофеев-Ресовский указал роль изучения географического распределения модификаторов специфичности определенных генов и роль представления об идиосоматических группах изменчивости: «Обстоятельный анализ подобной группы может часто привести к обнаружению ее гетерогенности, т. е. показать, что характерный для данной группы признак в разных случаях может быть разного происхождения и определяться разными причинами» [386] , – писал он в выражениях, которые близки умонастроению Давиденкова. Общую причину идиосоматических групп изменчивости внутри вида и межвидового параллелизма (закон гомологических рядов Н. И. Вавилова) Н. В. и Е. А. Тимофеевы-Ресовские, как и Е. И. Балкашина и Д. Д. Ромашов, видели в том, что «реакционная способность видов ограниченна и сходные системы реакций близких видов имеют сходную реакционную способность» [387] .

Н. К. Беляев объяснил природную изменчивость определенного класса признаков погрешностями согласованности процессов индивидуального развития. С. Р. Царапкин выяснил, что причиной эвномии (направленной изменчивости) является иерархичность и координированность индивидуального развития: «Признаки, объединяющие высшие систематические единицы (эвномически варьирующие роды и семейства), должны показывать особенно строгие эвномические ряды» [388] , то, что Н. И. Вавилов называл «гомологическими рядами изменчивости».

Е. И. Балкашина изучила морфологию, развитие, физиологию наследственных гомеозисов на примере мутации aristopedia, трансформирующей кисточку усика в лапку и тем самым выбивающей мух-дрозофил из класса Hexapoda [389] . Она трактовала наследственные гомеозисы, дающие основу для образования новых органов, как развилки в онтогенезе. На ее материале Р. Гольдшмидт построил идею «счастливого урода» и макроэволюции, а Ю. А. Филипченко намеревался применить ее материал для экспериментального подтверждения идеи «плазмона».

П. Ф. Рокицкий атаковал общую проблемы неустойчивости фенотипического осуществления гена на пути выяснения структуры «поля действия гена» и анализа проблемы «ген и ткань» (1929–1931).

Б. Л. Астауров в 1927–1930 гг. изучил другую гомеотическую мутацию, tetraptera, приводящую к развитию у дрозофил крылышек 2-й пары из левого или правого жужжальца. Он доказал принцип независимости осуществления признака на симметричных сторонах, аргументировал универсальность такой автономной изменчивости, и на этой основе поставил вопрос о происхождении стабильности онтогенеза в историческом развитии. Впоследствии В. П. Эфроимсон применил в психоневрологической клинике принцип Астаурова, указав, что при ряде поражений головного мозга патологический процесс развивается лишь в случае проявления признака на обеих сторонах.

Исследования популяционной динамики. В этой линии работ Московской школы выяснялись типы природной изменчивости и механизмы ее поддержания. Первое обнаружение леталей [390] в процветающих природных популяциях (Тимофеевы-Ресовские, 1925), выяснение вклада малых мутаций в жизнеспособность популяции (Тимофеев-Ресовский, 1935), а также количественная оценка груза леталей московской группой исследователей (1934) привели к проблеме изменчивости по приспособленности. Внимание Ромашова и Балкашиной к малым видимым вариациям нормы (микроаберрациям) привела к выяснению закономерностей «массовой популяционной изменчивости» и к изучению на этой модели нормальных видовых признаков. Концепция Ромашова (1930) о роли случайных процессов в эволюции (близкая к теории дрейфа генов С. Райта) дала основание для предсказания аберративного полиморфизма и леталей в природе и вызвала обсуждение соотношения факторов, определяющих генетический состав и динамику популяций. В. П. Эфроимсон рассчитал темпы мутирования у человека на основе равновесия между давлением отбора и мутаций [391] . Адаптивные механизмы были выявлены в изучении сезонного полиморфизма (Тимофеев-Ресовский, 1940) и в последовавшими за этой работой исследованиями сезонного меланизма (С. М. Гершензон) и хромосомной изменчивости (Н. П. Дубинин, Г. Г. Тиняков, Н. Н. Соколов). Популяционная линия исследований была обобщена в формулировке Тимофеевым-Ресовским (1935–1943) системы основных элементарных понятий микроэволюции [392] . Раннее развитие общей и популяционной генетики шло в разных странах по-разному, чтобы лишь впоследствии слиться в единую неделимую науку. Школа Т. Моргана ограничивала круг вопросов, подлежащих обсуждению, наследственной передачей и картированием генов в хромосомах дрозофилы. Это ограничение было одной из основ ее успеха. Вопросы осуществления гена (феногенетика) были невозможны в рамках этой школы. В англо-американской генетике популяций Р. Фишер, Дж. Б. С. Холдейн, С. Райт развивали математические подходы для выяснения действия естественного отбора, эффектов мутаций, миграций и систем скрещивания, сдвигавших популяцию из состояния равновесия Харди. В их работах была создана математическая генетика популяций. С. С. Четвериков направил внимание своей школы на экспериментальное исследование мутационной изменчивости в природе, объединив лабораторную генетику и методы натуралиста. Его Московская школа создала экспериментальную генетику популяций.

Клинико-генетическая ревизия болезненных форм

В те годы, когда создавалась генетика популяций, ее англо-американская и русская традиции, развитие клинической медицины привело к выявлению громадного числа вариантов нозологических единиц (болезней); была тенденция описывать каждый новый вариант как самостоятельную болезнь. Это положение дел, аналогичное ситуации в ботанике непосредственно перед тем, как Н. И. Вавилов выдвинул закон гомологической изменчивости, получило наименование «кризис медицины». Некоторые крупные врачи полагали, что передовая генетическая теория способна вывести клиническую практику из кризиса. Этой теме посвящены исследования С. Н. Давиденкова, создавшего неврогенетику , учение о невротропных факторах человека.

Человек как объект генетических исследований имеет ряд недостатков в сравнении с дрозофилой: длительность поколения, малочисленность потомства, невозможность эксперимента. Однако имеются и преимущества. Это исключительная изученность человека в морфологическом и физиологическом отношениях, позволяющая проводить тонкие различия при фенотипически сходных явлениях. Затем это наличие у человека в развитом виде психики, что может дать новый объект генетического исследования. Далее, хорошо изученные воздействия на организм и на зародыш. Наличие у человека одно– и двуяйцевых близнецов дает исключительные возможности для изучения генетики количественных признаков и динамики их развития. Заметное снижение естественного отбора в современном человеческом обществе приводит к тому, что в человечестве сохраняется громадное количество патологических генов, предоставляющих материал для генетических исследований [393] .

В 1920-е годы врачи не знали генетики, но и генетики не знали медицины, так что исследования чистых генетиков по вопросам патологии человека содержали чисто клинические оплошности и ошибки. Следовало адаптировать концепции передовой генетики к иному объекту и вычленить в клинической проблематике круг вопросов, решаемых генетическими методами. Для решения этой двойной задачи С. Н. Давиденков занялся клинико-генетической ревизией болезненных форм.

Ряд патологических форм, искусственно объединяемых под общими названиями, оказались лишь сборными понятиями, требующими дальнейшего расчленения. В других случаях эмпирические классификации допускали дробление там, где на деле имелась одна основная форма с чрезвычайно многообразными вариациями. Наконец, генеалогический анализ ряда случаев позволил конкретизировать особые состояния болезненного «предрасположения», которое до этой ревизии оставалось понятием расплывчатым и туманным.

Один из примеров Давиденкова касается миопатии (dystrophia musculorum progressiva). Французская школа Дежерина одно время доказывала самостоятельность т. н. плече-лопаточно-лицевого типа, а немецкая школа Эрба объединяла все эти формы, и указанный тип был для них лишь вариантом их ювенильной формы. Объединяющая точка зрения победила. Однако первая же попытка проверить вопрос не только клиникоанатомически, но и генеалогически, сделанная Давиденковым, убедительно показала, что эти две формы наследуются неодинаково, стало быть, они неидентичны [394] .

Систематическую работу по анализу здорового и больного человека как объекта генетического анализа и по приложению подходов, понятий, методов экспериментальной генетики к материалам психоневрологической клиники в 1920–1940-х гг. проделал С. Н. Давиденков. Эта работа увенчалась теорией условных тропизмов и монографией 1947 г. «Эволюционно-генетические проблемы в невропатологии». В соответствии с различением вариаций нормы и патологических вариаций монография 1947 г. разделена на две части. Первая часть посвящена вариациям нормы – внутривидовой изменчивости. Признаки, составляющие характер вида, мало доступны для генетического анализа: экспериментальная генетика занималась мутациями (патологическими генами). Наиболее простые гипотезы предполагают множественность наследственных факторов. Но «если мы сравнительно легко можем изучать поведение и судьбу отдельных мутаций генов, то вопрос неизмеримо усложняется, как только мы переходим к изучению сложной, сглаженной отбором нормы» [395] .

Парадокс нервно-психической эволюции. С. Н. Давиденков дает мастерский эволюционно-генетический анализ психики человека на примере типов нервной системы (психики) по И. П. Павлову. (В силу традиций русской медицины 2-й половины XIX – 1-й четверти XX в. и позднейших обстоятельств, в России психику человека называли «высшей нервной деятельностью».) Давиденков разбирает возможности приложения павловской концепции типов нервной системы, построенной на экспериментальном материале, к человеку и выделяет у человека вариации силы, уравновешенности и особенно подвижности нервной системы. В центре рассуждения Давиденкова о вариациях нормы стало явление, которое он назвал «парадоксом нервно-психической эволюции». Мы должны были бы ожидать, что человек с его наиболее совершенным мозгом должен был бы выработать и тип нервной системы наиболее совершенный, то есть самый сильный, уравновешенный и подвижный. А между тем видно, как легко срывается гладкая работа этого, казалось бы, наиболее совершенного органа: психоневрологи описали массу слабых и недостаточно подвижных нервных систем, легко срывающихся при жизненных трудностях, что стоит в кажущемся противоречии с логикой эволюции. В еще большей мере то же касается подвижности нервных процессов: элементы инертности оказываются распространенными в человечестве чрезвычайно широко и чуть не поголовно [396] . В связи с названным парадоксом и ради выяснения эволюции психики человека Давиденков касается взглядов А. Н. Северцова на эволюцию путем ароморфозов и путем идиоадаптаций, разбирает роль подвижности нервной системы в эволюции млекопитающих, рассматривает этапы происхождения человека (обращая особое внимание на происхождение культуры), углубляется в проблему наследственности и преемственности и ставит вопрос, какие качества нервной системы преимущественно отбирались в процессе эволюции человека. Затронув вопрос о модусах естественного отбора в антропогенезе, Давиденков особое внимание уделяет последствиям прекращения действия отбора: возможной «экспансии наименее приспособленных», примитивным страхам и ритуалу, примитивному искусству, культу неуравновешенности сигнальных систем и т. п. (Разбор этой части взглядов Давиденкова выходит за рамки настоящего сообщения; см. подборку статей [397] , посвященных психофизиологическим корням магии.) Давиденков ставит вопрос о наследственной структуре типов высшей нервной деятельности (психики) и специально занимается инертностью на фоне сильно уравновешенной нервной системы, инертностью на фоне органических заболеваний нервной системы, а также инертностью на эпилептическом и эпилептоидном фоне. Он предварительно считал, что эпилепсия обусловлена мономерным рецессивным фактором с высокой встречаемостью и очень низкой проявляемостью. На эту тему С. Н. Давиденков писал М. В. Волоцкому, в связи с его книгой «Хроника рода Достоевского». Приводим это письмо [398] .

«…М. В. Волоцкому 14. IV.1935

Глубокоуважаемый товарищ!

Я только вчера имел возможность прочитать Вашу интересную книгу о генеалогии Ф. М. Достоевского . Книга доставила мне истинное удовольствие, и я думаю, что это именно тот тип литературы, который нужен будет для всех наших выдающихся людей. Кстати же я не мог не подивиться той громадной работе, которую Вы сделали, разобрав массу всех этих историко-бытовых данных.

По одному специальному вопросу я хотел бы, однако, отметить несколько неточностей, имеющихся, как мне кажется, в Вашем тексте.

Дело идет о моно– или полимерном наследственном строении эпилепсии. По Вашему тексту (стр. 414) выходит так, что при мономерном «среди братьев и сестер эпилептиков насчитывалось бы более 25 % больных той же болезнью». Здесь не совсем понятно, почему «более»? А главное, это совершенно неверно, что цифра 25 % должна характеризовать ряды братьев-сестер эпилептиков. Цифра 25 % должна бы теоретически характеризовать ряды братьев-сестер, где имеются эпилептики , т. е. конечно, включая пробандов , и то лишь в том (совершенно невероятном) случае, если бы генотип эпилепсии обладал 100 %-ной пенетрантностью. Мы знаем, что в действительности эта пенетрантность сильно принижена, что делает% эпилептиков меньшим. Здесь разными авторами по разным статистическим методам даются, как известно, разные%% (13 %, 15 % и т. д. до 22 %). Но если взять вероятность заболевания братьев-сестер эпилептиков , то там мы неизбежно должны опять встретить значительно более низкий%, а никак не те же 25 % [399] . По Люксембургер (учитывая лишь случаи массовые, выделенные на основании анамнестических данных) вероятность эпилепсии у братьев-сестер эпилептиков всего 0,026, значит, их около 2,5 %, и это довольно правдоподобно. Если бы мы взяли вероятность заболевания эпилепсией братьев-сестер в семьях, где уже имеются 2 эпилептика, она была бы еще [нрзб.] более низкой [400] , вероятность заболевания эпилепсией 4-го ребенка в семье, где трое больных эпилепсией, была бы еще меньшей [401] и т. д. Таким образом, никак нельзя, мне кажется,% заболевания братьев-сестер эпилептиков сравнивать с ожидаемыми 25-тью%, вычислять разницу («более 20 %») и делать дальнейшие выводы.

Это, конечно, наиболее существенное возражение, которое, думается мне, является результатом известного недоразумения, выяснить это недоразумение мне и хотелось.

Попутно я позволил бы себе сделать еще два замечания более мелких:

1). Все современное развитие экспериментальной генетики, связанное с изучением модификаторов и вообще с проблемами так наз. «феногенетики» (ср. работы Тимофеева-Рессовского и др.) заставляет, пожалуй, считать упрощенческими именно позиции детерминистов, т. к. допущение одного основного, «ведущего» гена, бесконечно варьирующего в своих [проявлениях?] в зависимости от [нрзб.] длинного ряда средовых и генных воздействий, допускает гораздо большее понимание имеющего здесь место бесконечно пестрого полиморфизма, чем допущение очень ограниченного числа генных комбинаций (ххуу, Ххуу, ХХуу и т. д.), в которые лишь с большой натяжкой может быть уложено все пестрое разнообразие действительной жизни. – Впрочем, это дело «вкуса».

2). Я бы возразил против употребления термина «ген эпилептоидного характера». Этот ген (с моей точки зрения это гетерозиготная структура еЕ) выражается то в эпилептоидных характерах, то – в мигренях, ничего общего с эпилептоидным характером не имеющих и т. д., то, наконец, в ряде случаев и никак не выражается.

Вот те несколько мелких замечаний, которые мне представлялось интересным сделать предметом обсуждения.

Между прочим, могу Вам сообщить, что некоторые дальнейшие работы еще больше убедили меня в правильности именно мономерной позиции. Особенно доказательной в этом отношении явилась работа одной из моих сотрудниц [402] уже здесь, в Ленинграде, которая взяла как пробандов не эпилептиков, а мигреников и могла обнаружить на большом сравнительном материале, что если дело здесь шло об одностороннем родительском отягощении, среди братьев-сестер мигреников эпилептиков не было вообще, а если дело шло о двухстороннем родительском отягощении, среди братьев-сестер появлялись эпилептики частотой 9 % – 13 % (по разным способам подсчета)!

В заключение позвольте еще раз поблагодарить Вас за удовольствие, которое мне доставило чтение Вашей исключительно интересной книги. Вам искренне преданный,

Давиденков.

Позже точка зрения на характер наследственных факторов, обусловливающих эпилепсию, была уточнена [403] . Но фактическое уточнение не влияет на ценность подхода Давиденкова. Он был открыт для таких уточнений: «…употребляя термин «ген» или «мутация» в смысле вновь образованного «наследственного фактора», я отнюдь не имею в виду непременно так называемую «точковую мутацию», а не хромосомные перестройки или какие-нибудь другие изменения наследственного механизма, сущность которых еще не окончательно выяснена даже в экспериментальной генетике…» [404]

Проблема неполной проявляемости . Систематическое рассмотрение проблем классификации нервных заболеваний в свете современной генетики, предпринятое ради прогресса в этой области исследований, Давиденков начал с указания на широко распространенную среди исследователей наследственной патологии человека неверную презумпцию стопроцентной проявляемости (пенетрантности) гена. Одна из обычных ошибок, вытекающих из этой презумпции, это признание рецессивного хода наследования при рождении больных детей у здоровых родителей. Касаясь отношений наследственности и среды, обобщенных Тимофеевым-Ресовским в понятии «наследственной конституции», Давиденков отметил, что в ряде случаев наследственное предрасположение приводит к развитию заболевания лишь при присоединении бластофорного (портящего зародыш) воздействия интоксикации (алкоголь) или инфекции (сифилис), или травмы. Публикация в 1947 г. замечательной книги С. Н. Давиденкова «Эволюционно-генетические проблемы в невропатологии» дала Б. Л. Астаурову (в условиях свободного времени после августовской сессии 1948 г.) повод для переписки с ним в 1949–1950 годах. Клиническая невропатология имеет дело с материалом, который отличается низким проявлением, варьирующим выражением, часто – наследованием «ходом коня», частой дискордантностью монозиготных близнецов и т. п., что к тому же осложняется скудостью посемейных данных. В анализе такого материала Давиденков следовал традиционной точке зрения, что факт проявления – непроявления всегда может быть сведен к некоторому средовому воздействию, о котором клиницист может иметь достаточно полные сведения только в исключительных случаях. В письме Давиденкову Астауров изложил свои представления о неполном и асимметричном проявлении и высказал надежду, что «будучи спроецированы на невропатологический материал, они, быть может, внесут в него какую-то дополнительную долю ясности». В ответ Давиденков отметил неудовлетворенность своей точкой зрения: «Однако я должен сознаться, что, высказываясь постоянно в том смысле, что при неполно проявляющихся наследственных факторах решающее значение имеют средовые условия, я – pro usu interno – сохранял всегда одно маленькое сомнение. Я о нем, правда, не писал, но часто думал. Мне казался противоречием этому допущению тот факт, что степень проявляемости для некоторых признаков и даже для некоторых болезненных форм с ограниченной проявляемостью довольно постоянна в различных условиях. Казалось, если бы все решалось здесь одним только наличием или отсутствием в окружающей среде каких-то определенных условий, мы должны были бы ожидать гораздо большего разнообразия в степени проявляемости признака, чего в ряде случаев нет. В частности, нет этого и в моей области…» И далее: «В клинике часто попадаются случаи и наблюдения, анализ которых был бы интересен с Вашей точки зрения. Но интересен именно в смысле «постановки вопроса». Разрешение вопроса надо, мне думается, ожидать от большего согласования генетики с механикой развития» [405] .

Динамика мутаций. Касаясь изучения темпов образования и элиминации патологических наследственных задатков, Давиденков отметил два основных затруднения. При доминантно-аутосомном наследовании, изучая родословную и наталкиваясь на рождение первого больного у «здорового» родителя, врач не может быть уверен, не был ли это заторможенный или рудиментарный больной, сходящий за здорового лишь потому, что он не мог быть лично обследован. При аутосомно-рецессивном наследовании дело обстоит еще хуже: мутация, образовавшаяся в одной их двух аналогичных хромосом, сможет проявиться не ранее, чем в 4-м поколении: момент образования мутации отдален от исследователя. В рассуждении о мутации, возникающей близко к пробанду, почти всегда играет роль некоторая недооценка возможной неполной проявляемости гена. При этом доходят до того, что встречая где-либо на протяжении одной большой доминантной семьи пропуск поколения, говорят о повторной мутации в той же семье. Но регистрации вновь возникающих мутаций чрезвычайно редки.

Один такой случай был описан Дэвенпортом в 1930 г. Некая женщина имела двух сыновей гемофиликов с нормальным зрением и двух сыновей цветоаномалов с нормальной кровью. Очевидно, она была гетерозиготна по гену гемофилии и по гену дальтонизма: оба гена рецессивны и оба локализуются в X-хромосоме. У нее же была дочь, передавшая гемофилию двум своим сыновьям. Очевидно, оба гена находились у матери в разных хромосомах. Действительно, в семье ее матери были случаи дальтонизма. Значит, ген гемофилии был получен ею от отца. Последний был обследован и оказался здоров; стало быть, в его половых продуктах и возникла заново эта мутация.

В 1932 г. В. П. Эфроимсон выдвинул положение о равновесии давления отбора и давления мутаций [406] и на этом основании сделал попытку оценить темпы мутаций у человека для ряда заболеваний [407] . В отношении гена гемофилии такую оценку дал в 1935 г. Холдейн [408] . По различным оценкам для наследственных болезней человека, темпы мутаций порядка 1 на 50-100 тысяч гамет на поколение.

Моно– или полимерия? Среди исследователей вопросов патологической наследственности у человека в 1-й половине века широким распространением пользовались сложные схемы ди– и полимерного наследования, предполагавшие, что признак (болезнь) развивается лишь при одновременном наличии двух или более независимо наследуемых факторов. Ответ на вопрос, зависят ли нервные болезни как правило от одного или от нескольких наследственных факторов, может быть получен при анализе доли больных среди братьев-сестер (при расщеплении доминантного задатка эта доля приближается к 50 %). Дело осложняется небольшим числом братьев-сестер в каждом поколении, наличием «еще не заболевших» среди «здоровых», риском ввести в сводку семьи с другим внешне сходным заболеванием при суммировании семей и т. п. Но главное, что затрудняет анализ родословных, это то, что исследователь почти никогда не встречает полного проявления наследственного задатка. Вследствие этого доля заболевших окажется меньшей, чем доля носителей, и появляются димерные гипотезы, «носившие характер теоретически-абстрактных, книжных построений». Как только мы встречаемся в невропатологии с наследственным фактором, обладающим высокой проявляемостью, отмечает Давиденков, тотчас оказывается очевидным мономерный характер их наследования.

Проблема плейотропии . Давиденков анализировал проблему «ген – признак». Анализ родословных, с учетом данных экспериментальной генетики, дает представление о характере наследственных задатков; данные клиники и патологической анатомии говорят о том, что воспоследовало для организма из действия этих задатков. То есть, удается приподнять завесу над началом и концом этого процесса. Но что происходит «в середине» самого процесса, оставалось скрытым. За неимением лучших понятий, говорили о «тропизме», а если наследственный фактор обладал способностью действовать одновременно в нескольких разных направлениях, – о «плейотропном» действии. Оно точно также для нас большей частью непонятно, говорил Давиденков, хотя клиника нервных болезней дает большое число примеров. (При болезни Лобштейна хрупкость костей сочетается с аспидными склерами и с глухотой; при арахнодактилии – ряд неврологических расстройств с вывихами хрусталика и пороками сердца; при синдроме Апера башенный череп сочетается с синдактилией; при болезни Фридрейха – кифозы, пороки сердца, эпикант, полимастия, гипогенитализм, асимметрия черепа и др.) Давиденков разбирает некоторые примеры с целью обрисовать пути, по которым в этой области происходит прогресс науки. Один из них касается синдрома Апера, который характеризуется одновременным развитием оксицефалии и синдактилии. Болезнь наследственна и самостоятельна. В ряде случаев она осложнена слабоумием, криптохоризмом, расщеплением нёба и языка, аномалиями зубов, гидрофталмией, пороком сердца, псевдогермафродитизмом, atresia ani, пупочной грыжей, гипоплазией печени и селезенки. Этот длинный перечень аномалий заставляет думать о раннем нарушении эмбриогенеза, говорит Давиденков, и ссылается на аналогичные результаты Кр. Бонневи в ее работе 1935 г. с рецессивной мутацией у мыши, выражавшейся в аномалиях глаз и конечностей, в которой был обнаружен механизм, объясняющий такую плейотропию. Эмбриологические исследования дают единственный способ решения вопроса, утверждает Давиденков: «…они с замечательной ясностью показывают нам, что там, где мы говорим о «плейотропии», на самом деле никакой прямой плейотропии нет, а множественность получающихся аномалий является просто результатом местной аномалии развития, если она падает на ранний эмбриональный период»30.

Проблема парности. Так Давиденков обозначил одну из основных проблем гередитарной невропатологии. Она состоит в том, что множество нервных болезней встречается в двух, обычно не одинаково частых, вариантах: в доминантном и рецессивном (доминантная и рецессивная спастическая параплегия; доминантная и рецессивная амиотрофия Шарко-Мари; атаксия Фридрейха и атаксия Пьера Мари и т. п.), или в рецессивном сцепленном с полом и сходном аутосомном. Доминантные и рецессивные формы, сохраняя общий план строения, имеют отличия (при этом более ранний возраст начала и более тяжелое течение характерны для рецессивных вариантов). Давиденков выдвигает четыре возможных варианта объяснения парности: 1) образование полиаллелии, аналогичной группам крови у человека; 2) образований транслокации, причем доминантный фактор становится рецессивным и наоборот; 3) различное насыщение семей модификаторами и 4) отсутствие генетической связи между доминантными и рецессивными сходными болезненными процессами. В пользу двух первых вариантов недоставало данных. Предположение о роли модификаторов, как будто находившее обоснование в теории «эволюции доминантности» Р. Фишера, встречало возражения. Случайные границы между доминантными и рецессивными формами при этом должны быть размыты, – однако они четко совпадают с границами между отдельными большими семьями. Географическое разнообразие в этом предположении следует ожидать несравненно большим, чем это наблюдается в действительности. Давиденков делает вывод в пользу последнего из предложенных объяснений: «парность» форм, которая на первый взгляд так поражает исследователя, оказывается лишь кажущейся, прикрывающей крайнюю множественность отдельных самостоятельных форм [409] .

Неполная проявляемость, паратипические и бластофорные воздействия . Разбирая вопрос о неполной проявляемости и средовых воздействиях, Давиденков заключает, что специфичность наследственного фактора противопоставляется неспецифичности паратипических (средовых) дополнительных вредных воздействий. Наследственное предрасположение может быть вызвано к жизни внешними вредностями, падающими как на сформированный организм, так и на зародыш, то есть процессом «бластофории»; бластофорными факторами обычно выступают инфекция (сифилис) или интоксикация (алкоголь).

Гипотеза условных тропизмов

Учение С. Н. Давиденкова об условном характере тропизма невротропных наследственных задатков родилась из обдумывания двух странных фактов, распространенных в гередитарной невропатологии.

Один из них состоит в том, что в анализе заведомо мономерных форм мы получаем картину точного расщепления, но «лишь в том случае, если берем на учет только развитые состояния». Если же исследовать и «здоровых» членов семьи, то у них часто находятся отдельные мелкие аномалии, которые в более выраженной форме встречаются у больных членов семьи. Частота этих аномалий так велика, что если все эти подозрительные случаи прибавить к числу носителей болезненного задатка, то тип правильной мономерии распался бы, и носителями пришлось бы считать чуть не всех членов семьи [410] .

Второй факт заключал в себе не статистическую, а клиническую загадку. По мере удаления от симптоматики развитых форм и перехода к изучению рудиментарных и стертых форм, «эти последние резко теряют в своей специфичности» и становятся похожими друг на друга до такой степени, что диагностика их «возможна часто лишь в том случае, если мы уже заранее знаем, к какой семье относится данный случай» [411] .

Большинство мелких аномалий (вариации нормы) широко рассеяны в человечестве и не отражаются на благополучии их носителей. Однако там, где они входят в качестве одного из симптомов в клиническую картину какого-либо развитого нервного заболевания, они выглядят значительно более массивными. Легкая экскавация стопы принимает форму тяжелого фридрейховского уродства, а небольшие сколиозы и кифо-сколиозы превращаются у сирингомиелитика в бросающуюся в глаза деформацию. Для понимания взаимоотношений этих мелких аномалий и их развитых форм Давиденков предложил гипотезу условных тропизмов [412] .

Наследственные факторы, приводящие к развитию нервных заболеваний, отличаются сложным тропизмом. Но «его характер не является абсолютным и неизменным свойством данного наследственного задатка», утверждал Давиденков. Многие семейные варианты заставляют считать, что «остальной генотип влияет на форму этого «плейотропного» действия» [413] .

Давиденков заключает, что определяющими факторами, заставляющими идти по разному руслу выражение одного и того же наследственного задатка, являются именно эти, генетически не зависимые от болезненного задатка, микроаномалии. Помимо своего прямого влияния на развитие нервной системы, патологический задаток обладает еще способностью резко усиливать фенотипическое проявление остальных идущих в том же направлении особенностей генотипа, включающих многочисленные вариации нормы.

Гипотеза условных тропизмов дала понимание исключительного полиморфизма который присущ многим наследственно-дегенеративным болезням нервной системы. Наличие условных тропизмов значительно затрудняет диагностику стертых случаев, особенно в рецессивных семьях, однако это понимание позволяет отказаться от диагностики заведомо неверной. Давиденков констатировал, что мелкие диспластические признаки широко распространены в человечестве (они сопоставимы с «массовой популяционной изменчивостью», которую изучал Д. Д. Ромашов).

Широкое распространение семейных особенностей генотипической среды («микрогенотипов»), ответственных за высокий полиморфизм невропатологической клиники, было основанием для возникновения в конце XIX в. представления о «невропатической семье» и сделанных из него некоторых вредных выводов, вплоть до внесения в медицинский лексикон понятия о «вырождении». Давиденков показал, что этот миф обязан неверной трактовке действительного факта – частого совместного появления у одного больного или у одной семьи различных болезней нервной системы. Он разобрал возможные механизмы кумуляции наследственных болезней нервной системы, дал объяснение с позиций гипотезы условных тропизмов, и (поскольку эти сочетания рассыпаются у потомков) продемонстрировал беспочвенность представления о невропатической семье и вырождении.

Заключительные замечания. В попытке найти объяснение большой межсемейной изменчивости клинических картин многих заболеваний нервной системы, считавшихся мономерно доминантными, С. Н. Давиденков аргументировал предположение о широком распространении в человечестве слабых, на грани проявления, наследственных задатков, в каждой семье своих, которые легко переходят порог фенотипического осуществления при наличии наследственного задатка основного заболевания нервной системы, таким образом определяя специфический для семьи характер его клинического течения. В изучении полиморфизма наследственных болезней нервной системы и генетической гетерогенности нозологических единиц Давиденков применял концептуальный инструментарий анализа явлений неполного проявления и варьирующего выражения, категорий природной изменчивости, соотношения факторов микроэволюции, и принципов геногеографии, разработанных Московской школой, что дало успех его научному предприятию и определило его своеобразие. Классическая монография Давиденкова 1947 г. по этому вопросу [414] была охаяна и изъята из библиотек после августовской сессии 1948 г. [415] , так что ее положения не успели войти в обиход эволюционной генетики и невропатологической клиники. Прогресс медицинской генетики в 1950-е годы привел к описанию громадного числа наследственных заболеваний и к разработке новых методов диагностики рецессивных генов, сперва биохимических, затем также и молекулярно-биологических. Однако новые методы и уточнения диагнозов не отменяют эволюционно-генетического подхода С. Н. Давиденкова, и при переиздании этой монографии его подход сыграет свою роль в новых обобщениях и невропатологической клиники, и генетики человека в целом.

* * *

Три текста С.Н. Давиденкова напечатаны в главах IV, VIII, X.

Глава X РАЗГРОМ МЕДИЦИНСКОЙ ГЕНЕТИКИ

После конференции 1934 года была Конференция по вопросам конституции, наследственности и изменчивости в неврологии и психиатрии, которую провел в Харькове 29–30 января 1936 г. проф. Т. И. Юдин. (Одно из трех заседаний было отведено докладам московского ИМГ – они напечатаны в IV томе «Трудов».) Предполагалось продолжить обсуждение проблем медицинской генетики осенью 1936 г. в Киеве, на Медико-биологической конференции, а позже – на VII Международном генетическом конгрессе в августе 1937 г. в Москве: представительную программу по медицинской генетике готовили для него Г. Г. Мёллер, отвечавший за программу конгресса, и С. Г. Левит – генеральный секретарь оргкомитета.

Т. Д. Лысенко в начале 1930-х стал любимцем партийной прессы и сельскохозяйственной номенклатуры. Его чудодейственная яровизация, вместо кропотливой селекционной и агротехнической работы, пришлась ко времени: И. В. Сталин требовал получать в каждой области угодные ему результаты, невзирая ни на какие пределы возможностей. Но принцип неизменности гена отменял перспективу переделки природы растений и животных в угодном начальству направлении и масштабе, так что Сталин задумывался о ликвидации генетики. Лысенко, как потенциально ценный кадр , заслуживал поощрения, примера для подражания номенклатуре и журналистам. Его выступление на 2-м съезде колхозников-ударников, с демагогическими призывами к классовой борьбе и требованиями сбросить оковы научного метода, было прервано репликой: « Сталин : «Браво, т. Лысенко, браво!» В зале аплодисменты» [416] . Сталин методично выдвигал Лысенко и готовил его к выполнению важной задачи.

Тогда-то Мёллер, выдающийся генетик левой политической ориентации и сторонник реформистской евгеники, работавший в СССР в 1933–1937 гг., и написал Сталину письмо о перспективах позитивной евгеники в социалистическом обществе.

Мёллер попал в СССР следующим образом. После генетического конгресса 1932 г. в Итаке, штат Нью-Йорк, Мёллер приехал в Бух-Берлин к Н. В. Тимофееву-Ресовскому, который в ходе конгресса предложил ему найти хорошего немецкого дозиметриста для его радиационных опытов. Друзья, впервые встретившиеся в 1922 г. на одной из биостанций Кольцова под Москвой, проводили время в обильной работе и нескончаемых беседах. В самом начале 1930-х, еще до конгресса, Тимофеев предложил для врачей-рентгенологов «свинцовые трусики», защиту от долговременного эффекта радиации; тогда же он дал оценку предельно допустимых доз облучения для человека. Все это он придумал на основе своих опытов с рентгенизацией дрозофил. От Николая Владимировича Герман Джозеф Мёллер узнал, что по-русски он именуется «Герман Германович», и сохранил это именование в России. Тимофеев интересовался академической жизнью в СЕГА, и Мёллер рассказывал ему о положении дел: зарплаты урезаны на треть, из университетов и лабораторий профессоров увольняют десятками, атмосфера стала недоброжелательной. Мёллер, сторонник реформистской и социалистической евгеники, резко критикует «буржуазную» евгенику с ее «индианской идеей» – насильственной стерилизации лиц, признаваемых судом нежелательными для общества и наследственно дефективными. Беседы с Мёллером и почерпнутые от него сведения вскоре помогут Тимофееву-Ресовскому принять решение отказаться от переезда в Америку.

Друзья планируют путешествие, и 14 января 1933 г. Мёллер пишет Отто Лаусу Мору в Осло, благодарит его за приглашение приехать и излагает план Тимофеева-Ресовского устроить вдвоем круго-скандинавское путешествие с лекциями. Друг Тимофеева, д-р Фолькер Хеншен, занимавшийся в Бухе опухолями мозга, возвращается в Стокгольм и ждет его к себе; в Осло есть Кристина Бонневи, а в Хельсинки – Эско Суомалайнен; надо заехать и в Копенгаген, к Нильсу Бору. «Мы с Тим. Рес. хорошие друзья и были бы рады провести время в совместном путешествии».

30 января 1933 г. нацисты берут власть в Германии. Друзья не успели отправиться в путешествие, и 13 марта 1933 г. Мёллер пишет Мору, что выедет в Осло ночью 5 апреля, после доклада в Стокгольме. «С сожалением должен сказать, что из-за международных трудностей, которые вероятно понятны, Тимофееву-Ресовскому было бы вероятно неразумно приезжать. Конечно, они не затрагивают меня (так я полагаю), и я приеду в любом случае…» С неприятностями Мёллер все-таки столкнулся. Через два дня после этого письма люди SA (они не любили социалиста Оскара Фогта) устроили ночной налет на Институт мозга Фогта: вломились в дом через окна, поломали мебель, устроили обыск, всех перепугали и всячески набезобразничали. По недоразумению они задержали Мёллера и Тённиеса (зав. физико-технического отдела института), но вскоре ситуация разъяснилась и их отпустили [417] .

Лаборатория Тимофеева-Ресовского в Бухе была привлекательна для коллег, друзей и просто визитеров. Его навещал С. Г. Левит, сейчас, в марте 1933 г., у него гостил Н. И. Вавилов, возвращавшийся из своей, как впоследствии выяснилось, последней заграничной поездки. Он предложил Мёллеру руководство генетической лабораторией в своем Институте генетики, и тот, через круго-скандинавский маршрут, поехал в Ленинград.

По приезде в Ленинград Мёллер прочел вступительный доклад. Он тогда еще был не очень хорош в русском, и доклад переводил А. А. Любищев. В дискуссии Вавилов, на вопрос о Лысенко и генетиках, сказал: «Неизвестно, кто прав, пусть спорят, со временем дело выяснится» [418] .

Мёллер, Вавилов и другие друзья тепло вспоминали Тимофеева-Ресовского, и среди сохранившихся знаков внимания – открытка, поздравление с днем рождения в следующем, 1934 году.

Письмо Мёллера Сталину

Мёллер (1880–1967) страстно желал успеха идее о евгенических мероприятиях в плановом социалистическом обществе. Он написал книгу «Out of the Night» о «подлинной» евгенике, где дан «позитивный или большевистский взгляд на проблему». Книга печаталась в США, готовились рецензии в СССР, Мёллер рассчитывал на перевод книги и издание ее в СССР, и, разумеется, на нечто большее. (Американские друзья предупреждали, что книга не принесет автору славы на обеих сторонах Атлантики, однако она стала весьма популярна в Британии.) Мёллер расспрашивал, как правильно поступить, и его коллега и друг С. Г. Левит сказал, что для этого надо «идти на самый верх».

5 мая 1936 года Г. Г. Мёллер направил И. В. Сталину свежую книгу «Выход из мрака» [419] с большим сопроводительным письмом. «Дорогой товарищ Сталин! – писал Мёллер. – В качестве ученого, убежденного в окончательной победе большевизма во всех отраслях человеческой деятельности, я обращаюсь к Вам с вопросом жизненной важности, возникающим в области науки, которой я занимаюсь – биологии и в частности генетики»… «Дело касается… сознательного контроля над биологической эволюцией человека, – писал Мёллер. – Это тот процесс, которому буржуазное общество было совершенно неспособно смотреть прямо в лицо».

Он продолжал: «Генетики, принадлежащие к левому крылу, признают, что только социалистическая экономическая система может дать материальную базу и социальные и идеологические условия, необходимые для действительно разумной политики в отношении генетики человека, для политики, которая будет руководить человеческой биологической эволюцией в социально-желательном направлении… Подлинная евгеника может быть только продуктом социализма, и, подобно успехам в физической технике, явится одним из средств, которое будет использовано социализмом для улучшения жизни».

«Человеческая порода не неизменна и не неспособна к улучшению», – писал Мёллер. Он утверждал, что за несколько поколений даром «гения» можно будет наделить едва ли не каждого индивида, и «вместо близорукого, неправильного и зачастую губительного вмешательства в природу, осуществлявшегося людьми в досоциалистическую эпоху, будет сознательный социалистический контроль, основанный на разумной теории».

Изложив современные представления о гене, Мёллер определил отношение к взглядам Лысенко и Презента, назвав пустой фантазией их идею безграничного изменения организмов в желательном направлении. В качестве альтернативы он назвал меры позитивной евгеники: «…есть одно и только одно средство, с помощью которого может быть положено ценное начало в деле обеспечения все более и более благоприятными генами. Оно заключается не в прямом изменении генов, а в создании относительно высокого темпа размножения наиболее ценных генов, которые могут быть найдены повсюду. Ибо нельзя искусственно изменять сами гены в каком-либо особом специальном направлении. Представление о том, что это может быть сделано, является пустой фантазией, вероятно, неосуществимой еще в течение тысячелетий». Средство, на которое ссылается Мёллер, – искусственное оплодотворение здоровых женщин спермой выдающихся доноров [420] . К этой процедуре могут прибегать «брачные пары, желающие иметь детей с необычайно высокими генетическими качествами, причем это не нарушает любовных отношений между партнерами».

«Правда, мы сейчас, укоренившись в традициях буржуазного общества, проникнуты идеей о том, что наш ребенок должен происходить от наших собственных половых клеток», – указывает Мёллер на старое моральное чувство. Но оно не вечно: «…с постепенным ростом понимания больших социальных возможностей и обязанностей воспроизводства и при отделении воспроизводства от полового акта эти чувства все больше будут заменяться другими, столь же сильными и действенными для дела создания высокого типа семейной жизни».

В пользу позитивной евгеники в социалистическом плановом обществе Мёллер выставляет такой аргумент: «Многие матери завтрашнего дня, освобожденные от оков религиозных предрассудков, будут горды смешать свою плазму с плазмой Ленина или Дарвина, и дать обществу ребенка, наследующего их биологические качества» [421] . Изложив принципы генетики популяций, современной стадии развития учения Дарвина, Мёллер отмечает, что при социализме «становится возможным начать сознательный общественный контроль не только над социальной эволюцией как таковой, но через нее, также и над биологической эволюцией».

Имея в виду публичную дискуссию с лысенковцами, назначенную на декабрь 1936 года, Мёллер предлагает Сталину сформулировать отношение к генетике человека: «Ввиду непосредственно предстоящей дискуссии по вопросам, относящимся к генетике, важно, чтобы позиция советской генетики в этом вопросе была быстро выяснена. Она должна иметь свою точку зрения, позитивную большевистскую точку зрения в противовес так называемой «чистоте расы» и извращенным «евгеническим» учениям наци и их союзников, с одной стороны, и теории «лессе-фер» и «не торопитесь» отчаявшихся либералов – с другой стороны».

Мёллер отмечает, что этот позитивный или большевистский взгляд на проблему подробно сформулирован им в книге «Выход из мрака». Он подводит итог обращения к Сталину указанием на оптимистическую позицию, объединяющую его евгенику и большевистскую политику: «Отбросив ложных богов, человек, организованный при социализме, должен взять на себя роль творца, завоевывая с большевистским энтузиазмом также и ту неприступную крепость, в которой находится ключ к его собственному внутреннему существу».

Забегая вперед, скажем, что идеи Мёллера получили жизнь не в СССР, а в США, в частной программе Р. Грэма по созданию банка спермы от нобелевских лауреатов и других выдающихся мужчин и искусственного оплодотворения здоровых и умных женщин с целью получения выдающихся потомков. После первой информации 1960-х гг. о 15 детях все сообщения исчезли из печати (возможно, программа перестала представлять один лишь частный интерес), и дальнейшая судьба ее неизвестна.

Биограф Мёллера утверждал, что перевод книги «Выход из мрака» был сделан лишь в начале 1937 г. и тогда же Сталин прочел письмо и принялся за книгу. Основанием для утверждения послужил факт, что только тогда Мёллеру стало известно, что Сталин «недоволен» книгой и что все печатающиеся рецензии были сняты [422] . Логика действий Сталина не позволяет, однако, утверждать, что он мог оставить без внимания какой-либо документ по интересующему его вопросу. Совершенно беспочвенно навязываемое этой версией предположение, что для перевода интересующей Сталина книги может потребоваться восемь или девять месяцев (по неофициальным сведениям, такой перевод делался за одну ночь). Поэтому мы заключили, что Сталин не откладывая прочел письмо Мёллера и тогда же принял фатальное для русской генетики решение [423] . Машинописная копия письма Мёллера из личного архива Сталина, полученная Ю. Н. Вавиловым для публикации, датирована 19 июля 1936 г. О чем говорит факт заказа копий? (Рассылка определенному кругу лиц плюс копия в архив.) Быть может, Сталин желал опереться на этот материал в беседах с товарищами? А на этой основе можно в любой момент составить постановление ПБ, ЦК или СНК – скажем, о том, что VII Международный генетический конгресс в Москве в августе 1937 года окажется рассадником идей расизма и что поэтому его следует запретить – или о том, что всю медицинскую генетику в СССР, развивающую, должно быть, фашистскую идеологию, нужно ликвидировать.

VII конгресс и IV сессия

24-31 августа 1932 гг. в Итаке прошел VI Международный генетический конгресс. Лондон, Нью-Йорк, Париж и Берлин уже принимали конгрессы, и Международный комитет генетических конгрессов обратился при определении места VII конгресса 1937 года к скандинавским генетикам, но имел в виду также предложение советского руководства, за которое настоятельно агитировал Н.И. Вавилов. Менделевское общество в Лунде (Швеция) пожелало устроить конгресс, но вскоре отказалось от своего проекта. Воспоследовало предложение Президиума АН СССР, которое было с признательностью принято. После ряда бюрократических процедур Вавилов с энтузиазмом обнародовал план проведения VII конгресса в СССР [424] .

Вавилов, разумеется, видел все знаки симпатии Сталина и номенклатуры к группе Лысенко – Презента и их нарастающий скептицизм в отношении настоящих ученых. Стратегия Вавилова была ориентирована на выдающийся успех своих сотрудников в августе 1937 года, который означал бы также разоблачение лысенковцев. Конгресс мог поправить положение самого Вавилова: в 1935-м он был смещен с поста президента ВАСХНИЛ; в том же году он был выведен из состава ЦИК СССР. Ради социально значимого успеха в будущем в 1935–1936 гг. Вавилов допускал отдельные, но уже выстраивающиеся в систему уступки, неудачи, компромиссы. (По контрасту, Н. К. Кольцов мгновенно резко реагировал на каждую попытку ущемить автономию его области исследований или интересы его Института экспериментальной биологии [425] .) Вавилов согласился на включение в национальный оргкомитет ряда номенклатурных персон, симпатизирующих Лысенко; он не пытался противостоять изъятию генетики человека из программы конгресса, отмене приглашений генетикам из Германии, бюрократическим проволочкам в разрешении мелких забот, которые блокировали подготовку конгресса.

Нет царской дороги в геометрию, сказал Аристотель своему ученику, Александру Македонскому. Но Лысенко в ходе событий 1935–1936 гг. убедился, что есть быстрая дорога в сталинские сановники. Высочайшая похвала в начале 1935-го, персональный журнал в середине года, кинофильм о чудо-яровизации, выездные сессии АН СССР и ВАСХНИЛ на его базу летом 1935 и 1936 гг., безудержное восхваление в прессе – все это доставляло Лысенко исключительное положение. С целью окончательно установить его легитимное место в науке была организована дискуссия между группой Лысенко – Презента, с одной стороны, и селекционерами и генетиками – с другой. Дискуссия шла, в различных формах, с середины 1935 года; ее кульминацией стала грандиозная IV сессия ВАСХНИЛ 19–27 декабря 1936 г. «Я имею право входа», – ответил Лысенко на вопрос, как ему удаются такие крупные дела [426] .

Газеты о С.Г. Левите

В преддверии декабрьской сессии была развернута кампания против С. Г. Левита и Медико-генетического института. Зав. отделом науки МГК ВКП (б) Э. Кольман созвал 13 ноября 1936 г. в Доме ученых собрание биологов и медиков для разоблачения «жульничества фашистских и фашиствующих ученых» и «расистских фальсификаций биологии». Кольман обвинил в идеологических ошибках Штефко [427] , но особенно жесткая критика была адресована МГИ и его директору. С. Г. Левит опроверг все обвинения Кольмана: аргументировал его некомпетентность в разбираемых вопросах и необоснованность критики. Возразить Левиту по сути дела было нечего, тогда активистка Д. З. Комиссарук «указала, что Левит по своим взглядам меньшевиствующий идеалист и фактически не разоружился».

Статья Кольмана на основе его доклада была напечатана установочным журналом [428] . Тенденциозное сообщение о собрании было напечатано «Комсомольской правдой» 15 ноября 1936 г. На следующий день «Известия» поместили маленький фельетон братьев Тур [429] , где речь шла о юбилее МГИ (пятилетие в марте 1935) и праздничной стенгазете: они сетовали, что там не нашлось места доносам на С. Г. Левита. Стиль Л. Д. Тубельского и П. Л. Рыжей («братья Тур – фельетонисты ОГПУ», как заметил акад. Д. С. Лихачев) и предмет критики усматриваются из фрагмента: «…Куцая «соломонова» мудрость профессора Левита и возглавляемого им Медико-Генетического института сводилась к таким откровениям, как признание абсолютного значения наследственности в происхождении почти всех болезней, фатальная биологическая предопределенность характера ребенка, и тому подобной ерунде…» Общее собрание МГИ три дня обсуждало фельетон и отвергло наглую безосновательную критику.

4 декабря 1936 г. Фрунзенский райком ВКП (б) исключил из партии С. Г. Левита «за связь с врагом народа, за протаскивание враждебных теорий в трудах института и за меньшевиствующий идеализм» (протокол № 53). Тогда-то «Известия» и братья Тур и возмутились тем, что МГИ не принял их предыдущее выступление за руководство к расправе. С. Г. Левиту ставили в вину подпись под письмом в защиту арестованного друга, Н. Карева; попытку на собрании «скомпрометировать работу прекрасного советского ученого Лысенко»; реплику «голоштанный марксист» в ответ на конъюнктурное выступление Н. П. Дубинина. Фельетонисты пошли теперь дальше и обвинили зав. Сектора научных институтов НКЗ Х. Г. Раковского и наркома Г. Н. Каминского в поддержке С. Г. Левита и МГИ [430] .

В ноябре журнал «Под знаменем марксизма» напечатал длинную, вялую, некомпетентную рецензию III и IV томов «Трудов» МГИ с целью подвести эти исследования под действие постановления ЦК ВКП (б) «О педологических извращениях в системе наркомпросов» от 4 июля 1936 г. В этом постановлении говорилось, что «теория и практика так называемой педологии базируется на ложнонаучных, антимарксистских положениях. К таким положениям относится, прежде всего, главный «закон» современной педологии – «закон» фаталистической обусловленности судьбы детей биологическими и социальными факторами, влиянием наследственности и какой-то неизменной среды» [431] .

Григорий Наумович Каминский (1895–1938) последовательно поддерживал С. Г. Левита и его дело. Когда в № 1 «Бюллетеня» 2-го съезда невропатологов и психиатров, напечатанном накануне его открытия, оказалась мерзкая клевета в статье акад. М. Б. Кроля, обвинение Левита в расизме и фашизме, то Каминский провел через партгруппу съезда решение об изъятии «Бюллетеня». Кроль включил в статью написанный по заказу фрагмент: «Немало лженаучных теорий наши авторы протаскивали у нас, сами того не подозревая, смыкаясь со злейшими фашистскими и расовыми теорийками. Сколько чепухи написано в этом духе «школкой» проф. Штефко, или «школкой» проф. Ленца, или институтом проф. С. Г. Левита. Беспощадная борьба с такой лженаукой – одна из боевых задач нашего фронта». На следующий день «Бюллетень» был получен делегатами съезда, но без клеветнического фрагмента.

В речи при открытии съезда Каминский указал Кролю на его неподобающее поведение: «Если Вы объявляете людей фашистами, так надо знать, что это грозит им тюрьмой». Он также отметил, что к обсуждению вопросов генетики и наследственности съезд не готов: «Этими ключевыми проблемами медицинской науки, от которых невропатологи и психиатры не могут отойти в сторону, следует специально и серьезно заниматься» [432] .

Заказчики клеветы сообщили через «Правду», что Каминский взял под защиту пропагандиста «лженаучных теорий» [433] . Партгруппа съезда обсудила заметку в «Правде» и «полностью с ней солидаризировалась» [434] .

Статья в «Нью-Йорк Таймс»

Киевская медико-биологическая конференция, назначенная на осень 1936 года, была отменена. Ее главный организатор, акад. АН УССР И. И. Агол, был арестован 8 декабря. Мёллер из Москвы неофициально сообщает президенту Постоянного международного комитета О. Л. Мору в Осло, что было сочтено нецелесообразным проведение конгресса следующим летом и что официальное сообщение вскоре последует. 13 декабря из Москвы идет радиограмма, и на следующий день «Нью-Йорк Таймс» печатает уравновешенную статью хорошо информированного корреспондента об отмене Москвой всемирного конгресса. Среди советских ученых некоторые наиболее выдающиеся обвинены руководителями компартии в том, что они разделяют взгляды германских фашистов на генетику и даже покрывают «троцкистов»; это стало причиной отмены. Ботаник Т. Д. Лысенко, получивший признание правительства за опыты по «яровизации», оспорил ценность классической генетики, включая законы Менделя и хромосомную теорию, заклеймил их как «формальные» и не имеющие практической ценности. Лысенко заявил, что «генетика – развлечение, как шахматы или футбол» и критиковал ВИР и акад. Н. И. Вавилова за отрыв от практики. Профессора Агол и Вавилов, продолжает газетная статья, арестованы в Киеве по обвинению, связанному с троцкизмом. Недавно профессор Левит стал объектом жесткой критики партийной печати; это подтверждает предположение, что он попал в немилость у руководителей компартии, которые управляют всеми сторонами советской жизни, включая науку, литературу и искусство, а не только экономику и политику. Кульминацией кампании стало обвинение проф. Левита [на собрании 13 ноября] в разработке его институтом научных взглядов, враждебных советским теориям и дружественных нацистам, – что удивительно ввиду его опубликованных теорий, отметила газета [435] .

После торжественного открытия сессии ВАСХНИЛ «Известия» печатают «Ответ клеветникам» на статью двухнедельной давности: 1) «В СССР действительно не существует той “свободы:” генетической науки, под которой в некоторых государствах понимают свободу убийства людей или свободу уничтожения целых народов из-за их будто бы “неполноценности”». 2) Действительная интеллектуальная свобода существует только в СССР. Свидетельство – публичная дискуссия по генетике, которая идет в Сельхоз. Академии: «На заседании Академии, якобы арестованный, Вавилов выступает, как уже известно из советской печати, 22 декабря с докладом, критикующим научные воззрения молодого ученого Лысенко, а последний – выступает с докладом, критикующим антидарвинистический характер некоторых теоретических положений Вавилова. Насчет ареста Вавилова “Нью-Йорк Таймс” просто наврал». (Сталин тогда занимался Конституцией; отмена конгресса еще не была объявлена. Определенное впечатление, судя по суетливым откликам, произвело и выступление “Нью-Йорк Таймс”. Арест Н. И. Вавилова был отложен почти на 4 года. Но пафос текста заключался в том, что Вавилов теперь олицетворяет «отжившее, старое», на которое, по формуле Сталина, следует в свое время «поднять руку».) 3) «Господин Агол, ничего общего не имеющий с наукой, действительно арестован следственными органами за прямую связь с троцкистскими убийцами» (это обвинение означало смертный приговор). 4) «Генетический конгресс, ранее назначенный на 1937 год, действительно отложен на некоторое время по просьбе ряда ученых» (имелся ли в виду Сталин?), «пожелавших удлинить сроки своей подготовки к конгрессу…» [436] Среди прочего, Сталин желал международного признания грандиозной ВСХВ. Но ее не было! В сентябре 1937 года открытие выставки не состоялось. Затем Н. В. Цицин возглавил стройку, и выставка открылась осенью 1939 года.

На следующий день газета печатает заметку Вавилова, опровергающую мнение о несвободе исследований в СССР и сообщение о его аресте, еще через два дня – слова Генри Уорда, секретаря Американской ассоциации развития науки (AAAS): он рад, что Вавилов не арестован; он надеется на дальнейшее плодотворное развитие науки в СССР [437] .

Генетика человека на IV сессии

Н. И. Вавилов старательно избегал конфронтации и демонстрировал лояльность к партийному руководству. Он настаивал, чтобы Г. Г. Мёллер, один из четырех основных докладчиков, не касался генетики человека и ламаркизма. Но Мёллер, поддержанный Н. К. Кольцовым, объединил эти вопросы в заключительной части доклада. Он более четко повторил смысл аргумент Ю. А. Филипченко 1925 г., известный ему, в частности, от Кольцова, стойкого защитника генетики, ставшего в дискуссии 1936 г. лидером более активной антилысенковской части аудитории. Основную часть доклада зачитал Кольцов. Поблагодарив его, Мёллер прочел заключение, замененное в опубликованной стенограмме тремя вялыми бесцветными фразами. Повторим этот энергичный фрагмент.

«Мы должны удвоить наше внимание, чтобы не только высоко держать знамя в больших теоретических разделах нашей области, но даже еще выше в отношении той связи теории с практикой, какую мы покажем. Если, однако, наши выдающиеся практики будут высказываться в пользу теорий и мнений, явно абсурдных для каждого обладающего хотя бы элементарными знаниями в генетике, как положения, выдвинутые недавно Презентом, Лысенко и их единомышленниками, то ученые, являющиеся друзьями СССР, будут глубоко шокированы, ибо в данном случае стоящий перед нами выбор аналогичен выбору между знахарством и медициной, между астрологией и астрономией ( Аплодисменты ), между алхимией и химией.

Наконец, необходимо отметить, что если бы ламаркизм, идейная группа которого боролась здесь против генетики, получил здесь широкое распространение, то этим была бы создана благодатная почва для сильной идеологической поддержки претензий фашистов, верящих в сохранение зародышевой плазмы.

Должен казаться совершенно естественным вывод, что поскольку пролетарии всех стран и особенно колониальных в продолжение долгого времени были в условиях недоедания, болезней и при отсутствии возможностей для умственного труда и фактически были рабами, то они должны стать за это время по своим наследственным задаткам и биологически низшей группой по сравнению с привилегированными классами ( Аплодисменты ), как в отношении физических, так и умственных черт. Ведь согласно этой теории подобные фенотипические признаки должны были в некоторой степени отразиться и в половых клетках, развивающихся как часть соматических тканей.

То обстоятельство, что эта порочная и опасная доктрина была бы логическим следствием ложных ламаркистских предпосылок, которые в настоящее время выдвигаются противниками генетики, должно заставить взяться с особенной резкостью поддерживать перед всем миром критическую научную концепцию наследственности и изменчивости. Обострение борьбы с фашизмом, свидетелями которой мы в настоящее время являемся, делает это особенно настоятельным ( Продолжительные аплодисменты )» [438] .

А. С. Серебровский выступил с четким и содержательным докладом, включавшим критику лысенковщины, и возразить ему по сути дела лысенковцы не могли. Поэтому критики обратились к его старым антропогенетическим идеям (совпадающим с идеями Мёллера), характеризуя их как мусор и фашистский бред. Серебровский повторно разоружился и упомянул «целый ряд грубейших политических и антинаучных, антимарксистских ошибок, о которых мне в настоящее время тяжело вспомнить» [439] . Газеты сообщили, что «бредовую теорию акад. А.С. Серебровского… фашизм охотно включит в свою программу» [440] . Так широкой публике навязывалось определенное отношение к генетике человека.

В это время Левита постоянно сопровождали агенты политической полиции, готовые арестовать его в любой назначенный момент и предотвращавшие несанкционированные контакты. Поэтому Мёллер даже не знал, жив ли Левит, а если жив, то на свободе ли он (то есть в юридическом смысле слова).

Мёллер, несомненно, вызывал раздражение Сталина: он общался не с теми людьми, мог напечатать за границей обзор с именами репрессированных генетиков и невозвращенцев, несмотря на прямое указание этого не делать, а теперь пытался возобновить официально осужденный проект. Более того, включить Мёллера в собственную квазииерархию не представлялось возможным: как ученый с мировым именем и гражданин США (пусть и с подмоченной репутацией из-за прокоммунистических настроений) Мёллер принадлежал к серьезной полииерархической системе, с которой Сталин в этот момент не мог конфликтовать.

Мёллер обнаружил, что его присутствие становится угрозой для друзей и молодых сотрудников, а условия научной работы ухудшаются. После разговора с Вавиловым он объявил о решении поехать в Испанию, в одно из медицинских подразделений интербригад, и сделал это в своем докладе на IV сессии. В марте 1937 г. Мёллер временно выехал из СССР. Остановившись в Берлине, он передал Н. В. Тимофееву-Ресовскому настоятельные пожелания Вавилова и Кольцова, чтобы тот сейчас не возвращался. Он рассказал о прекрасных молодых генетиках (они хороши, и не этот, но следующий конгресс нужно проводить в России; однако «я сомневаю,  – сказал он почти по-русски, – я сомневаю Дубинина и Нуждина»). В сентябре он ненадолго вернулся в Москву и уехал окончательно. Сталин мог быть удовлетворен отъездом Мёллера. Однако он ждал момента, чтобы дать выход гневу в полной мере; цель уже была назначена – С. Г. Левит.

Разгром МГИ

В начале апреля 1937 г. Вавилов сообщил председателю Постоянного международного комитета О. Л. Мору, что несколькими днями ранее было получено определенное решение правительства о конгрессе в Москве в 1938 году. В середине июня Мор обращает внимание на то, что новое письмо подписано, в качестве генерального секретаря оргкомитета, Мейстером, а не Левитом. 22 июня 1937 г. из Москвы идет письмо 13 генетиков Мору в поддержку конгресса в СССР (вероятно, подпись Левита была аутентичной – в это время как раз работала комиссия по обследованию МГИ).

Показательная история приключилась с «Избранными работами по генетике» Г. Г. Мёллера, одной из книг, подготовленной сотрудниками Вавилова к VII конгрессу в Москве. 29 мая 1937 г. Вавилов сообщает Отто Мору, что «в течение ближайших недель выйдут два тома, избранные труды Моргана и Мёллера». Тома с одинаковым названием сданы в производство 11 и 28 декабря 1936 г. и подписаны в печать 22 апреля и 4 мая 1937 г. На переплете и титульном листе «ОГИЗ – Сельхозгиз – 1937»; тираж 9 и 7 тыс. экз. Нет оснований для того, чтобы два тома не вышли одновременно. 5 апреля 1937 г. Вавилов пишет Мёллеру, что вторая корректура тома будет в ближайшие недели. На с. 4 заметки «Г. Г. Мёллер. Вместо предисловия» Вавилов настойчиво подчеркивает: «Концепция дарвинизма является руководящей идеей во всех его исследованиях»; «Проф. Мёллер является последовательным борцом с фашизмом в генетике»; «Большая интересная статья Меллера, опубликованная в Ленинском сборнике, изданном Академией наук СССР, посвящена применению диалектического метода в генетике».

В апреле 1937 г. газета «Социалистическое земледелие» обвиняет Н. К. Кольцова и впервые Г. Г. Мёллера в защите «идеи об «извечной неизменности» наследственной основы (генотипа)» [441] , которую Агитпроп и Сельхозотдел представляли как антидарвиновскую позицию. Несмотря на это, Вавилов в письме от 3 мая обещает Мёллеру, что книга появится еще через неделю-другую. 11 августа 1937 г. Вавилов шлет Моргану 2 экз. его избранных трудов. Но только 22 мая 1938 г. он сообщает Мёллеру, что наконец-то вышла его книга, – но еще не хочет верить, что его предисловие вырвано из всего тиража, за исключением нескольких сигнальных экземпляров.

С ноября 1936 г. Медико-генетический институт находится в неспокойном состоянии. В апреле 1937 г. прошло бурное обсуждение положения дел и перспектив МГИ на активе института, 17 апреля были приняты решения актива и составлен проспект «Мероприятий дирекции МГИ во исполнение решений Актива». Этим дело не закончилось.

В начале мая 1937 г. Нарком Здравоохранения Г. Н. Каминский создал Комиссию по обследованию МГИ под председателем клинициста проф. В. М. Левита, в составе профессоров С. Н. Давиденкова, Л. Н. Федорова, Б. И. Лавреньева, А. Д. Сперанского и Л. Я. Бляхера.

На первом заседании был заслушан доклад директора института С. Г. Левита. На втором, 15 мая, было спокойное деловое обсуждение перспектив МГИ, подробностей его работ. Выступил каждый из членов комиссии, кроме Федорова (директор ВИЭМ), который на этом заседании не присутствовал. Председатель заметил: «Было бы хорошо побывать у тов. Баумана [зав. отделом науки ЦК] и познакомить его с ходом нашей работы». Он предложил поручить проф. Эттингеру дать отзыв о клинических работах МГИ. (Т.С. Левит дал свои соображения по поводу отдельных пунктов отзыва Эттингера.) На этом комиссия могла бы закончить свою работу, тем более что на обсуждении в наркомате Г. Н. Каминский заключил: «Институт должен быть сохранен, это бесспорно».

Однако обсуждение МГИ продолжилось 23 и 25 мая. С выступлением двух аспирантов, членов месткома, атмосфера резко меняется: появляются напряженности, необоснованные претензии, клевета и предательства. Обсуждение шло и на заседании комиссии 9 июня 1937 г.

10-страничное заключение комиссии венчается выводами, и первый из них: «Обследованный Медико-генетический институт должен быть сохранен как научно-исследовательский центр по общей и медицинской антропогенетике». Далее сказано, что теоретическая часть работы должна быть усилена, что надлежит расширить связи с клиникой (диагностика стертых форм и дифференциация болезней), нужно сохранить близнецовую и терапевтическую клинику и создать другие опорные базы, сократить отделения антропологии и психологии. Наконец, «институт должен стать центром советской антропогенетики, быстро откликающимся на все реакционные фашистские лженаучные положения и гипотезы по антропогенетике».

29 июня 1937 г. С. Н. Давиденков, соглашаясь в целом с заключением комиссии и выводами, выразил «особое мнение» по двум пунктам. Он утверждал, что работы МГИ по генетике ряда болезней уже сейчас имеют большое значение для практического врача, а также он утверждает, отрицая упрек заключения, что факторы среды как раз принимаются в расчет в работах МГИ [442] .

Тем временем на июньском пленуме ЦК, где Сталин выдвигал Л. П. Берию и проводил предложение ввести упрощенный порядок следствий по политическим делам, произошло нерядовое событие: Г. Н. Каминский выступил с резкой критикой Берии. По позднейшим воспоминаниям Н. С. Хрущева, мгновенно был объявлен перерыв, после которого Каминский больше на публике не появлялся. Накануне пленума кандидат в члены ЦК Каминский был на «чашке чая», где в узком кругу высокопоставленных партийцев обсуждались способы смещения Сталина с поста генсека. Там был провокатор, и операция НКВД, по Антонову-Овсеенко, носила название «Чашка чая». Поэтому Сталин воспринял выступление Каминского – друга С. Г. Левита и покровителя МГИ – как сигнал к мятежу.

Ситуация с МГИ и С. Г. Левитом развивалась следующим образом. 5 июля 1937 г. приказом зам. наркома здравоохранения СССР С. Канторовича С. Г. Левит был снят с поста директора МГИ (временное исполнение обязанностей директора было возложена на А. Г. Андреса). Полностью Левит был снят с работы в МГИ, где он также заведовал лабораторией и был на должности старшего научного сотрудника, 13 июля 1937 г.

С. Г. Левит понимал положение дел. Раньше в том же году, когда пришло известие об аресте Макса Левина, Р. П. Мартынова «зашла в кабинет С. Г., увидела, что очень бледный он ходил по кабинету. Сказал ей об аресте М. Л.: «Ты понимаешь, что это значит?» Она вспоминает, что он выглядел ужасно. Еще раньше был арестован Агол, так что никаких надежд не оставалось» [443] .

Левит держался мужественно. 19 июля он обратился в Наркомздрав и 1 августа 1937 г. отправил новое письмо.

...

«Первому Заместителю Наркома

Здравоохранения СССР тов.

Н. И. Пропперу

Заявление доктора медицинских

наук, проф. С. Г. Левита

Согласно приказу бывшего Замнаркома Здравоохранения Канторовича я 13/VII с. г. снят с работы в Медико-Генетическом Институте без назначения на другую работу. Считая для себя принципиально недопустимым быть в настоящее время безработным (нарушение Сталинской конституции), я 19/VII подал в НКЗ СССР заявление с просьбой предоставить мне другую работу. Однако ответа до сих пор не последовало.

Обращаю Ваше внимание на след. обстоятельства: 1. В Мед. – Ген. И-те я был не только директором. Я заведывал в нем Генетическим отделением и, кроме того, работал как научн. сотрудник. 2. Мои личные работы, проделанные в МГИ, получили одобрение Комиссии, недавно обследовавшей Институт (см. стр. 3–6 Заключения К-ссии).

Моя апелляция в КПК при ЦК ВКП (б) по поводу исключения меня из партии еще не разбиралась.

1/VIII

С. Левит

» [444]

Николай Иванович Проппер не намеревался делать что-либо для трудоустройства С. Г. Левита. Судьба МГИ и медицинской генетики в стране была ясна. 17 сентября 1937 г. Медико-генетический институт был закрыт, «в целях, – как сказано в приказе Наркомздрава, – организации подлинно научной разработки вопросов медицинской генетики». Часть сотрудников МГИ составила отдел медицинской генетики Всесоюзного института экспериментальной медицины (ему же отошло имущество ИМГ) с лабораториями антропогенетики и кардиологии и клинической и близнецовой группами. Отдел был создан, похоже, для чисто формального временного трудоустройства части из примерно 50 сотрудников ИМГ. Предполагалось, что клиническими исследованиями будет руководить С. Н. Давиденков. Но приказом от 11 октября 1937 г. НКЗ закрыл с 1 ноября 1937 г. нервную клинику Давиденкова [445] . Немногие остававшиеся сотрудники МГИ составили лабораторию при ВИЭМ, не прославившуюся яркими достижениями. Лаборатория была ликвидирована осенью 1939 г.

После увольнения из МГИ С. Г. Левит каждый день уходил из дома в Ленинскую библиотеку, делая вид, что он ходит на работу: он не мог допустить, чтобы жена (которая жила всю жизнь «за его спиной») или дочь (от которой он прятал газетные вырезки с фельетонами братьев Тур) что-либо заподозрили. За ним постоянно ходили два сотрудника политической полиции, чтобы предотвратить контакты. Однажды Левит ушел на две-три минуты от преследователей и позвонил по телефону-автомату близкому другу и сотруднику, который был ему многим обязан и от которого он мог ожидать ответного благодеяния. Он просил позаботиться о жене и о любимой дочери. Но близкий друг решил раззнакомиться с потерявшим влияние благодетелем. Семье серьезно помогал другой из друзей Левита.

С. Г. Левит был арестован в ночь с 10 на 11 января 1938 г. Арест был назначен на 10-е число, но С. Г., чтобы не будить дочь, всю ночь водил по улицам Москвы тех, кто пришел за ним. Лишь утром он вернулся домой, и за минуту до ареста состоялся разговор: «Папа, ты принес мне билеты на елку?» – спросила сквозь сон девочка. – «Да, билеты на столе».

В мае 1938 г. в камере С. Г. Левита два дня провел Давид Григорьевич Оппенгейм, директор 1-го Мединститута. (Маленький, толстенький, в пенсне и с усиками – по моде времени – он был очень похож на Берию.) Левит и Оппенгейм входили в одну партячейку и потому были «на ты». Оппенгейм уговаривал товарища по партии признаться во всем, что от него требуют. С. Г. Левит стойко держался четыре месяца, потом еще двое суток, но обменял вынужденное признание на короткий телефонный разговор с дочерью.

17 мая С. Г. Левит был приговорен к смертной казни за терроризм и шпионаж (при обыске были изъяты вещественные доказательства: пишущая машинка, кинжал и фотоаппарат). Он был расстрелян 29 мая. Реабилитирован посмертно 5 сентября 1956 г.

Заключая этот раздел, напомню, что Мёллер называл Левита сверкающий интеллект – в английском языке это выражение соответствует нашему «гений».

Неврогенетика в 1939 и 1948 гг

Когда Сталин весной 1937 г. разрешил провести в Москве в августе 1938 г. Генетический конгресс, он блефовал. В июле 2 члена Постоянного международного комитета голосовали безусловно за СССР, 2 – условно, 8 – определенно против. VII конгресс прошел в Эдинбурге, в августе 1939 г. А в Москве, в октябре 1939 г., сразу после распубликованного открытия грандиозной ВСХВ, состоялось совещание по генетике, теперь при редакции журнала «Под знаменем марксизма».

С. Н. Давиденков охарактеризовал дух времени в выступлении на совещании. Там он осуждал евгенику американского и германского образца, а себя к подобным евгенистам не причислял. Может показаться, что это расходится с позицией 1930 года. Но это не так: Давиденков осуждал расовые, антисемитские и стерилизационные эксцессы, но не идею евгеники в стиле Кольцова. Вспомним, что его сын – студент Николай был в это время арестован по политическому обвинению и некоторое время был в тюрьме (и начальство могло предполагать, что Давиденков будет легко управляем), и восхитимся его вдохновенной защитой клинической генетики на совещании 1939 года.

Назвав ряд успехов применения генетики в клинической неврологии, Давиденков отметил: «…Доцентура по генетике, которая была в ленинградском Институте усовершенствования врачей, уничтожена, и вообще атмосфера работы очень тяжелая. Вы чувствуете себя так, как будто протаскиваете враждебную идеологию, и часто кто-нибудь дает дружеский совет, – я недавно получил дружеский совет одного видного врача по нашей специальности: я вам посоветую, бросьте заниматься генетикой, слово “наследственность” нельзя произносить» [446] .

Давиденков тогда подводил итоги многолетней работы, которая увенчалась гипотезой условных тропизмов, изложенной в замечательной монографии «Эволюционно-генетические проблемы в невропатологии». Книга, которая шла на Сталинскую премию, увидела свет в Ленинграде в 1947 г. Жизнь ее была недолгой.

Августовская сессия ВАСХНИЛ 1948 г. провозгласила запрет теории гена; тут же известный карьерист Н. И. Гращенков [447] напечатал погромную критику книги Давиденкова [448] . 9–10 сентября на своем заседании президиум АМН СССР официально запретил медицинскую генетику.

Вопросы медицинской генетики на августовской сессии ВАСХНИЛ не обсуждались. Однако Бор. Ефимов, чьи политические карикатуры редактировал лично Сталин, снабдил статью «Мухолюбы – человеконенавистники» А. Н. Студитского в популярном «Огоньке» (1949, № 11) рисунками, которые не оставляли сомнений в преступности медицинской генетики: врач-генетик – убийца в белом халате — изображен в компании куклуксклановца и гангстера-полицейского.

Появление карикатур, заказанных Сталиным, совпало с персональным запретом для Н. В. Тимофеева-Ресовского на занятия генетикой дрозофилы, и запретом его книги «Biophysik», вышедшей в Лейпциге в 1947 г. с разрешения Советской военной администрации в Германии. Тимофеев-Ресовский внес неоценимый вклад не только в создание ряда разделов генетики, включая радиационную генетику, но и был одним из основателей радиобиологии и биофизики. Ф. Жолио-Кгори высоко ценил его вклад в науку XX века и роль в Европейском Сопротивлении; он написал Сталину письмо о судьбе Тимофеева-Ресовского. Я недавно обсуждал предположение о том, что карикатуры были ответом Сталина на запрос об официальном статусе Тимофеева-Ресовского [449] .

* * *

Печатается письмо Г. Мёллера Сталину (1936) и выступление С. Н. Давиденкова на дискуссии 1939 г.

Письмо Г. Г. Мёллера И. В. Сталину{36}

Товарищу Иосифу СТАЛИНУ.

Секретарю Коммунистической партии СССР, Кремль, Москва.

Дорогой товарищ Сталин!

В качестве ученого, убежденного в окончательной победе большевизма во всех отраслях человеческой деятельности, я обращаюсь к Вам с вопросом жизненной важности, возникающим в области науки, которой я занимаюсь – биологии и в частности генетики. Вопрос несомненно таков, что он должен быть изложен в первую очередь лично Вам. С одной стороны потому, что он заключает в себе безграничные возможности прогресса. А с другой стороны для суждения о нем необходима Ваша дальновидность, и Ваше уменье реалистически применять диалектическую мысль.

Дело касается ни более ни менее как сознательного контроля над биологической эволюцией человека – то есть контроля человека над наследственным материалом, лежащим в основе жизни в самом человеке. Это тот процесс, которому буржуазное общество было совершенно неспособно смотреть прямо в лицо. Его увертки и извращения в этом вопросе обнаруживаются в пустой болтовне о «евгенике», обычной для буржуазных «демократий», и лживом учении о «расовой чистоте», которое служит национал-социалистам орудием в классовой борьбе. Эти фальшивые положения предлагаются как замена социализма, т. е., как приманка для обмана и раскола рабочих и мелкой буржуазии. В противовес этим буржуазным извращениям, генетики, принадлежащие к левому крылу, признают, что только социалистическая экономическая система может дать материальную базу и социальные и идеологические условия, необходимые для действительно разумной политики в отношении генетики человека, для политики, которая будет руководить человеческой биологической эволюцией в социально-желательном направлении. Они признают далее, что уже имеются достаточные биологические знания и достаточно разработанная физическая техника для получения весьма значительных результатов в этой области даже на протяжении нашего поколения. И они сознают, что как непосредственные, так и конечные возможности биологического порядка, открывающиеся таким образом при социализме, настолько превосходят биологические цели, которыми до сих пор задавались буржуазные теоретики, что последние выглядят совершенно смешными. Подлинная евгеника может быть только продуктом социализма, и, подобно успехам в физической технике, явится одним из средств, которое будет использовано социализмом для улучшения жизни.

В этой связи применим революционный завет Маркса: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его». Подобным же образом здесь применимо Ваше собственное недавнее обращение к ученым вообще, которое призывает их прислушаться к голосу практики, опыта и быть готовым в их свете отбросить традиционные стандарты, установленные устаревшими теоретиками и поставить каждую отрасль знания в максимально возможной степени на службу обществу.

Биология не нашла доказательств для поддержки старой наивной веры в то, что физическая организация человека, или его врожденные свойства ума и темперамента, а также способности достигли какой либо окончательной стадии, какого либо свыше установленного предела. Эти свойства еще не приблизились к «совершенству», чтобы ни подразумевать под этим словом, или к каким-нибудь физическим границам возможностей.

Человеческая порода не неизменна и не неспособна к улучшению и это так же справедливо в генетическом, как и в социальном смысле. Не пустая фантазия, что посредством сочетания благоприятного воспитания и общественных и материальных преимуществ, которые может дать социализм, с одной стороны, с научным применением генетики, освобожденной от буржуазных общественных и идеологических оков, с другой стороны – возможно будет в течение лишь нескольких поколений наделить даром даже так называемого «гения» практически каждого отдельного индивидуума – поднять фактически всю массу на уровень, на котором сейчас стоят наши наиболее одаренные индивидуальности, те, которые больше всего способствуют прокладыванию новых путей жизни. И даже это еще только начало. Если рассматривать вопрос с более далекой перспективой, то это может быть началом биологического прогресса, с небывалой быстротой и верностью цели шагающего от одной вершины к другой. Подобный прогресс явится результатом того, что вместо случайных, колеблющихся и мучительных процессов естественного отбора, господствовавших в отдаленном прошлом, вместо близорукого, неправильного и зачастую губительного вмешательства в природу, осуществлявшегося людьми в досоциалистическую эпоху, будет сознательный социалистический контроль, основанный на разумной теории.

Разрешая стоящую перед нами проблему, мы должны, прежде всего, рассмотреть некоторые известные факты, касающиеся генов. Гены – это ультра-микроскопические частички, которые составляют материальную основу жизни и находятся в половых клетках, да, собственно, и во всех клетках. Все качества живущих существ, включая человека, зависят от двух компонентов: от этих генов, которые содержат и которые наделяют их известными способностями к развитию и реагированию, и от факторов среды, включая воспитание, социальные условия и т. д., которые определяют, как будут развиваться и реализоваться эти возможности их генов.

Таким образом, в то время как различие между цивилизованным человеком и дикарем, и, в меньшей степени не наследственные различия у рядовых людей, зависят от среды, различие между «амавротическим» идиотом и нормальным человеком, и, в меньшей степени, у рядовых людей, наследственные различия зависят от генов. В причинности всякого данного различия между двумя людьми оба ряда факторов обычно присутствуют в значительной степени и на практике их нельзя полностью разделить. Но в случае выдающегося лица так называемого «гения», мы обычно можем с уверенностью заключить, что и среда, и гены оказались в необычной степени благоприятны для высокого развития. Задача создания благоприятной среды, если говорить в самом общем смысле, относится к социальным наукам, к социализму вообще. В области более специальной задачи нахождения специфических условий среды, наиболее благоприятных для генной конституции индивидуального лица, важную функцию должна выполнять генетика, занимающаяся исследованием различий между людьми в отношении генов. Однако еще более важна ее задача дать руководство в деле фактического получения все более подходящих генов для предстоящих поколений.

Наука генетики установила, что есть одно и только одно средство, с помощью которого может быть положено ценное начало в деле обеспечения все более и более благоприятными генами. Оно заключается не в прямом изменении генов, а в создании относительно высокого темпа размножения наиболее ценных генов, которые могут быть найдены повсюду. Ибо нельзя искусственно изменять сами гены в каком-либо особом специальном направлении. Представление о том, что это может быть сделано, является пустой фантазией, вероятно, неосуществимой еще в течение тысячелетий.

Несомненно, обычное влияние среды, которая воздействует на тело или на разум человека – воспитание, лучшее питание и т. д., – хотя оно чрезвычайно важно в своем воздействии на самого индивидуума, но оно все же не приводит к улучшению или к какому-либо определенному изменению самих генов и, таким образом, поколения, следуя такому «воздействию», начинают с такими же способностями, как и их предки. Гены, конечно, могут быть изменены с помощью некоторых решительных средств, как икс-лучи, но эти изменения происходят случайным образом и в большинстве случаев результаты этого вредны. И так как случайные изменения происходят в некоторой степени также без вмешательства с нашей стороны, то мало смысла в наших попытках производить их, поскольку они имеются в достаточных количествах уже в природных условиях. В результате накопления этих случайных естественных изменений на протяжении тысячелетий, каждый вид организма, включая человека, стал большим резервуаром сотен и даже тысяч различных генов, которые распространены в любом населении. Это приводит к существованию не наследуемых неравенств, которые были, конечно, признаны Марксом. Не производя дальнейших изменений генов, значительные результаты, следовательно, могут быть получены лишь посредством размножения и собирания лучших из этих рассеянных генов там, где они могут быть найдены, и новым комбинированием их в исключительно высокие группы. Это есть метод селекции, единственный действенный метод биологического процесса, но это такой метод, который в естественных условиях влечет за собою ту беспощадную борьбу за существование, даже между членами или группами одного и того же вида, от которой мы сейчас успешно избавляемся. Однако, уничтожая этот естественный отбор, мы сейчас в состоянии изменить его гораздо более эффективным сознательным методом, который в то же время избегает нежелательных черт естественного отбора и развивается с гораздо большей быстротой и уверенностью.

Процесс, посредством которого такой биологический прогресс может быть искусственно осуществлен при минимуме вмешательства в личную жизнь, заключается в том, чтобы дать возможность всем людям, желающим принять участие в производстве детей, обладающих наилучшими генетическими свойствами, получить соответственный воспроизводительный материал для использования посредством искусственного обсеменения. Несомненно, к этому методу будут, прежде всего, обращаться женщины, которые по каким-либо причинам вынуждены, в силу обстоятельств, оставаться незамужними. Статистика показывает, что имеются районы с значительным преобладанием женского населения, женщин, которые никогда не имели возможности выйти замуж и, пожалуй, никогда не будут иметь эту возможность.

Отчасти это вызывалось войной и миграцией, а отчасти более высокой «естественной» смертностью мужчин в большинстве общин. И даже в общинах с одинаковым количеством обоих полов многие женщины остаются по тем или иным причинам одинокими. Большинство из этих многих женщин совершенно нормальны в отношении их биологических способностей к материнству и их желанию его. При современных социальных условиях в СССР, где так много делается для помощи материнству и младенчеству, многие из этих женщин, несомненно, будут рады стать матерями, в особенности, если они могут это сделать, не вызывая личных сплетен и подозрений, и таким путем, который будет признан совершенно приемлемым в общественном отношении, и если в то же время им будет представлена возможность иметь детей с необычайно высоким шансом, что они будут одаренными и желанными. То же будет относится к многим вдовам и к многим женам бесплодных мужей. В таких случаях могут предоставляться некоторые специальные условия или помощь. Деторождение у таких женщин, посредством этого способа искусственного обсеменения, уже фактически успешно проводилось в течение ряда лет рядом докторов и особенно популярно в Узбекистане, где это практикуется доктором Шороховой.

Следует понять, что процесс искусственного обсеменения сам по себе не влечет никакого полового акта у индивидуума и не мешает осуществлению им нормальных любовных отношений и полового акта, который продолжается как обычно, и может быть связан с таким контролем над деторождением, который желателен. Таким образом, к искусственному обсеменению могут также прибегать брачные пары, желающие иметь детей с необычайно высокими генетическими качествами, причем это не нарушает любовных отношений между партнерами. Отсюда следует ожидать, что вероятно, будет не мало таких пар, которые, усвоив новый и более высокий уровень социальной этики, и даже завидуя успеху знакомых старых дев, пожелают таким путем добавить к своей семье «полуприемного» ребенка, обещающего быть исключительно желанным и которым они смогут особенно гордиться.

В этой связи следует заметить, что нет такого естественного закона, который определял бы, чтобы человек инстинктивно хотел и любил именно продукт своей собственной спермы или яйца. Он естественно любит и чувствует своим такого ребенка, с которым он был связан и который зависит от него и его любит, и которому он, в его беспомощности, оказывал заботу и воспитывал. Примитивный человек, который не имел представления о том, что ребенок происходит от его спермы или яйца, и даже не понимал, что дети являются результатом оплодотворения, тем не менее любил своих детей, как это показали современные исследования о некоторых примитивных племенах. На деле зачастую по установленному обычаю, реальный физический отец не играл общественной роли родителя в отношении ребенка и эта роль поручалась какому-нибудь другому мужчине, который действовал в качестве преданного родителя ребенка. Правда, мы сейчас, укоренившись в традициях буржуазного общества, проникнуты идеей о том, что наш ребенок должен происходить от наших собственных половых клеток. И было бы неразумно оскорблять чувства, которые в результате давно установившихся обычаев стали связаны с этой идеей. Эти чувства должно быть использованы для способствования целям воспроизводства и никого не надо заставлять действовать в противовес им. Но с постепенным ростом понимания больших социальных возможностей и обязанностей воспроизводства и при отделении воспроизводства от полового акта эти чувства все больше будут заменяться другими, столь же сильными и действенными для дела создания высокого типа семейной жизни. Эти чувства будут строиться на более высоком и все более сильном основании морали: той морали, в которой индивидуум находит свое величайшее удовлетворение в сознании того, что он способствует оказанию особо ценной услуги обществу. В этом случае содействовать его удовлетворению будет также прямая радость от того, что он воспитывает как своего, такого ребенка, который будет особенно замечательным. Таким образом семейная жизнь, продолжаясь, будет развиваться в направлении еще более высокого уровня, чем раньше, и любовь родителей будет еще больше укрепляться их совместной преданностью этой особой вдохновляющей и радостной социальной задаче. Как можно предвидеть, будет сильная тенденция к увеличению деторождаемости в результате дополнительного стимула к воспроизводству, вытекающего из этой возможности иметь детей, которые особо одарены, милы, сильны и желанны во всех отношениях, причем это будет особая честь для родителей. Это увеличение будет иметь место главным образом в тех слоях общества, которые будут обладать более высоко-развитым общественным сознанием, и ввиду этого будут вероятно оказывать особо благодетельное влияние на развивающегося ребенка.

Как показывает генетика, переход к ребенку каких-либо специальных генов, имеющихся у родителей, в каждом данном случае является в известной степени делом случая. Но этот случай ограничен и управляется определенными законами, которые позволяют нам сказать, что ребенок высокоодаренного индивидуума имеет гораздо больше шансов, чем средний ребенок, получить по меньшей мере значительную часть его одаренности.

Это отнюдь не значит, что почти все дети будут выдающимися. Но, группируя вместе все подобные случаи, можно сказать, что если один из родителей имеет исключительно высокую одаренность в отношении каких-либо желательных черт интеллекта, темперамента или физического развития, то его дети будут в среднем занимать промежуточное место в своих наследственных качествах между весьма высоким уровнем родителей и средним общим уровнем. И вполне возможно посредством техники искусственного обсеменения, которое развито в этой стране, использовать для таких целей воспроизводственный материал наиболее трансцендентно высоких личностей, одного из 50 тысяч или одного из 100 тыс., ибо эта техника дает возможность применения этого материала свыше чем в 50 тыс. случаях.

Таким образом, даже если учесть, что дети в среднем стоят только на полпути и весьма различаются ввиду роли случая, все же может быть сделан весьма значительный шаг даже на протяжении одного поколения. И характер этого шага на деле будет становиться очевидным уже через несколько лет, ибо за это время многие дети достаточно разовьются для того, чтобы можно было определенно распознать их как отсталых или развитых. Через 20 лет уже будут весьма знаменательные результаты, способствующие благу народа. И если к этому времени капитализм все еще будет существовать за нашими границами, это биологическое богатство наших молодых кадров уже и так громадное в результате воздействия общества и среды, но еще дополнено и средствами генетики, не может не создать весьма значительных преимуществ для нас. Делая шаг за шагом на этом пути на протяжении ряда поколений, многие быстро достигнут уровня, который соответствует уровню генетически наиболее ценных индивидуумов современности, или который, посредством комбинации различных черт одаренности последних, в общей сумме даже превосходит его. А это в свою очередь даст такого рода генетически сильные средства, которые послужат животворящим элементом, распространяющимся среди всего населения.

Таким образом наиболее ценные гены сильно размножатся и получат все шансы вступить в еще лучшие комбинации. В то же время население в целом воспроизводится и постепенно получает преимущество поглощать и вступать в сочетание с этими ценными генами. Наследственность обычного человека в последующих поколениях не исчезает, но она получает все более ценные добавления и таким образом имеет возможность находить себе выражение в более полной и широкой жизни. Ибо наследственная конституция данного индивидуума никогда не [наследуется] как неделимое целое; но его элементарные части, его гены всегда рассеиваются, смешиваются и сочетаются с другими по мере того, как одно поколение сменяет другое.

Все вышеизложенное представляет собою совершенную антитезу «чистоте расы» и так называемой «евгенике» национал-социалистов и им подобных, которые создают искусственную иерархию рас и классов, клеймя как низшие тех, которых капитализм хочет угнетать и, выступая против них с ножом стерилизации и ограничения. Социальный путь, наоборот, является позитивным, и стремится к обильному воспроизводству, которое комбинирует высшие черты одаренности каждой расы, как это происходит в бесклассовом обществе. Он не проводит гнусного различия между человеком и его соседом, потому что генетический материал, который он распространяет для совершенно добровольного использования получается из столь исключительных источников, что физически все будут рады признать его выдающуюся ценность. Многие матери завтрашнего дня, освобожденные от оков религиозных предрассудков, будут горды смешать свою плазму с плазмой Ленина или Дарвина, и дать обществу ребенка, наследующего их биологические качества. Когда индивидуальные различия носят такой сильный характер, как в данных случаях, то каждый их признает, и действовать на основе этого признания – значит только быть реалистом и объединять нашу теорию с нашей практикой. Особенно важно, чтобы наша практика была правильна в этой области, ибо какой материал столь важен для нас как наш человеческий материал? И будет признано, что при определении производства детей, главный интерес – это интерес самих детей и дальнейшего потомства. Именно о них нужно заботиться, и этому мы должны способствовать в соответствии с нашими возможностями. Таким образом долг нынешнего поколения позаботиться о том, чтобы последующее поколение обладало наилучшими генетическими качествами, а также наивысшей техникой и социальной структурой, которыми мы можем его наделить.

Рассматривая этом вопрос в его исторической и доисторической перспективе, мы видим, что великий путь биологической эволюции, который через тысячи миллионов лет пронес жизнь от микроба до человека, совершался под влиянием сил случайных вариаций и естественного отбора, как это впервые показал Дарвин и как это гораздо более ясно показала современная генетика. Этот процесс дал великие результаты, но он в своем существе жесток и мучителен, и большинство видов как большинство индивидов приносилось в жертву на алтарь «испытаний и ошибок». После того, как человек постепенно развился до его нынешней биологической стадии, его разум в сочетании с его социальными чертами, дал возможность накопить традиции, сопровождавшиеся социальной эволюцией, которая следовала своим собственным законам. Это были экономические и социальные законы, как показал Маркс и Энгельс. И вот обстановка, созданная таким образом социальной эволюцией человека, породила условия, мешавшие дальнейшему воздействию естественного отбора, т. е. человеку удалось отчасти освободиться от этой жестокой узды. В соответствии с этим его биологическая эволюция стала постепенно приостанавливаться, а в некоторых отношениях, он, пожалуй, стал биологически даже слабее.

Как известно, великое зрелище варварства и последующей цивилизации, всего развития человека в исторические времена в области науки, техники, организации и т. д. представляет собой в своей основе чисто экономический и социальный прогресс, т. е. чисто биологические черты примитивного человека, хотя далеко не «совершенные» были уже такими же как и биологические черты современного цивилизованного человека.

Ныне при социализме достигнут поворотный пункт в социальной эволюции, когда мы впервые можем действительно взглянуть в будущее и когда мы внезапно увидели новые и бесконечные перспективы социальной эволюции, открывающиеся перед нами, при чем даже не необходим дальнейший прогресс в основе биологической природы человека, т. е. в его наследственных чертах, для того, чтобы это развитие вперед продолжалось. Но в то же время уже совершенно необязательно, чтобы развитие человека ограничивалось только каким-либо одним рядом методов. Ибо сейчас впервые становится возможным двигаться одновременно во всех направлениях и даже в биологическом направлении. Это значит, что развитие социальной организации через те законы, которые свойственны экономическим и общественным переменам, привели нас посредством диалектического развития к такой стадии, которая позволяет осуществить новые типы взаимодействия между социальным и биологическим. На этой стадии становится возможным начать сознательный общественный контроль не только над социальной эволюцией как таковой, но через нее, также и над биологической эволюцией. Учитывая огромные результаты, достигнутые в прошлом естественной биологической эволюцией, нельзя сомневаться в потенциальной ценности биологических методов прогресса. Но новое биологическое движение вперед должно происходить не так, как этого бы хотели реакционеры – посредством поворота назад колес социальной эволюции и восстановления процессов подобных естественному отбору, от которых человек с такими муками избавился; оно должно происходить на основе введения новой и более высокой искусственной техники, которая позволит руководить воспроизводство позитивно, человечно и сознательно в интересах общества и самого человека.

Таким образом вновь возобновится биологическая эволюция, на этот раз на службе социальной эволюции, и она займет свое место наряду с улучшением техники и неодушевленных машин, как одно из средств, применяемых для способствования социальной эволюции.

Таковыми представляются мне вкратце диалектические взгляды на отношения между биологической и социальной эволюцией, и действительная большевистская атака на эту проблему будет основана на полном признании этих отношений. В виду непосредственно предстоящей дискуссии по вопросам, относящимся к генетике, важно, чтобы позиция советской генетики в этом вопросе была быстро выяснена. Она должна иметь свою точку зрения, позитивную большевистскую точку зрения в противовес так называемой «чистоте расы» и извращенным «евгеническим» учениям наци и их союзников, с одной стороны, и теории «лессе-фер» и «не торопитесь» отчаявшихся либералов – с другой стороны. Большинство либералов стоит на позиции практической беспомощности и бессилия в отношении биологической эволюции человека, заявляя, что здесь можно сделать очень мало или ничего. Это соответствует их политическому индивидуализму и безнадежности. И даже некоторые коммунисты, у которых отсутствует достаточная биологическая база, или которые находятся под влиянием либеральной мысли, скатились на пессимистическую либеральную позицию. Позитивный, или как я бы хотел назвать его, «большевистский» взгляд на вышеизложенное, был недавно сформулирован мною в книге «Выход из мрака», в которой развито больше деталей, чем это могло быть сделано выше. Эту точку зрения поддерживает группа некоторых наиболее способных современных генетиков мира. Все они в отличие от генетиков двух других лагерей принадлежат к политической левой и горячо сочувствуют Советскому Союзу. Друзья дела коммунизма в общем объединяются на их стороне, как это показывают благоприятные обзоры об упомянутой книге в таких находящихся в руках коммунистов органах, как «Дейли Воркер» – Нью-Иорк, «Нью-Массес» и «Бук Унион» и даже как в «Нью Рипаблик». Мы надеемся, что Вы примете этот взгляд благожелательно и со временем найдете возможным, по крайней мере в некоторых размерах, подвергнуть его предварительному испытанию на практике. Ибо наша наука генетики с ее огромными возможностями для человека, не должна оставаться в стороне, но подобно другим наукам должна динамически и действенно занять свое место в великом центральном потоке социалистического развития. Таким образом Октябрьская революция окажется поворотным пунктом не только в социальной организации, в развитии техники и в завоевании человеком неодушевленной природы, но о ней всегда будут помнить так же, как о поворотном пункте в долгой истории биологического развития, которое на протяжении миллионов веков развило жизнь так далеко и все же так медленно, с такими потерями, страданиями и ошибочными опытами. Отбросив ложных богов, человек, организованный при социализме, должен взять на себя роль творца, завоевывая с большевистским энтузиазмом также и ту неприступную крепость, в которой находится ключ к его собственному внутреннему существу.

Безнадежно отставшие даже в этой области, на которую они ложно претендовали, как на принадлежащую только им, буржуазные и фашистские страны окажутся побитыми, выражая бессильными фразами свое смущение. С другой стороны, как показывает упомянутый выше обзор, авангард рабочих в этих странах будет поднят сознанием этих глубоких возможностей даже биологического прогресса, который благодаря социализму, получает возможность своего осуществления. Они таким образом получат еще больший стимул и поощрение при виде всеобъемлющего характера происходящего здесь прогресса.

Имеется, конечно, много важных принципиальных и практических моментов, связанных с этими предложениями, которым нет места в данном письме. Некоторые из них рассматриваются в упомянутой книге, экземпляр которой я Вам посылаю отдельно. Я буду рад дать любые дальнейшие подробности по этим вопросам, если это будет желательно.

С глубоким уважением,

братски ваш Г. Г. МЁЛЛЕР – старший генетик Института генетики при Академии Наук СССР, Москва; член Национальной Академии Наук США; иностранный член Академии Наук СССР.

5 мая 1936 года.

Выступление С.Н. Давиденкова{37}

...

на Совещании по генетике и селекции при редакции журнала «Под знаменем марксизма» 7–14 октября 1939 г.

ДАВИДЕНКОВ. Позвольте, товарищи, занять на недолгое время ваше совсем другой темой, которая здесь не затрагивалась, темой, которая, однако, такова, что нельзя совсем на нее не обращать внимания при обсуждении этих важных вопросов. Я хочу коснуться вопроса о том, каким образом в области совсем казалось, чуждой, в области медицины, отражаются все те основные вопросы, которыми занималось здесь наше совещание. Я сам врач, невропатолог по специальности, занимаюсь преимущественно в значительной степени наследственными заболеваниями нервной системы. И мне кажется, что было бы важно и интересно совещанию представить себе хотя бы из краткого обзора, как отражается в совсем далекой и чуждой, казалось бы, дисциплине многое из того, что здесь занимает ваше внимание, с чем нам приходится тоже поневоле сталкиваться, чем приходится заниматься. И, в частности, как отражается в этой отдаленной области та дискуссия, которая имеет здесь место.

Прежде, чем перейти к очень сжатому изложению основных наших работ и позиций, я должен, однако, сделать три маленьких предварительных замечания.

Прежде всего, я должен здесь решительно, со всей четкостью заявить, что мы, советские врачи, работающие с наследственными заболеваниями человека, самым категорическим образом, конечно, отмежевываемся от всякого рода так называемых евгенических измышлений и от расистских теорий. Мы утверждаем, что ни евгеника, ни расизм не вытекают и не могут быть выведены из современной генетики. Социально-политические корни расизма лежат в совершенно другой плоскости. Это видно хотя бы из того, что расизм в той или другой форме существовал задолго до появления генетики: еще Аристотель заявлял, что лучшей расой человека являются греки! Когда появилась генетика, сейчас же, конечно, реакционеры буржуазных стран за нее ухватились. Но здесь мы наблюдаем такие извращения и изнасилования науки, какие имеют место, например, в отношении других наук – антропологии и истории. Правда, многие и советские генетики не сразу разглядели реакционную сущность евгеники, Вспомните одно время выходивший Русский евгенический журнал, те статьи, которые там помещали. Эти вредные извращения нам удалось преодолеть, полностью показав реакционный характер евгенических мероприятий.

Я должен с удовлетворением отметить, что так называемые отрицательные евгенические попытки (стерилизация) с самого начала их появления получили – за совершенно единичными исключениями – решительный отпор в нашей научной прессе.

Что же касается так называемой положительной евгеники, то есть рассчитывающей на улучшение человечества путем того, чтобы ставить лучших людей, якобы, в лучшие условия, то мы очень быстро разглядели, что в капиталистических странах она невозможна, а в социалистическом государстве не нужна.

В самом деле, в буржуазном государстве, ясно совершенно, что какой-нибудь бездарный сын колбасного фабриканта всегда будет иметь лучшие условия, чем самый талантливый пролетарий. А мы, в социалистическом обществе, можем свободно развивать свои качества и обладаем могучими воспитательными средствами для развития человеческой личности. Эти несколько вводных замечаний я считал необходимыми сделать, потому что нередко здесь не хватает достаточной четкости.

Второе предварительное замечание, которое я должен был сделать, следующее. Если в некоторых разделах медицины нам приходится использовать данные генетики, когда мы говорим о наследственных заболеваниях, то из этого вовсе не вытекает то, чтобы мы придавали ведущее место этому в области развития медицинских знаний. Мы прекрасно понимаем, что это не есть первоочередная задача медицины, не главная, это не есть попытка разрешить таким путем патологию, но это есть второстепенный или третьестепенный участок, на который мы все же должны претендовать.

Третье, что тут надо сказать, это о некоторых наших ошибках, которые имели место, особенно в самом начале нашей работы. Эти ошибки можно свести к следующим. В начале этой работы, конечно, большинство из нас страдало недостаточно критическим отношением к различного рода зарубежным авторам, работающим в этой области. Часто нам импонировала та кажущаяся научность, за которой мы еще не умели рассмотреть ее существо. Так, например, многие математические способы изучения явлений наследственности у человека (в частности, школа Люксембургера), импонировала нам кажущейся научностью, пока мы не научились в конце концов относиться к ней более критически и разрабатывать собственные способы исследования.

Затем, далее, недостаточно критиковать лженаучные позиции. Затем мы должны сознаться в том, что в этой своей работе мы несколько изолировались от остальной врачебной массы. Наша работа по нашей же вине была мало понятна остальным врачам. Мы мало думали, в первое время особенно, о средовых факторах, – теперь наоборот, это особенно характеризует нашу работу.

И наконец, последнее, это то, что недостаточно с самого начала обращено было внимания на ту практическую полезность, которую работа эта может иметь и о которой я в конце выступления хочу сказать. Едва ли была бы достаточно оправдана ссылка на то, что нам пришлось начинать работу с азов, с самого начала. Конечно, и при такого рода условиях следовало бы, разумеется, быть в этом смысле осторожней.

Позвольте перейти к самому содержанию моей темы. Я главным образом буду касаться своей области, области наследственных болезней нервной системы, но не сомневаюсь в том, что и в остальных областях медицины такие же положения имеют место. Мы имеем дело с разнообразными болезнями человека, которые в значительной степени могут быть сближены с некоторыми полулетальными факторами, которые имеются у животных. Очень много сходного есть во многих отношениях. Специфика нашей работы – это есть увязка громадного материала, собранного до настоящего времени с точки зрения его генетического анализа. Это оказалось чрезвычайно интересным и полезным и внесло много нового. Когда мы этот материал стали просматривать, то оказалось, что без современного учения о наследственности нельзя было бы понять очень многих явлений, которые мы наблюдаем в патологии человека. Различного вида болезненные формы, весьма разнообразные у человека, дают прекрасные примеры тех же типов наследования, которые известны и вам. Мы здесь встречаем очень четкие формы аутосомно-доминирующие, которые, без представления обо всей современной генетике были бы совершенно непонятны. Было бы непонятно, почему всегда в таких случаях больной имеет одного из двух родителей больного, или почему больные родители имеют часть больных, а часть здоровых и т. д. Вот громадный материал, который прекрасно иллюстрирует анализ того, как ряд [случаев] расщепления является [случаями] менделевского типа ( передает в Президиум материал ).

Точно так же нам известны аутосомно-рецессивные расщепления, известны рецессивные мутации в половой хромосоме, как например, красно-зеленая слепота, или гемофилия ( Голоса: Громче, не слышно ), или атрофия зрительных нервов.

( Голос с места: Тогда за евгенику надо приниматься. )

Наследование идет по такому типу, который совершенно точно отвечает типу, как передаются признаки в эксперименте…

( Голос с места: Так же, как у дрозофилы? )

Совершенно верно. Болеет мужчина – передает женщина; больной мужчина никогда не имеет больного сына.

Голос с места: А как диагностицируются болезни дрозофилы?

Голос: Разрешите дать цитологическую справочку?

Из Президиума: Не стоит.

С места: Для генетиков, пожалуй, не стоит.

У человека известны типы наследственной передачи такие же, как передаются некоторые мутации дрозофилы, при изучении которых становится известным, что они сцеплены с половой хромосомой и являются рецессивными. Точно так же анализ кровяных групп у человека является прекрасным примером множественного аллеломорфизма. Известна цепь генов А, А2, В и О, которые находятся в одном и том же пункте аутосомы. Кроме того, рядом с этими фактами, много наследственных болезней человека идет по типу неполно проявляемых генов, часто ограниченных полом.

Первый этап этих наших работ сводится вот к чему. Понадобилось сделать известное сопоставление между клиническими и анатомическими данными в области этих наследственных заболеваний и между их генетической характеристикой. Это оказалось очень плодотворным. Пришлось сделать большой пересмотр фактического материала, и наши нозографические определения тех или других заболеваний пришлось пересмотреть, и в значительной степени даже переделать наши нозографии. Некоторые спорные вопросы, которые долгое время занимали медиков, пришлось разрешить на основе данных генеалогических. Позвольте привести маленький пример из своей области, который это проиллюстрирует. Существует наследственно обусловленная доминантная форма мышечной атрофии, которая называется амиотрофией Шарко и Мари. Описано было другое заболевание, очень похожее на это, при котором, кроме того, резко утолщаются периферические нервы, так называемый гипертрофический неврит. Много было спора насчет того, два ли это разных заболевания, или это случайные вариации одного и того же заболевания. Эти споры шли уже несколько десятилетий и в них принимали участие классические мастера невропатологии. При генетической проверке, однако, оказалось, что этих гипертрофических невритов по крайней мере два: имеется рецессивный неврит и доминантный неврит, и что этот доминантный гипертрофический неврит является вариацией (фенотипической) амиотрофии Шарко и Мари, рецессивная же форма самостоятельна и имеет свою собственную клиническую характеристику. В некоторых отношениях пришлось, таким образом, дробить формы, считавшиеся компактными, на отдельные формы. В других случаях, на основе генетического анализа пришлось сливать формы, описанные как самостоятельные, объединять их в совместное заболевание.

Во время первого нашего этапа работ предварительного накопления материалов, отдельные наследственные факторы рассматривались нами с известной искусственной изолированностью. Нам приходилось на время несколько закрывать глаза на то, что между ними возможна определенная связь, и средовые влияния здесь еще недостаточно точно принимались в расчет.

Хотелось бы подчеркнуть, что параллельно с этим изучением нам приходилось заниматься и терапией этих форм, считавшихся ранее неизлечимыми. С презумпцией многих врачей, что раз наследственное, значит неизлечимое, мы довольно решительно боролись, и кое-что удавалось сделать.

Затем, второй этап, современный – когда наши работы в этой области стали становиться на собственные ноги, образуя собственную свою преемственность, и когда нам пришлось уже встать в довольно определенный научный конфликт со многими зарубежными товарищами, работающими в этой области и постепенно начать получать при этом собственное лицо. Чем характеризуется теперешняя эпоха? Здесь типичным является то, что значительно более внимательно и плодотворнее стали изучаться средовые факторы, вмешивающиеся в реализацию этих наследственных задатков. Так, например, удалось выяснить роль конгенитального сифилиса. Рядом наших исследований удалось показать, что там, где заторможенный наследственный фактор какого-нибудь заболевания передается в семье, там присоединяющийся алкоголизм отца иногда приводит к тому, что в резко усиленной форме наблюдается проявление этого задатка. Это исследование было сделано в нашей клинике в отношении миопатии. Работа до сих пор не опубликована. К сожалению, нас тут опередил американец Снайдер, уже опубликовавший в [ The Journal of Heredity ] аналогичный результат в отношении псевдоневроза.

Здесь же, в этом же плане, особенное внимание мы стали проявлять в отношении плохо проявляющихся наследственных факторов.

Оказалось, что чуть ли не большинство наследственных болезней человека идет по линии именно этого неполного доминирования, также наблюдаются рецессивные формы с неполной проявляемостью. Чрезвычайно важное обстоятельство. В этом смысле интересно учесть, например, такого рода расчеты: проявляемость наследственных задатков высчитывается, оказывается, часто неправильно. Это важно потому, что если наследственность оказывается с низкой проявляемостью, то этим открывается чрезвычайно широкие пути для профилактики, для борьбы с ними способом средовых воздействий. Могу назвать в виде примера эпилепсию, которую неправильно начислял Конрад. Он начислил проявляемость эпилепсии, примерно, в 100 %, а наши исследования показали, что проявляемость гораздо ниже, и не более, чем 1/3, то есть, далеко не все генетически возможные носители этого фактора заболевают, значит, требуются средовые воздействия. Это вполне понятно. Ясна стала роль таких явлений, как инфекция, интоксикация, неправильные роды, – и борьба с наследственными заболеваниями, таким образом, переводится в общеоздоровительные мероприятия.

Другое, что характеризует этот более новый этап, это то, что мы перешли от изучения изолированных наследственных факторов к изучению их взаимосвязи друг с другом. Это тоже является в известной степени характерным для врачей, работающих в области наследственных болезней в наших советских условиях. Удалось выяснить, что многие наследственные факторы, обладающие известным взаимно усилительным воздействием, и это объяснил нам полиморфизм клинических заболеваний, некоторых заболеваний. Из этой установки об изучении взаимосвязи наследственных факторов вытекало и то, чем мы занимаемся в последнее время, – это критика, которую удалось нам сделать в отношении высказываний некоторых зарубежных авторов, попытавшихся возродить как будто уже давно исчезнувшее старое понятие о вырождении, которое встречаем в работах Бремера, Курциуса и других авторов, которые старались возродить понятие дегенеративно вырождающейся невропатологической семьи. В основу было положено представление, что самые различные задатки, касающиеся болезней нервной системы, интимно, генетически связаны друг с другом, для чего им пришлось использовать гипотезу димерного строения, полагая, что один из наследственных факторов это есть фактор общей нервно-психической неполноценности, входящий как обязательный ингредиент в генотип, определяющий то или иное наследственное заболевание, – точка зрения, понятно, весьма удобная для стерилизационной практики!

Появилась идея, что у определенных людей или в определенных семьях накопляются, аккумулируются самые различные наследственные задатки. Для объяснения этих явлений вводится малопонятное понятие – аффинитет.

Затем была попытка посредством димерной и полимерной гипотезы это дело объяснить. Мы проверили, и оказались очень интересные вещи. Оказалось, что это утверждение в отношении очень многих болезней просто неверно, так как оно оказалось основанным на литературном отборе комбинированных случаев. Например, мы взяли пробандов больных с мышечной атрофией и с сирингомиелией и исследовали частоту эпилепсии среди их родственников с целью проверить, действительно ли здесь чаще, чем в среднем населении, встречается эпилепсия. Мы обнаружили, что в семьях миопатов эпилепсия дает 0,51 %, в семьях с сирингомиелией – 0,64 %, что почти совпадает с средней частотой эпилепсии, и действительно, в наших здоровых семьях эпилепсия дала 0,62 %. Таким образом, вы видите, что эпилепсия встречается вовсе не чаще среди родственников миопатов и сирингомиеликов.

Но, с другой стороны, надо сказать, что некоторые формы как будто встречаются с большей частотой в определенных семьях, как например, в семьях, где встречается атрофическая миопатия, нарколепсия Жезино или лейкодистрофия. В этих семьях в большом числе накапливаются другие нервные заболевания, и здесь, опять-таки, при разъяснении этого обстоятельства, нам пришлось использовать уже ранее нами выработанную точку зрения, что одни невротропные гены могут усиливать пенетрантность (проявляемость) других и при совершенно независимом распределении их. При случайном их сочетании они повышают проявляемость этих первых, что симулирует их внутреннее генетическое родство, а на самом деле означает лишь их роль как генов-усилителей.

При такой точке зрения, если мы в каких-нибудь семьях встречаем действительно частое сочетание различных наследственных форм, это совершенно не доказывает их внутреннего сродства, они в дальнейшем расходятся и ни о каком вырождении здесь не может быть и речи.

Теперь позвольте сказать вам, товарищи, следующее. Эти работы по изучению наследственных болезней человека шли до последнего времени довольно гладко, но затем года два-три тому назад наступило время, когда систематически эти работы стали встречать известное отрицательное отношение со стороны нашего наркомата и наших врачей. И здесь, конечно, большую роль сыграли все те дискуссии, которые у нас идут, все эти слова, которые здесь произносятся, все эти слова о том, что генетика есть метафизика, что это есть наука не советская. Для вас, для генетиков, смысл этого очень хорошо понятен, но вы поймите, какой отзвук имеют все эти дискуссии за пределами ваших учреждений, когда их слышат неспециалисты, когда это касается людей, имеющих о генетике очень малое представление, когда они вдруг узнают, что вся эта генетика это есть какая-то лженаука, какая-то метафизика, и тогда ясно, что все работы по изучению наследственных заболеваний бракуются, берутся под сомнение, под какое-то подозрение, и начинается ряд затруднений, которые нашу работу чрезвычайно тормозят. В чем это выражается? Прежде всего, в печатании наших работ. Работы по наследственным заболеваниям в медицинских журналах сейчас проделывают очень тяжелую судьбу. У меня лично девять работ лежат в редакциях. Из них две уже устарели за это время, так что если бы и было разрешение, то их нельзя было бы печатать. Вот Курциус, автор учения о невропатических семьях, против которого мы выработали серьезнейшие возражения, должен был докладывать на международном съезде в Копенгагене, где в программе вопрос о наследственных болезнях нервной системы. Тезисы с контрвозражениями мною были представлены и не прошли через нашу врачебную секцию, вероятно, потому, что генетика считается вообще очень подозрительной, и так эта работа и застряла!

Доцентура по генетике, которая была в Ленинградском институте усовершенствования врачей, уничтожена, и вообще атмосфера очень тяжелая. Вы чувствуете себя так, как будто протаскиваете враждебную идеологию, и часто кто-нибудь дает дружеский совет, – я недавно получил дружеский совет одного видного врача по нашей специальности: я Вам посоветую, бросьте заниматься генетикой; слово «наследственность» нельзя произносить.

С места: Как фамилия?

Могу не называть?

Из Президиума: Можете не называть.

Создается такого рода очень тяжелая атмосфера вокруг работы в этой области. Это необходимо отметить. Так понимается за пределами вас, генетиков, эта дискуссия людьми, не имеющими о генетике почти никакого представления. Но когда они слушают и читают газеты, читают эти пущенные немного безответственно слова вроде лженаука и прочее, то, конечно, так воспринимают, что наследственности нет, об этом нельзя говорить, и начинаются наши мытарства. Вот почему мы, врачи, изучающие наследственные болезни, так рады были, узнав об этом совещании, которое должно дать определенные принципиальные установки.

Последнее, что я хочу сказать, есть ли какая-нибудь польза от этой работы в области изучения наследственных болезней человека, в области применения генетики к медицине? Заранее я хотел бы сказать: если бы этой пользы не было совсем, то все-таки это надо было бы изучать. Человек слишком ценный объект, чтобы его не надо было изучать даже тогда, когда непосредственной пользы от этого нет. Но эта польза уже есть в некоторых отношениях. Позвольте указать два отношения, в которых польза от изучения генетики в области медицины несомненна.

Первая область – диагностика. Я утверждаю, – вы не можете меня проверить, как не врачи, и приходится верить на слово, – что есть формы, которые диагностировать мы не можем, не зная генетики данного случая. В виде примера я укажу на врожденную аномалию рефлексов, которую по ошибке принимают иногда за спинную сухотку и сифилис, и только посредством анализа семьи может быть доказано, что это невинная аномалия, а не тяжелое заболевание. Много примеров и других.

В чем чрезвычайно большую пользу может оказать эта область, – это особенно московские товарищи разработали, и если дойдет слово до тов. Ардашникова, то он сможет это развить.

Это вот какая область. Там, где вы исследуете всю семью больного, вы в какой-то степени можете найти те ранние фазы болезней, предшествующие еще субъективным жалобам, когда еще люди себя не считают больными, вы можете обнаружить эти самые ранние моменты заболевания, а вы, конечно, понимаете прекрасно, что ранняя диагностика решает сплошь и рядом вопрос терапии, потому что чем раньше вы получаете возможность для вашего врачебного вмешательства, тем лучше, вообще говоря, можете достигнуть результатов в смысле профилактики этой болезни. ( С места: О какой болезни Вы говорите? ) О гипертонии, ахилии и о злокачественном малокровии. Это как раз не область невропатологии, и поэтому я на этом вопросе останавливаюсь вскользь.

И, наконец, третье – изучение близнецов, целая большая область, она может оказаться очень полезной в смысле проверки целого ряда медицинских мероприятий.

В заключение я должен сказать, что почти поголовная неграмотность врачей в области генетики приводит очень часть к печальным последствиям. Вот почему эта доцентура по генетике в Институте усовершенствования врачей была очень полезна. Я хочу привести один пример, имевший подчас довольно печальные последствия в силу врачебно-генетической неграмотности. Речь идет о заключениях, которые даются врачами в абортных комиссиях. Вы знаете, что для разрешения производства аборта требуется какая-то болезнь, скажем, матери или отца, определенные медицинские показания. В том числе, по инструкции Наркомздрава, – там есть специальный пункт 15-й, – говорится о возможности наследственного заболевания, которое может передаваться потомству. Мне доподлинно известен случай, когда отец и мать – глухонемые, а когда готовы были сделать аборт этой женщине, из опасения, что ребенок может родиться глухонемым, тогда как при проверке оказалось, что родители стали глухонемыми в результате перенесенной в детстве скарлатины! Это один случай. Но бывают более сложные. Так, например, был такой случай, когда отец от первой жены имел ребенка, больного тяжелым нервным заболеванием – двойным атетозом (рецессивное заболевание). После этого он женился вторично, жена забеременела и обратилась в абортную комиссию с просьбой сделать ей аборт, потому что ее муж от первой жены имел такого больного ребенка, и только после нашего вмешательства, когда мы ей разъяснили, что дело идет о рецессивной мутации, весьма редкой, и что вряд ли можно предполагать, чтобы этот человек вторично встретил такую же гетерозиготную носительницу, ей было отказано в производстве аборта, ибо, как мы указывали, никакого риска в данном случае нет.

Этими двумя примерами я хочу указать, какое большое значение имеет генетическая грамотность среди врачей. У меня имеется громадный материал по поводу этих заключений абортных комиссий. И по ним прекрасно видно, что такое невежество врачей в области генетики – вещь очень вредная. ( Кольман: Невежество всегда очень вредно. ) Невежество в области теории музыки было бы, может быть, простительно. ( Кольман: Для музыканта – нет. ) Да, но я говорю сейчас о врачах.

Вот почему мы, врачи, занимающиеся этими наследственными заболеваниями, считаем совершенно необходимым действительно принципиальное разрешение этого вопроса, разрешения ясного, четкого и недвусмысленного. Вследствие этой нелепости мы во многих отношениях терпим бедствие. Надо сейчас поставить точки над всеми «и», ибо такие неправильные представления сильно тормозят нашу работу. И вот почему, между прочим, с нашей стороны тоже есть просьба к Президиуму нашего совещания в окончательных формулировках – все-таки так их представить, чтобы они были понятны, ясны, четки и недвусмысленны и за пределами сравнительно узкого круга генетиков-селекционеров, а чтобы и в области деятелей нашего наркомата получили соответствующий отклик.

Тов. ШЛЫКОВ. Я прошу ответить мне на следующие вопросы: как действуют средовые факторы на проявление доминантных признаков.

Второй вопрос: имеются ли какие-нибудь отдаленные показатели из области человеческой наследственности, указывающие, что болезни рецессивного и доминантного наследства связывают действительно с хромосомами, в частности, те, которые непосредственно связаны с полом. В зависимости от того, как Вы ответите, я бы желал дальше знать, и все желали бы знать преимущества, какие у Вас есть, если у Вас нет никаких экспериментальных данных, которые бы показали связь носителей болезней с хромосомами. Какие Вы имеете преимущества при такой трактовке, что болезнь появляется уже в ходе онтогенетического развития в результате аномалии? Никакого отражения в половой клетке не имеют. Какие преимущества Вы имеете в Вашей точке зрения, опираясь и очень сильно нажимая на средовой фактор, то есть, на воспитание.

Наконец, как можно отказаться от евгеники, если Вы признаете наследственные факторы, связанные прочно с хромосомными элементами? Дайте анализ этого. У меня осталось такое мнение, что Вы словесно отвергаете евгенику, фактически же дали все, чтобы обосновать евгенику.

Теперь – насчет наследственного рефлекса. Советская школа имеет в своем распоряжении такое богатство Павлова, которое доказывает, что условные рефлексы появляются в процессе воспитания.

ЧЕРНОЯРОВ. Маленькую цитологическую справочку. В Киеве есть такой цитолог на кафедре гистологии – Шахов. Он докладывал в 1936 г. о числе хромосом у человека. Я препараты видел – идеальные. Как техник он стоит высоко, И у него количество хромосом колеблется от 50 до 150 у человека. Так что это никуда не годный объект. Ничего с ним сделать нельзя, ибо он показал от 50 до 150 хромосом. Он приводил всю известную литературу. Но только я видел именно его препараты. Поэтому я и говорю, что он никуда не годный теоретик, но практик – изумительный.

Вы говорите, что вы находите некоторые ненормальности у человека – полулетальные гены. Животноводы, когда находят полулетальные и летальные гены – отправляют животных на мясо или выводят из стада. А Вы находили летальные гены, – как бороться с этими болезнями?

С МЕСТА. Вы говорили вначале, что [никогда не] занимались евгеникой, что Вы считаете своей ошибкой и ошибкой своих единомышленников, что вы некритически восприняли некоторые теории буржуазных евгенистов. Как Вы относитесь к русской евгенике, имели ли Вы сами работы по евгенике, и если имели, то как Вы их сейчас расцениваете?

ДАВИДЕНКОВ. Я понимаю заданный вопрос о средовых факторах, влияющих на доминантные признаки, и о том, какие имеются тут основания думать о хромосомальном механизме наследственности. Нужно объединить оба эти представления. Средовые факторы играют чрезвычайно большую роль в случаях неполного доминирования, которых, по-видимому, большинство в патологической наследственности человека, но ясно точно также и то, что случаи неполного доминирования не годятся или плохо годятся, во всяком случае, с большой натяжкой, для подтверждения или отрицания хромосомальной теории наследственности. Но есть случаи стопроцентной пенетрантности.

( С места: Говорите по-русски, а то ничего нельзя понять. )

Простите – пенетрантности, значит проявляемости. Другими словами, все 100 % носителей генотипов проявляются; в этих случаях мы можем уже следить за ходом наследственности, и тем получаем правильные пропорции, которые иначе трудно объяснить. Я иначе не могу объяснить. Я вам показываю доминантные правильные ряды, где отношение было 1:1. Но это касается форм, где проявляемость очень велика. Там же, где она неполная, там расчетов делать нельзя, потому что мы большею частью не знаем величины этой проявляемости.

( С места: А где полная проявляемость, – как быть в смысле профилактики в этом смысле?

С места: Как средовые факторы могут здесь воздействовать? )

Чем проявляемость более полная, тем больше мы влияем на средовые факторы. Но если проявляемость стопроцентная, то трудно думать о профилактике, но попытки делать можно, потому что полные сто процентов вряд ли будут.

( С места: Не лучше ли стерилизация, раз сто процентов проявляемости? Например, мозговая водянка. )

Нет, товарищи, и вот почему. Все-таки нет таких форм, с которыми мы бы считали себя бессильными справляться, если мы сейчас с ними еще не справляемся. Возьмите какое-нибудь заболевание, например, амавротическая идиотия. С ней пока ничего нельзя сделать – это аномалия обмена, но мы оптимисты в смысле терапии этих форм, потому что мы не считаем, чтобы где-нибудь была полная и абсолютная стопроцентная проявляемость какого-нибудь гена.

Другой вопрос: как бороться с полулетальными генами? В смысле медицинском мы можем не вылечить, но мы можем ему многим помочь в этом отношении. Если какой-нибудь больной с тяжелой миопатией или атаксией лежит и не может ложки поднести ко рту, то мы с вами гимнастикой или ортопедическими приемами достигаем того, что этот калека встал или донес ложку до рта. Разве мы не оказываем ему пользу? Конечно, мы вмешиваемся, так что в смысле пользы мы можем ее принести даже исходя из того, что он остается больным.

( С места: Это доказывает роль воспитания. )

Он остается аномальным в смысле того, что у него нет задних столбов, но мы его приучаем к новой координации.

( С места: А его потомство – можете ли Вы определить, что от него потомство будет больное? Можете ли Вы это определить с полной ответственностью? )

По-видимому, придется составлять родословную по «Ругон-Маккару». Давайте тогда не будем говорить.

Следующий вопрос, заданный мне, такой: «Если Вы признаете хромосомную теорию наследственности у человека, каким образом вы отрицаете евгенику?» Я не понимаю, почему я не могу отрицать евгенику, признавая хромосомную теорию.

( С места: Я разъясню вопрос. Какие преимущества Вы извлекаете из генетики, из представления, что болезнь отражена морфологически в хромосомах, сравнительно с возможным другим представлением, что болезни проявляются в ходе аномального развития в процессе самого развития человека? )

Преимущества такие, что здесь наблюдается определенное расщепление, которое нам объясняет факты. Вы видите, скажем, что заболевание человека по типу доминантное. Хорошим примером такой правильности, которую нельзя иначе объяснить, являются кровяные группы. Здесь заранее можно предсказать возможные группы у потомков. Этим пользуются в судебной медицине для определения отцовства. Такие факты нас больше устраивают, чем представление о слитной полиморфной наследственности.

Следующий вопрос: «И. П. Павлов нацело доказал…» ( читает записку ).

Вот это уже основано на недоразумении. Я работал непосредственно рядом с Павловым в последние годы его жизни, заведуя клиникой неврозов. Взгляды Павлова мне хорошо известны. Иван Петрович Павлов считал, что основные свойства высшей нервной деятельности – степень силы и слабости, уравновешенности и неуравновешенности, лабильности и инертности – обусловлены генотипически. Он считал чрезвычайно важной генетику в этой области. В этом смысле он шел даже дальше, чем его ученики. Так я, например, думаю, что из этих трех различного рода явлений именно инертность и лабильность более всего обусловлены генотипически, а остальные, может быть, и в меньшей степени.

Наконец, последний вопрос, насчет русских евгенистов и насчет того, что я сам писал в этой области.

( С места: Я хочу Вам только напомнить, что И. П. Павлов организовал «Отдел генетики человека», и памятник Менделю поставлен по его указанию в Институте. )

Да, совершенно верно, и на фронтоне этого здания в Колтушах написано: «Генетика высшей нервной деятельности».

Что касается наших отечественных товарищей, которые уклонились первое время в сторону евгеники, то мне тут было предложено точно назвать, кто именно это писал и как я писал по этому поводу. Всем известно, что писали Филипченко, Кольцов, Люблинский, Юдин, Волоцкой, Серебровский, который потом отказался от этих взглядов. Я по евгенике ничего не писал, но поначалу она мне, каюсь, импонировала, нравилась, пока я не понял, что это не больше, чем сладкая маниловщина: все разговоры в капиталистических странах о возможности ставить в более лучшие условия наиболее [лучших, якобы,] – из этого ничего не выходит. Это – болтовня. Ясно, что социально-экономические факторы всегда будут преобладать над этими соображениями.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ. Объявляется перерыв на 10 минут.

Глава XI СУДЬБЫ ЕВГЕНИКИ КОЛЬЦОВА

Вернемся теперь к Н. К. Кольцову и генетической дискуссии.

В 1935 г. И. В. Сталин уже намечал действия, которые поставят генетику в подчинение сельхозпрактике. Было соблазнительно в полную меру «поднять руку на отживающее, старое», но к тому был ряд препятствий. Международный конгресс по генетике 1937 года был назначен к проведению в Москве. Тогда же ожидалось открытие грандиозной Всесоюзной Сельско-Хозяйственной Выставки – сталинского Диснейленда. Агитпроп противопоставлял расцвет генетики в СССР ее кризису в Германии из-за вмешательства расистской идеологии в науку. Шла подготовка сталинской Конституции, закона о выборах и других атрибутов государства. Сталин был занят сценариями показательных процессов. Укрощение генетики приняло форму дискуссий.

Кольцов и дискуссия 1936 года

Дискуссии были иногда желательны начальству для настраивания всех на единый взгляд, необходимый для коллективного усилия. Дискуссия обычно быстро приводила к желаемому результату путем официальной поддержки угодной линии и официального раздражения неугодными взглядами.

Дискуссия по генетике в 1936 году шла поначалу по этому образцу. На февральском совещании передовиков животноводства в Кремле официальный взгляд, что наука должна быть служанкой сельского хозяйства, был подкреплен также репликами Сталина и Яковлева. «Правда» атаковала главный коллективный труд ВИРа – трехтомник «Теоретические основы растениеводства» и одновременно хвалила образцовый журнал «Яровизация».

19 февраля на заседании философов в редакции журнала «Под знаменем марксизма» в честь «5-летия беседы товарища Сталина с работниками философского участка и постановления ЦК ВКП (б) о журнале «Под знаменем марксизма»» вступительное слово произнес зав. отделом печати и издательств Б. М. Таль. Журнал, говорил Таль, «должен со всей серьезностью заняться разработкой тех проблем, которые выдвинуты товарищем Сталиным в связи с развертыванием стахановского движения». Сталин указал на пользу изучения классиков естествознания, и Таль говорил, что «тов. Лысенко, молодой, талантливейший ученый» недавно прочел «Происхождение видов» Дарвина [450] . Так из ничего возникает формула: «Дарвин + аграрный вариант стахановского движения = Лысенко». Кольцову предстояло теперь защищать генетику не от Тимирязева, а от Презента, сталинского идеолога в биологии.

Кульминацией дискуссии, шедшей весь год, стала декабрьская IV сессия ВАСХНИЛ, официально посвященная спорным вопросам селекции. Весь ноябрь шла травля в печати крупнейшего медицинского генетика С. Г. Левита, директора Медико-генетического института в Москве. В декабре его исключили из партии после критики Э. Кольманом. После открытия сессии и за день до начала научной программы газеты напечатали «Ответ клеветникам из «Сайенс сервис» и «Нью-Йорк таймс»» [451] , где отрицалось сообщение об аресте Вавилова, в выражениях, не оставлявших сомнения в падении его официального статуса и в возвышении Лысенко. Подтверждение ареста Агола было облечено в такую форму, которая указывала на его неминуемый расстрел. Неясности с генетическим конгрессом 1937 года объяснялись тем, что он отложен «по просьбе ряда ученых, пожелавших получше к нему подготовиться».

В эту подготовку входило проведение IV сессии ВАСХНИЛ в декабре 1936 г. Основными докладчиками были Н. И. Вавилов, Г. Мёллер, А. С. Серебровский, Т. Д. Лысенко. Главным оппонентом лысенковщине стал Кольцов, ясно видевший опасность для генетики и для автономии науки. Вавилов, еще недавно член ЦИК и президент ВАСХНИЛ, имевший основания считать себя стахановцем-аграрием, возлагал надежды на генетический конгресс и на сессии стремился к компромиссу. Серебровский еще раз разоружился, когда «тов. Ермаков разоблачил бредовую теорию акад. А. С. Серебровского о «человекоразведении», о «селекционном плане у человечества», теорию, которую фашизм охотно включит в свою программу» [452] . «Закрывая сессию, президент Академии А. И. Муралов в своей речи подытожил развернувшуюся дискуссию и призвал всех деятелей с.-х. науки перестроить свою работу по опыту академика Т. Д. Лысенко», – писали «Известия» 28.XII.1936 г.

Кольцов, на которого сессия «произвела гнетущее впечатление», обратился в редакцию «Правды» и к зав. отделом печати ЦК Талю с критикой «необъективных и часто совершенно неграмотных сообщений о заседаниях сессии». Доклад вице-президента Г. К. Мейстера, завершивший сессию, был напечатан 29 декабря полностью в «Известиях», а в «Правде» с такими тенденциозными сокращениями, что «эта «правда» подрывает веру в “Правду”». Письмо, адресованное президенту Муралову (копии направлены Я. А. Яковлеву и К. Я. Бауману), Кольцов заключил энергичным выводом: «Заменить генетику дарвинизмом нельзя, как нельзя дифференциальное вычисление заменить алгеброй (конечно, и обратно). Полвека в науке – большой период, и нельзя Советскому Союзу хотя бы в одной области отстать на 50 лет…» Он предостерегал: «Невежество ближайших выпусков агрономов обойдется стране в миллионы тонн хлеба» [453] .

Таков был стиль его официальных писем. Но в другой обстановке, отвечая на критику на активе ВАСХНИЛ в марте 1937 г., Кольцов процитировал последнюю строфу из «Послания к Н. Н. Лонгинову о дарвинисме» А. К. Толстого (пропустив одно слово в последней строке из-за сексуального намека):

Брось товарищ, устрашенья,

У науки нрав не робкий,

Не заткнешь ее теченья

Никакою пробкой!

Президиум ВАСХНИЛ постановил, что письмо Кольцова «неправильно оценивает результаты дискуссии, указывая, что она «не дала никаких результатов или дала результаты самые отрицательные»…». Постановление принято тремя членами президиума – акад. А. И. Мураловым, акад. Г. К. Мейстером и акад. Д. С. Марголиным при двух воздержавшихся – акад. Н. И. Вавилове и акад. М. М. Завадовском, при этом Н. И. Вавилов заявил, что «под письмом Кольцова подписались бы 2/3 всех присутствовавших на сессии».

Вместе с текстом постановления Муралов направил Кольцову письмо, в основном подготовленное Презентом, с резкой критикой избранных мест из статей Кольцова начала 1920-х гг. по евгенике. В письме особенно подчеркивалось, что Кольцов от старых высказываний «до сих пор не отказался».

Зав. сельхозотделом ЦК ВКП (б) Яковлев, получивший копию письма, адресованного Муралову, ответил статьей в «Правде» (12.IV.1937 г.) «О дарвинизме и некоторых антидарвинистах», подготовленной Презентом. «…Когда дарвинисты критикуют антидарвинистическое направление в генетике, противники дарвинизма подымают крик: «Вы ликвидируете генетику»…», – говорилось в ней о Кольцове. Называя Кольцова «лидером генетиков, спасающим генетику от дарвинизма», и выставляя его учителем фашистов, Яковлев привел несколько цитат, вырванных из контекста.

Одновременно вышел ряд других статей с идеологической и политической критикой Кольцова, среди которых самой гадкой была статья И. Презента и А. Нуринова «О пророке от евгеники Н. К. Кольцове и его евгенических соратниках» (Соц. земледелие, 12.IV.1937).

Кольцов, конечно, обратился в редакцию «Правды». Он спокойно напомнил, что дискуссия по генетике, по мнению многих участников сессии, «была отражена на страницах «Правды» недостаточно полно, односторонне». Новая «большая статья тов. Яковлева также, конечно, дискуссионная». Поэтому Кольцов предложил: «Не думает ли редакция, что было бы полезно осветить на страницах той же газеты эту сложную научную проблему и с другой стороны?» Обыграв и опровергнув слова Яковлева о своем научном лидерстве, Кольцов подчеркнул, что участие в научной дискуссии зав. отделом ЦК неуместно: «Но не в качестве лидера, а в качестве рядового советского генетика я охотно написал бы для «Правды» специальную статью, в которой постарался бы в понятной для читателя форме уточнить наши разногласия. Желательна ли для редакции такая – конечно, спокойная – статья?» [454]

Ответного письма не было. Кольцов переживал развитие событий как катастрофу. (Между прочим, в ходе обсуждения сталинской Конституции «Правда» печатала такие вещи: «тот, кто мыслит иначе, не получит ни клочка бумаги, ни угла…»). Кольцов имел возможность передать письма заграничным дипломатам и зоологам, которые высоко ценили его. Через шведских дипломатов он послал Н. В. Тимофееву-Ресовскому письмо с требованием не возвращаться и повторил его с Мёллером. Председатель постоянного комитета конгрессов по генетике, норвежский ученый Отто Лаус Мор потребовал от советского оргкомитета, куда теперь входили члены правительства, разъяснений о судьбе Кольцова и Серебровского.

После «проработки вопроса» ответ был поручен Н.И. Вавилову. 27 мая 1937 г. он отправил телеграмму Мору: «Сведения, которые Вы получили относительно Кольцова и Серебровского, полностью вымышлены тчк следует письмо – Вавилов» [455] . В тот же день было отправлено длинное письмо, и другое 22 июня, опровергавшие опасения за Кольцова.

Академия наук в 1938 году

Назначение В. Л. Комарова президентом Академии наук СССР сразу после сессии ВАСХНИЛ, в момент определения научной политики третьей Сталинской Пятилетки, говорило за то, что начальство считало его подходящей фигурой для проведения курса на окончательное подчинение науки государству. Действительно, в докладе к 20-летию Октябрьской революции Комаров утверждал, что Академия наук весь этот период была «рассадником контрреволюции». А в апреле 1938 г. он предложил Общему собранию список на исключение 21 члена Академии – для арестов – и быстро провел утверждение.

Перелистнем «Вестник Академии наук СССР». Майская книжка открывается речью Сталина на приеме в Кремле работников высшей школы 17 мая 1938 г. Сталин провозглашает тост «за процветание науки, той науки, которая…» (следует определение, какой должна быть наука; продолжается; разъясняется, какими должны быть «люди науки»). Потом идет большой фрагмент о «мужах науки». Представление науки в качестве особи женского пола имеет особый смысл в контексте ментальности Сталина. Однажды он говорил о партии-матери, отвечая на поздравления по поводу 50-летия: о партии, «родившей и воспитавшей меня по своему образу и подобию» [456] . Восточная деспотическая ментальность предполагает биполярность: победитель – побитый и т. п., где «женское», по определению, слабое, побежденное, или подлежащее завоеванию. В речи 1938 г. среди мужей науки названы Галилей, Дарвин. Корифеем науки (превосходная степень) назван Ленин, но здесь же приводится и опровергается старое утверждение, что «Ленин сошел с ума» в своих планах революции. (Эту фразу «Ленин сошел с ума» «Вестник» в течение года повторит десятки раз.) Наконец, достойнейшими мужами науки названы: Стаханов и Папанин. «Я говорил о науке. Но наука бывает всякая. Та наука, о которой я говорил, называется передовой наукой. За процветание нашей передовой науки!»

Затем в майской книжке «Вестника» идет речь Молотова, потом статья Комарова «Академия наук СССР должна стать центром передовой науки Сталинской эпохи». Вот это самое главное. На 4-й странице обложки напечатано извещение президиума АН об открытии 20 вакансий академиков и 75 членов-корреспондентов.

Еще мы читаем в этой книжке журнала информацию «В Совнаркоме СССР». 8 мая СНК под председательством Молотова 51/2 часов обсуждал план академии на 1938 год. Совнарком впервые обсуждал план, хотя академия перешла в его ведение в конце 1933 г. Академия недостаточно интегрирована в государственные структуры и не готова к 3-й пятилетке, так что Совнарком не принял план и «предложил Академии предварительно обсудить этот план на Общем собрании академиков».

11 мая на расширенном заседании президиума Комаров доложил указания Совнаркома.

28 мая Общее собрание утвердило отчет за 1937 г. и план работы на 1938 г.

27 июля «Правда» сообщает, что план не принят, так как он «не отражает с достаточной определенностью основной линии науки в СССР на борьбу с имеющимися лженаучными извращениями». Президиуму предложено самостоятельно утвердить план на 1938 год.

28 июля «Правда» в передовой «Науку на службу стране» пишет: «Кто в СССР не знает… академика Т. Д. Лысенко, крестьянского сына, в небывало короткий срок ставшего крупнейшим мировым ученым, чьи труды обильным урожаем расцветают на колхозных и совхозных полях?»

29 июля «Правда» пишет: «План 1939 года, который Президиум Академии наук обязан представить к ноябрю с. г., должен явиться в полном смысле слова переломным. Это должен быть план подлинно революционной, подлинно передовой науки , «той науки, которая не дает своим старым и признанным руководителям самодовольно замыкаться в скорлупу жрецов науки… которая признает, что будущность принадлежит молодежи от науки» (Сталин)».

«Вестник» № 6, статья П. П. Бондаренко о Тимирязеве – воинствующем дарвинисте: «…дискуссия вокруг проблем современной генетики по сути дела сводится к борьбе за теоретические позиции дарвинизма в селекции и генетике».

«Вестник» № 7–8, передовая «Марксистско-ленинское воспитание кадров»: «…неразрывная связь существует между практикой колхозного земледелия и такими крупными завоеваниями агрономической мысли, как работы В. Р. Вильямса по травопольному земледелию, и Т. Д. Лысенко – по яровизации».

«Вестник» № 9–10, передовая «Октябрьская революция и наука», дословно повторяет эту фразу. Журнал сообщает, что 4 октября Совнарком решил довести численность академиков до 130, а членкоров до 330. Выдвижение проходит с 12 июня по 8 декабря, на 50 вакансий академиков выдвинуто 225 кандидатов, 55 на 5 вакансий по биологии.

«Вестник» № 9-10, пункт 29. Общее собрание постановило, что «основное направление деятельности [Био] Отделения должно заключаться в глубокой теоретической разработке крупнейших узловых проблем, стоящих перед с.-х. страны. Особое внимание деятельности Отделения должно быть обращено на разработку Павловского наследства и борьбу за дарвинизм».

Там же, рецензируя книгу «Математика и естествознание в СССР» (М.-Л., 1938. 1006 с.), Б. Г. Кузнецов негодует, что в книге не нашлось места для работ Лысенко: «Разве они не характерны для самых передовых тенденций советского естествознания?»

29 октября Общее собрание по докладу Комарова принимает новую структуру Академии наук. В Отделении биологических наук есть: «пункт 14. Институт экспериментальной биологии»: ИЭБ передан Академии Наук постановлением Совнаркома от 3 октября 1938 г. («Вестник» № 11–12, «Хроника»).

29 ноября Общее собрание приняло план на 1939 год.

Кольцовский институт и Академия наук

Включение ИЭБ в Академию наук означало его радикальную перестройку и высокую вероятность разрушения. Отношение к этой акции сотрудников института (помещавшегося на Воронцовом поле) иллюстрирует рисунок из стенгазеты ИЭБ. Комаров изображен барином, восседающим в карете и увлеченным чтением тургеневского «Пройдохи». Хор воронцовских мужиков: «От такой, прости Бог, гниды сколь мы вынесли обиды!»

Кольцов тогда же составил «докладную записку академии» с планом на 1939 г. Кольцов обратился к президенту Комарову: «Я слышал, что состоялось постановление Совнаркома о передаче Института экспериментальной биологии из Наркомздрава СССР в систему Академии Наук, хотя еще не видел текста этого постановления…» Кольцов рассчитывает, что «не встретится существенных препятствий по включению в систему биологического отдела Института экспериментальной биологии со всеми его лабораториями, всеми сотрудниками и с его основными плановыми установками…». «Я уверен, что Вы лично отнесетесь с полным вниманием и ко мне и к нашему институту и думаю, что вступление Института экспериментальной биологии как такового в систему биологического отдела Академии не встретит противодействия со стороны таких академических институтов, как Институт генетики и Институт эволюционной морфологии… Я думаю, что совмещать в одном учреждении разные методики очень полезно, и это обстоятельство только теснее сблизит новый для Академии институт с теми, которые были в ней ранее. То обстоятельство, что в Академии СССР я состою только членом-корреспондентом, вероятно, не составит препятствий к поручению мне заведования институтом, так как, кажется, такие прецеденты бывали в Академии».

Хор Воронцовских мужиков:

«От такой, прости бог, гниды

Сколь мы вынесли обиды»

Не ожидая от Комарова ничего хорошего, Кольцов одновременно обращается за помощью к Молотову (ИЭБ помещается в Молотовском район, Кольцов живет там же): «…мне очень хотелось бы, чтобы в состав Академии Наук Институт экспериментальной биологии вошел таким же самостоятельным, цельным и не раздробленным учреждением, каким он существовал при НКЗ в течение 20 лет…» [457] Молотов благосклонно отнесся к Кольцову и ИЭБ и принял некоторые меры, что как будто позволяло Кольцову строить дальнейшие планы. Однако пред. СНК не всесилен. Передышка окончена.

Кольцов направляет в Биоотделение письмо с проектом резолюции о его институте:

«Проект резолюции Общего собрания биологического отделения Академии Наук», внесенный Н. К. Кольцовым

В виду того, что биологическое отделение до сих пор не ознакомилось с планом Института экспериментальной биологии, переданного из Наркомздрава в Академию наук постановлением Совнаркома от 7 октября 1938 года и общее собрание Академии еще не вынесло постановления относительно дальнейшей судьбы Института в ответ на предложение Совнаркома от 22 февраля с. г.,

Биологическое Отделение считает, что изъятие из штатов Института Э. Б. 36 единиц из 97, с которыми Институт был передан Академии Наркомздравом, и соответствующее сокращение общей ассигновки, является ничем не обоснованным, и просит президиум Академии восстановить полностью и число штатных единиц Института Экспериментальной биологии и его бюджет впредь до рассмотрения планов Института и разрешения вопроса об его судьбе.

Директор Института Экспериментальной биологии,

заслуженный деятель науки Н. К. Кольцов

27 марта 1939 г.».

Выдвижение кандидатов в академию заканчивалось 8 декабря. Жена Кольцова, Мария Полиевктовна, чувствовала вину за то, что в 1915 г. он отказался от ординарного членства в академии (членство в академии подразумевало переезд в Петербург, а М. П. не хотела покидать Москву). По ее воле, в отсутствие Кольцова, 3 декабря произошло выдвижение его кандидатуры 45 сотрудниками под председательством акад. Н. М. Кулагина.

7 декабря в отдел кадров АН направлена характеристика, написанная парторгом ИЭБ (по фамилии Шолохов, его умственные способности определялись прозвищем «Тихий Дон»). Кольцов отказывается признать евгенические ошибки, защищает враждебно настроенных людей, имеет знакомых за границей, с парторганизацией не считается, состав института подобран им в основном из его учеников.

23 декабря 1938 г. Кольцов направляет президенту Академии официальную просьбу снять его кандидатуру в действительные члены АН СССР: «В Институте моя кандидатура была выставлена вопреки моему определенно высказанному желанию».

«Вестник» № 11–12 печатает список: среди 55 кандидатов в академики по биологии имени Кольцова уже нет. Там же опубликованы 8 статей, посвященных отдельным кандидатам, первая из них: акад. В. Р. Вильямс, «Трофим Денисович Лысенко».

Затем происходит следующее. 11 января 1939 г. в «Правде» появляется письмо, подписанное А. Бахом и др., «Лжеученым не место в Академии наук» [458] , выставляющее Л. С. Берга идеалистом, а Н. К. Кольцова контрреволюционером и фашистом, причем повторяются те же цитаты, та же фразеология, что и в статьях 1937 года.

15 января 1939 г. общее собрание сотрудников ИЭБ обсудило правдинскую публикацию. На собрании с критикой евгеники Кольцова выступил Н. П. Дубинин. Некоторые сотрудники просили Кольцова отречься от своих прежних высказываний, ставших невыгодными в новых обстоятельствах. Н. Н. Соколов, указывая на парторга Шолохова (см. его характеристику Кольцову), характерным басом говорил: «Вот такие будут определять, размножаться Вам, Николай Константинович, или нет». На все это Кольцов возражал: «Роль Уриеля Акосты мне не подходит».

Кольцов не оставлял без последствий политические обвинения. Всегда он отвечал тотчас по прочтении. Но выступление «Правды» произвело на него такое тяжелое впечатление, что только на следующий день Кольцов пишет письмо Сталину, который один мог позволить или инспирировать эту публикацию.

Кольцов напоминает, что в апреле 1932 г. Сталин пришел на помощь и спас ИЭБ. О «новой тяжелой минуте» Кольцов рассказывает без жалоб, просьб, оправданий – спокойно и с достоинством. Несколько цитат, вырванных из текста 1922 г., «могут показаться ужасными» читателю 1939 г., пишет он. Но «в истории Советского Союза 17 последних лет – крупный исторический период, по своему значению равняющийся целому веку», и мы не имеем права критиковать старую статью с нашей теперешней точки зрения. Для своего времени статья была хороша: «В то время меня никто не поправил, хотя многие слушали и читали, может быть, кое-кто из подписавших обвинительное письмо в “Правде”». Благожелательно встретили ее А. В. Луначарский и М. Горький. «Вспомнили об этой несчастной статье в 1937 г. президент Академии Сельхоз. наук Муралов и Яковлев. Они окрестили меня за нее «мракобесом» и фашистом. Муралов сам признал на публичном заседании актива Академии, что статьи этой он не читал, а воспользовался лишь выписками, которые кто-то для него сделал. В своих объяснениях я указал, что выписки вырваны из текста, среди которого они имеют совсем иной смысл. Это не помешало Муралову, а потом Яковлеву повторить те же самые цитаты в общей прессе… Теперь эти обвинения снова повторяются и снова фигурируют почти те же цитаты».

Кольцов отводит как несостоятельные все конкретные обвинения. Напоминает, что он сам закрыл евгеническое общество и прекратил издание евгенического журнала, когда в Германии появились первые признаки связи тоталитаризма и расовой идеологии. Слово «тоталитаризм» тогда не имело хождения в русском языке, и Кольцов употреблял слово «фашизм»: «Я был и остаюсь таким же ненавистником фашизма, как всякий честный советский гражданин…» Но, читая его слова о фашизме, нельзя удержаться от мысли, что они относились не только к фашизму Муссолини или нацизму Гитлера, но и особенно к большевизму Сталина: «Я уверен, что ни один настоящий ученый, в какой бы стране он ни жил, не может поддерживать фашизм, так как нет никакой научной области, в которой фашизм мог бы найти опору. Его корни уходят далеко в глубь истории и даже к доисторическим народам, когда господствовала та философия, которую Маркс назвал “звериной”».

Кольцов в нескольких фразах описывает научное значение созданного им института и завершает: «Мне 66 лет и я спокойно отношусь к тому, где и при каких материальных условиях мне придется прожить немногие остающиеся годы моей жизни, не заслуженно оплеванным в глазах миллионов советских граждан. Но, конечно, мне жаль, очень жаль своего Института, если он будет разрушен, жаль потому, что я считаю его ценным для развития биологической науки в Советском Союзе, а также потому, что я очень люблю работающую в нем с великим увлечением молодежь…» [459]

Возможно, именно благодаря отважному письму Кольцов не был арестован. Но его судьба еще не решена.

Суд инквизиции

4 марта 1939 г. Президиум АН СССР рассмотрел вопрос «Об усилении борьбы с имеющимися лженаучными извращениями» и постановил создать комиссию для ознакомления с работой ИЭБ и его руководителя Н. К. Кольцова. Состав комиссии: председатель – акад. А. Н. Бах, акад. Т. Д. Лысенко, проф. А. А. Сапегин, проф. X. С. Коштоянц (так в протоколе, хотя он уже утвержден членкором), проф. Колбановский. Комиссия завершила работу при участии также акад. Н. Н. Бурденко, чл. – корр. Н. И. Гращенкова, к.б.н. Р. Л. Дозорцевой.

Следующий пункт этого же постановления предлагал: «…в 2-х месячный срок выполнить поручение Президиума Академии Наук СССР от 27 мая 1938 г. – организовать дискуссию по вопросам генетики с широким привлечением научной общественности…» Кольцов играл ключевую роль в организации сопротивления сталинщине на сессии ВАСХНИЛ 1936 г. Расправа над ним перед новой дискуссией, особенно если удастся добиться признания им собственных ошибок, основная цель работы комиссии.

Комиссия провела четыре заседания; особое место в этом расследовании занимает заседание 15 апреля, на котором Кольцов отвечал на вопросы заинтересованных судей. Вопросы составлены таким образом, что любой ответ означает поражение.

Здесь вспоминается рассказ Кольцова, который передал зоолог Иван Иванович Пузанов. Путешествуя в молодости по Италии, Кольцов остановился в гостинице, устроенной в старинном монастыре. В душную ночь он вышел на галерею, опоясывающую внутренний дворик. Там он увидел странную картину, живописную процессию средневековых монахов с факелами и орудиями пыток, ведущих жертву на казнь. Кольцов решил, что снимают историческую кинокартину. Утром служитель ответил ему, что ночью никого не было, но в давние времена здесь действительно был суд инквизиции, и теперь некоторые постояльцы видят порой исторически очень точные видения. Теперь видение приключалось наяву.

Цель заседания 15 апреля – сломить волю Кольцова, заставить его «разоружиться».

…Сокамерник говорит Николаю Павловичу Анциферову: «Вот что я вам посоветую. Поймите, им нужно одно – сломить вашу волю. На их языке это значит «разоружиться». Если ваша воля сломлена, вы уже не опасны, и приговор будет мягче. Запомните это. А рано или поздно они сумеют заставить вас разоружиться» [460] …

Начал атаку Бах, ссылаясь на старые евгенические работы Кольцова: «…Но разве Вы отреклись от этого?..» Кольцов легко нейтрализовал оппонента и перешел к другим вопросам. Он скорее нападает, чем защищается. Он заставляет Баха и Коштоянца фактически признать, что они не читали критикуемые ими в «Правде» его статьи. Обращаясь к Баху, он обвиняет Презента, не называя его имени, в организации травли: «…Алексей Николаевич, позвольте мне сказать. Я остаюсь при убеждении, что когда Вы давали свою подпись, перед этим Вы не прочли моей статьи, а доверили тому лицу, которое вынуло эти цитаты и исказило весь их смысл». Презент – он не был членом комиссии, но играл в ней ведущую роль – твердой рукой направляет Баха: «…нам следует повторить тот вопрос, который был поставлен проф. Кольцову в 1936 году на активе в ВАСХНИЛ». Бах вспоминает задачу: «У нас есть сформулированные такие вопросы: как Вы, Николай Константинович, расцениваете Ваши евгенические работы и какие пути критической оценки той деятельности Вы сами намечаете. Желательно было бы получить ответ на этот вопрос». Кольцов: «Я не знаю, что значит «пути критической оценки». Что Вы под этим подразумеваете? Если Вы думаете требовать от меня какого-нибудь отречения, то я отрекаться не буду. Это было историческое время. Я в Уриеля Акосту превращаться не буду и отрекаться не буду…»

…Постановка «Уриеля Акосты» на сцене Охотничьего клуба силами любителей Общества искусства и литературы 9 января 1895 года была событием в жизни театра Москвы. «Напомню содержание пьесы Гуцкова «Уриель Акоста», которую поставило Общество искусства и литературы, – пишет Станиславский, родственник Кольцова. – Философ-еврей Акоста написал кощунственную с точки зрения фанатиков-раввинов книгу. Во время праздника в саду богача Манассе, дочь которого любит Акосту, являются раввины и проклинают еретика. С этой минуты Акоста становится отверженным. Чтобы очиститься, он должен публично отречься от своих идей и убеждений. Его учитель, невеста, мать, братья умоляют его покаяться. После нечеловеческой внутренней борьбы в душе Акосты, философа и любовника, побеждает последний. Философ ради любви идет отрекаться от своих религиозных идей в синагогу. Но во время обряда снова идеи побеждают любовь. Акоста во всеуслышанье подтверждает свою ересь, и толпа фанатиков-евреев бросается, чтобы растерзать преступника. В последний раз Акоста видится со своей невестой на ее свадьбе с другим, богачом. Но, верная своей любви, невеста уже выпила яд и умирает на руках всеми проклятого еретика. Акоста тоже лишает себя жизни. Двумя смертями любовь празднует свою победу» [461] …

По ходу дела Кольцов объясняет задачи евгеники: «Я считаю, что вступая в браки, родители должны подумать о детях, должны дать здоровое потомство. Что оно будет хорошо воспитано, я не сомневаюсь, так как в Советском Союзе оно будет хорошо воспитано». Здесь звучит тема «порода или воспитание», которая в контексте времени имела смысл выбора: законы природы – либо воля начальства. Обмен репликами: «Комаров. Он [Презент] говорит, что у Вас было обращено недостаточное внимание на влияние внешних условий на процесс наследственности». Кольцов: «Он говорит, что можно кормлением превратить таракана в лошадь».

Бах продолжает настаивать, Кольцов упорно не принимает правил игры, и часа через полтора Бах выдыхается. Эстафета переходит к Колбановскому (он примет участие в организации дискуссии 1939 г.), но и он долго не выдерживает и на реплику Кольцова, что он не контрреволюционер, взрывается: «…вся Ваша деятельность, все Ваши высказывания, все Ваше поведение на этом заседании вопиют против большевизма… Ни в коем случае большевик не станет так упорствовать в своих ошибках… как это делаете Вы сейчас».

Требование «разоружиться» звучит и на следующий день – на заседании Президиума АН СССР по результатам работы комиссии. Колбановский зачитывает доклад, в резюмирующей части он переходит от института к Кольцову: «…следует признать, что если он не выступит открыто и развернуто с критикой своих прежних мракобесных писаний и не вскроет их теоретических основ, то оставлять его на высоком посту члена-корреспондента Академии наук СССР и академика ВАСХНИЛ, а также директором института нельзя, политически недопустимо».

Ответное слово Кольцова прерывает Гращенков: «А как сегодня Вы это дело оцениваете?» Затем: «Но все же, как Вы сегодня оцениваете эти высказывания?» Наконец: «Вычеркивать это не нужно, а судить нужно».

О. Ю. Шмидт, фактически руководивший ходом заседания, подвел итог: «…Но тут билась с Вами Комиссия, и Президиум ждет от Вас ответа, что же Вы теперь, созревший, уже немолодой, известный ученый, прошедший весь свой путь вместе с советской властью, считаете ли Вы эти взгляды правильными или нет?.. А если Вы не считаете их правильными, то заявили ли Вы об этом, где и когда? И если не заявили, то почему не заявили? Угодно ли Вам заявить об этом сегодня, сейчас, в общепринятой форме, т. е. не напечатав две строчки, а дав соответствующий разбор своих лжеучений в том или ином научном журнале, или еще лучше, во всех тех журналах, где печатались ранее лжеучения, во всех журналах, где они нашли отклики, в том числе и в заграничных журналах? Мне казалось бы, что это долг всякого советского ученого, элементарный долг перед партией!..» [462] И рекомендует Кольцову самому придумать себе вину.

Кольцов, если воспользоваться его выражением, – «особь с врожденным фактором независимости», и как таковая подлежал уничтожению. Но Сталин оценил его стойкость (и посмеялся над бессилием инквизиторов): Кольцов остался на свободе и мог пользоваться своей личной лабораторией. Ему была назначена более изощренная казнь: смотреть, как разрушается его институт, не будучи в состоянии что-либо сделать.

В конце 1940 г. Н. К. Кольцов работал в Публичной библиотеке в Ленинграде над докладом «Химия и морфология», который предполагал зачитать на юбилее МОИП. Он умер 2 декабря 1940-го. Официальной причиной смерти были названы инфаркт и последующая ошибка случайного врача, которая привела к тромбоэмболии. Отдав распоряжения, приняла яд Мария Полиевктовна. На траурном митинге в ИЭБ было зачитано ее предсмертное письмо. Особенно в нем запомнилось, что однажды ночью во время болезни Николай Константинович вдруг отчетливо сказал: «Как я желал, чтобы все проснулись, чтобы все проснулись».

Глава XII ПОСЛЕ КОЛЬЦОВА

В августе 1948 года была запрещена всякая научная генетика.

После нескольких лет полного молчания были созданы лаборатории С. Н. Давиденкова (но он вскоре умер, и лабораторию продолжила Е. Ф. Давиденкова), В. П. Эфроимсона, А. А. Прокофьевой-Бельговской, Е. Е. Погосян, М. А. Арсеньевой, планы которых включали вопросы медицинской генетики.

Межвузовская конференция по экспериментальной генетике 1961 года с фантастически богатой программой, запрещенная в последний момент, предполагала 30-минутный доклад «Цитогенетика человека» А. А. Прокофьевой-Бельговской, ученицы Филипченко и Мёллера. Там был доклад ученицы Давиденкова – Н. А. Крышовой с соавторами, о географическом распределении и наследственности прогрессивной мышечной атрофии и еще два, по близнецовому методу, да и другие доклады по смежным темам.

В конце 1962 г. Институт экспериментальной медицины АМН СССР организовал симпозиум по изучению проблем медицинской генетики. К симпозиуму был подготовлен сборник «Проблемы медицинской генетики» под ред. действ. чл. АМН Д. А. Бирюкова, на тот же 1962 год был запланирован его выход в свет. Сборник был запрещен, запрет потерял силу лишь после стыдливого полу-осуждения лысенковщины в октябре 1964 г. при снятии Н. С. Хрущева с поста первого секретаря ЦК КПСС. Сборник был выпущен в свет в 1965 г. ленинградским отделением издательства «Медицина». Он был посвящен «светлой памяти выдающегося советского клинициста-генетика Сергея Николаевича Давиденкова» и включал предисловие Д. А. Бирюкова и статьи С. Е. Бреслера, В. И. Иоффе, Ж. А. Медведева, Р. Л. Берг, П. Г. Светлова, две – В. П. Эфроимсона, Ю. М. Оленова, А. А. Прокофьевой-Бельговской и Е. Ф. Давиденковой об изменчивости у микроогранизмов, о генетических представлениях в иммунологии, работе РНК и механизмах старения, гетероцикличности хромосом, обзор успехов медгентики и обсуждение связи конституции человека с обменом и гормонами, о клеточной наследственности в связи с раком, хромосомах человека в норме и патологии, и об очередных задачах изучения наследственных болезней человека.

Исследования радиационных рисков зависели прежде всего от пионерских работ Н. В. Тимофеева-Ресовского. В 1920–1930-х гг. лучи Рентгена и радиоактивность были чрезвычайно популярны, но об их отдаленном действии на здоровье людей и их потомков ничего не было известно. В самом начале 1930-х Тимофеев-Ресовский первым предложил защищать врачей-рентгенологов свинцовыми фартуками, так приложив свой вывод о повреждающем действии малых доз ионизирующих излучений на человека. Многие женские врачи применяли тогда рентгеновское облучение для временной стерилизации женщин по их желанию. Необходимо большое время, чтобы получить доказательства отдаленного действия такого облучения на человека. Но на дрозофиле Тимофеев-Ресовский в течение нескольких недель выяснил повреждающее действие на наследственность при рентгенизации, – на этом основании временная стерилизация рентгенизацией у человека в Германии была запрещена [463] .

В работах 1935–1940 годов Тимофеев-Ресовский предпринял ревизию вопроса о частоте мутаций (у дрозофилы) на 1000 р и о дозе, вызывающей 1 % мутаций. До тех пор было принято считать, что 1000 р вызывает около 2,5–3 % сцепленных с полом мутаций, то есть общая частота мутирования 15–20 % на 1000 р или 1 % мутаций индуцируется дозой около 50–60 р. Данные его работы о малых мутациях жизнеспособности 1935 года дали основание повысить эти оценки в 2–2,5 раза: «общая частота мутаций около 40–50 % на 1000 р и 1 % мутаций индуцируется дозой около 20–30 р».

По оценке Тимофеева-Ресовского 1940 года, доза 1000 р увеличивает спонтанный процент мутаций примерно в 30 раз (общий процент всех мутаций на 1000 р около 72 %) и 1 % мутаций вызывается дозой около 14 р [464] .

В статье 1962 года о влиянии ионизирующих излучений на популяции человека (первый вариант написан около 1950 г.) Тимофеев-Ресовский высказал соображения в пользу новой ревизии мутабильности у дрозофилы (и подчеркнул более высокую мутабильность у млекопитающих и особенно у человека), из которых следовало, что «доза в 15 рентген на 1 % вызванных мутаций должна во всяком случае считаться верхним пределом, и у человека 1 % мутаций вызывается, по-видимому, уже значительно меньшей дозой». Он продолжал: «Конечно, даже довольно значительные дозы ионизирующих излучений, порядка до сотни рентген, полученные за репродуктивный период отдельными немногими индивидуумами, не играют особенно большой роли с общепопуляционной точки зрения, хотя и их, конечно, надо по возможности избегать. Но легко высчитать, что для получения целой большой популяцией за репродуктивный период дозы порядка тех же 100 рентген достаточно постоянного повышения общего фона ионизирующих излучений на большой территории до в настоящее время законно допустимой толерантной дозы в 0,05 рентген за сутки (конечно, в том случае, если речь идет о глубинной эффективной дозе. Т. е. о γ– или очень жестком β-излучении)» [465] .

Сдвиг оценок мутабильности, вызываемой ионизирующими излучениями, сделанных Тимофеевым-Ресовским в течение 30 лет, привел его в конечном итоге к заключению о том, что толерантных доз, по существу, не существует!

Отдаленные генетические эффекты неизбежно возникают (на популяционном уровне) и при таких дозах, которые считаются толерантными в физиологическом отношении. Отсюда следует требование запрета испытаний ядерного и термоядерного оружия в воздухе, на земле и в воде.

И. А. Рапопорт в юности посещал авиаклуб и собирался оставить биологию ради авиации. Но встреча с Н. К. Кольцовым заставила сделать выбор в пользу генетики. Он занялся химическим мутагенезом, прошел Великую Отечественную войну и вернулся к научной работе. Убежденный комсомолец, затем коммунист, он был среди немногих биологов, выступивших на сессии ВАСХНИЛ в августе 1948 г. против идей Лысенко – Презента, и единственным, кто не отказался от критики при сообщении, что ЦК партии одобрил доклад Лысенко. Вскоре у него был отобран партбилет, и он смог найти работу только в геологической экспедиции. На вручении Нобелевской премии в Стокгольме Н. Н. Семенов узнал о замечательном ученом, разыскал его и организовал для его работ отдел в своем Институте химической физики. Рапопорт создал и изучил большое число супермутагенов, позволивших получить около 400 сортов хозяйственно ценных растений, и разработал теорию «Микрогенетики», основу получения супермутагенов, до сих пор никем не понятую. Рапопорт вместе с Шарлоттой Ауэрбах был выдвинут на Нобелевскую премию за работы по химическому мутагенезу. Тогда премия вручалась с разрешения советского правительства, и начальство – зав. кадрами, зам. директора, зав. Отделом науки ЦК – требовало, чтобы он взял назад партбилет. Но новая программа партии включала пункт о поддержке мичуринской биологи (читай: лысенковщины). Взять партбилет Рапопорту было бы неприлично, и он отвергал все требования. Однако позже он был избран членкором АН СССР и удостоен Ленинской премии. Для нашей темы важно, что И. А. Рапопорт сформулировал представление о генетической угрозе человечеству от химических загрязнений биосферы.

В 1972 г. группа по изучению ресурсной геополитики Римского клуба выпустила доклад «Пределы роста» [466] , рисовавший апокалиптическую картину истощения ресурсов и загрязнения нашей планеты в случае сохранения тенденций развития. Почти одновременно появился очерк Тимофеева-Ресовского «Биосфера и человечество» [467] , написанный по заказу ЮНЕСКО в связи с озабоченностью демографическим взрывом середины 1960-х годов. Он опирался на лекции Тимофеева-Ресовского, читавшиеся везде после его освобождения, и публика тогда не видела смысла в его теме, связанной с глобальными процессами (лишь Римский клуб помог этот смысл найти). Очерк был впервые напечатан в 1968 г. и многократно повторялся и в печати, и в виде докладов (но не в «Курьере ЮНЕСКО», который его и заказал: в этом отказала советская сторона). Ставший, так сказать, естественно-научным партнером этого технократического по характеру отчета, очерк «Биосфера и человечество» указывал, в отличие от него, способы выхода из критической ситуации.

Занимаясь созданием науки эры Чернобыля, Тимофеев-Ресовский подразделял все многообразие возможных радиоактивных загрязнений на местные загрязнения и широкие, в пределе общие загрязнения биосфер. «Ко второй группе относятся в основном результаты испытаний атомного и термоядерного оружия. Образующиеся при этом различными путями радиоактивные изотопы большого числа химических элементов разносятся воздушными и океаническими течениями на огромные пространства; на этих пространствах каждый раз создаются лишь относительно ничтожные концентрации радиоактивных загрязнений, – писал он в 1962 г. – Борьба с общим постепенным радиоактивным загрязнением биосферы в результате злоупотребления в некоторых зарубежных странах испытаниями атомного и термоядерного оружия является международной, политической проблемой. Заметим лишь, что радиоизотопы и в этом случае, в согласии с общим путем их перераспределения в биосфере, наиболее высоких концентраций достигают в биомассе и поверхностном горизонте почв, тем самым создавая условия для повышения концентрации инкорпорированных излучателей и у человека» [468] .

В эти годы Тимофеев-Ресовский читал многочисленные лекции. Его логика произвела впечатление на А. Д. Сахарова и повлияла на мысли о последствиях испытания атомной бомбы гигантской мощности на Новой Земле 30 октября 1961 г. (реальный радиус выпадения радиоактивных осадков оказался много больше расчетного, к тому же ветер с полюса изменил пространственное распределение радионуклидов, а в результате на протяжении ряда лет умирали люди). Сахаров пришел к выводу о необходимости запрета испытаний атомного оружия, о мирном сосуществовании и о защите окружающей среды, и о том, что условием для этого является интеллектуальная свобода. Его «Письма о прогрессе…» [469] , ходившие в самиздате и опубликованные за границей, опирались на ряд соображений Тимофеева-Ресовского.

В 1958 г. вышел в свет учебник Дж. Ниля и У. Шелла «Наследственность человека» в переводе С. Н. Ардашникова и Н. С. Четверикова, а в 1965 г. – учебник К. Штерна «Основы генетики человека». Но в этой главе мы имеем дело не с возрождением медицинской генетики, а с наследием содержания русского евгенического движения. Первый современный отечественный учебник «Введение в медицинскую генетику В. П. Эфроимсона вышел в 1964 г., еще до снятия запрета на генетику. На деле это была сводка по генетике популяций человека, и она продолжала евгеническую генетику Н. К. Кольцова. Еще в 1961 г. С. Н. Давиденков дал медико-евгенические рекомендации, оценив риски для потомства при различных заболеваниях центральной нервной системы в 5-м выпуске «Клинических лекций по нервным болезням».

В ответ на прогресс молекулярной генетики, когда продажная девка империализма пошла на службу коммунизму, Медгиз в 1963 г. выпустил в свет брошюру для защиты власти группы Лысенко – Презента [470] . «…теория вейсманизма-морганизма закрывает пути для правильного изучения этиологии и патогенеза наследственных болезней…», – угрюмо заклинал автор, имея в виду русскую евгенику 1920-х и медгенетику 1930-х годов. Он помянул и реформистов-евгенистов, ставя им в укор нецитирование трудов И. В. Мичурина и Т. Д. Лысенко, и ссылался также на статьи: С. Давиденков «Генетика медицинская», БМЭ. Т. 6; С. Давиденков, В. Эфроимсон. «Наследственность человека» БМЭ. Т. 19). На этой вялой брошюре лысенковская медгенетика, не начавшись, закончилась.

В СССР был ряд первоклассных биологов и врачей, теперь уже старшего поколения, желавших заниматься медицинской генетикой и способных внести весомый вклад в ее возрождение, часть из них упомянута выше в этом разделе. Теперь, конечно, нельзя было ограничиться русской евгеникой 1920-х и русской медгенетикой 1930-х: англо-американские реформисты-евгенисты за 1930–1945 годы, дистанцируясь от расизма, антисемитизма и политики стерилизации, тихо вырабатывали цитогенетические и биохимические методы выявления рецессивных патологических генов (у здоровых, по видимости, людей) и подготовили прогресс и мощный всплеск генетики человека 1950-х годов, так что первый Международный конгресс по генетике человека состоялся уже в 1956 г. в Копенгагене, 2-й – в Риме в 1961-м, 3-й – в Чикаго в 1966-м).

Показателен случай фенилкетонурии, диагностика которой стала в результате этих работ легкой и дешевой. (Гальтоновская инаугурационная лекция Лайонела Пенроуза, напечатанная в журнале «The Lancet», посвящена этому заболеванию и озаглавлена «Фенилкетонурия: Проблема Евгеники»; именно он в 1954 г. переименовал «Annals of Eugenics» Гальтоновской лаборатории в «Annals of Human Genetics».)

Помнится, в 1970-е гг. В. П. Эфроимсон смеялся, что у каждого новорожденного папуаса из пятки берется капля крови и мгновенно отправляется в Новую Зеландию, где тут же выявляется картина возможных наследственных заболеваний – а у нас не могут разложить в пеленки новорожденным копеечные промокашки с экспресс-тестом на фенилкетонурию (фенилкетонурия особенно распространена среди славянской расы, поэтому в России желательны серьезные тесты). Он, конечно, знал, что в 1920-е годы в Новой Зеландии было 4 филиала Лондонского о-ва евгенического воспитания, а также самостоятельное общество, и два в Австралии, одно в Мельбурне, другое в Сиднее, так что не только биологи и врачи, но и общество в целом готово было подхватить новейшие биохимические методы, нацеленные на охрану здоровья населения, и дать им жизнь.

В нашей стране было возможно полномасштабное возрождение традиции освоение современных подходов и восприятие новых обильных результатов. Тогда был ряд замечательных молодых генетиков, сочетавших в своей работе русские традиции с западными достижениями. Кир Гринберг создал лучшую в стране медико-генетическую консультацию. Лидия Калмыкова изучала гетерогенность заболеваний нервной системы [471] и проводила исследования географического распространения ряда заболеваний различной этиологии. Юрий Рычков организовал масштабные экспедиции для изучения генофонда изолятов человека [472] . Эти работы, а также исследования ряда других авторов совершенно недвусмысленно продолжали традицию евгеники Кольцова.

В 1969 г. был организован Институт медицинской генетики АМН СССР, ядро которого составили сотрудники отдела Н. В. Тимофеева-Ресовского (Н. П. Бочков, В. И. Иванов, Е. К. Гинтер), лабораторий А. А. Прокофьевой-Бельговской и В. П. Эфроимсона, и Первая Всесоюзная конференция по медицинской генетике прошла в ноябре 1975 года.

Тем временем самому Тимофееву-Ресовскому не было позволено создать лабораторию генетики человека (он предполагал пригласить для заведования В. П. Эфроимсона) в его отделе из 5 лабораторий в Обниске, рядом с первой в мире атомной электростанцией. Когда Эфроимсон ушел в Институт медгенетики, его бывшую лабораторию возглавила Л. Г. Калмыкова. Лаборатория нашла место в Институте общей генетики Н. П. Дубинина, где вела исследования генетики популяций человека.

Полномасштабную историю русской медицинской генетики желал написать И. И. Канаев, но из-за общего настроения особенно не продвинулся; он опубликовал по этой теме лишь две заметки. Важный обзор с библиографией в 149 названий опубликовал В. П. Эфроимсон [473] .

Планировался и специальный журнал, но тогда он не возник. Первый с 1930-х годов журнал, посвященный изучению человека, «Человек» под редакцией Б. Г. Юдина, был создан в 1990 г. при Академии наук СССР и ее Институте человека. Лишь в 2001 г. Общество медицинских генетиков организовало свой «Журнал медицинской генетики».

Сусловская машина удерживала сталинский запрет на ознакомление широкой публики не только с достижениями медицинской генетики, но и с самим фактом ее существования. (Подобные запреты располагают к возникновению монополии по типу лысенковской.) Конечно, дозволялись сборники трудов, монографии, переводные учебники. Но даже появление статьи о генетике и эволюции человека в общедоступном издании, вроде журнала «Вопросы философии», становилось событием, о котором говорили.

Популярные и литературные журналы были для этих тем закрыты. Появление в «Новом мире» в 1971 году очерков проф. В. П. Эфроимсона «Эволюция альтруизма» и акад. Б. Л. Астаурова «Homo sapiens et humanus», посвященных одному из аспектов эволюции человека – тематики евгеники Н. К. Кольцова, – было сенсацией: об этом, оказывается, можно говорить!

Очерки вызвали колоссальный интерес у публики, но также и попытку рвущегося к монополии акад. Н. П. Дубинина обвинить борца за автономию науки Б. Л. Астаурова в чудовищных идеологических преступлениях. Дело шло к осуждению вражеской вылазки на высоком заседании. Все решилось просто: Б. Л. Астауров заказал оттиски и разослал их участникам планируемого заседания. Очерки были прочитаны, крамола не найдена, разгромное заседание не состоялось.

Идеологическое начальство поддерживало стереотипы сталинской эпохи, и проблемы биологии человека, в особенности эволюции и генетики человека, продолжали пользоваться чудовищной репутацией. Генетик-эволюционист Ю. И. Новоженов выпустил в Свердловске в 1983 г. небольшую в академическом стиле книгу «Филетическая эволюция человека». Но лишь в 1991, 1997, 1999 и 2005 гг. он публиковал книги, прямо касающиеся тем евгеники Кольцова [474] .

Исследователи избегали этих тем. Например, экспериментальная модель эволюции акад. Д. К. Беляева, построенная к началу 1960-х годов, подразумевала наиболее плодотворные приложения к эволюции человека, особенно к современному этапу эволюции человека, так как ответом на изменение экологической обстановки (стресс из-за локальных загрязнений) и демографических условий (стресс из-за локальных перенаселений) будет очень быстрый комплексный эволюционный сдвиг. Однако в обстановке жесткого идеологического давления приложения к человеку обсуждать не приходилось. В ряде речей конца 1970-х Д. К. Беляев намекал на этот аспект, но впервые он прямо заявил, что его модель приложима к человеку и она даст здесь важнейшие результаты, лишь на дискуссии по вопросам эволюции, организованной Еленой Саканян в 1980 г. для съемок ее фантастического фильма «Кто разбудит аксолотля?» (1981), посвященного нерешенным вопросам теории эволюции. Самый жесткий запрет на медицинскую генетику был наложен в кинематографе. Тем не менее Елена Саканян сняла фильм о проблемах медицинской генетики, связав его с генетическим конгрессом в Москве в 1977 году, где интервьюировала Виктора Мак-Кьюсика (США) и Жерома Лежена (Франция). Фильм «Генетика и мы» вышел на экраны в 1978 г.

На два несостоявшихся масштабных проекта указали Р. Л. Берг и В. П. Эфроимсон. «В 1959 году Давиденкову предложили создать в рамках Академии медицинских наук Институт медицинской генетики», писала Р. Л. Берг, но проект не осуществился. «Давиденков организовал все же Лабораторию медицинской генетики, и она существует поныне. Он умер, не успев даже наметить тематику лаборатории» [475] . Лаборатория под руководством Е. Ф. Давиденковой занималась изучением хромосомных аберраций человека.

В. П. Эфроимсон связал упущенную возможность восстановления медицинской генетики с именем «одного из крупнейших генетиков мира, мирового авторитета», Н. В. Тимофеева-Ресовского, «великолепного исследователя, несравненного педагога и одного из благороднейших людей в кругу крупнейших ученых», которых Эфроимсону довелось узнать за свою жизнь. Весной 1981-го Эфроимсон произнес горячую речь на его похоронах в Обнинске, где, между прочим, высказывал «глубокую горечь, что Тимофееву-Ресовскому не удалось участвовать в восстановлении медицинской генетики, потому что это не устраивало монополистов…». «То, что Н. В. Тимофееву-Ресовскому пришлось работать не в Москве, и не по генетике человека, области остродефицитной по кадрам, а в биофизике, погрому не подвергшейся, считаю ударом для советской науки». «Конечно, главная беда его после освобождения заключалась в том, что он был титаном в науке, очень нетерпимым и для лысенковцев, и для тех, кто, пользуясь лысенковским засильем, создавали в ущерб делу свои монополии в различных разделах генетики» [476] .

Н. К. Кольцов и после смерти представлял опасность для начальства, повторявшего устаревший курс сталинской политики. В 1958 г. «Правда» повторит еще раз все те же обвинения: «Уместно задать вопрос: какой же «вклад» в науку внес этот оголтелый реакционер, известный своей бредовой теорией, проповедовавшей «улучшение человеческой породы»?» [477]

То, что происходило в 1970-е годы, можно назвать дурным сном. Акад. Н. П. Дубинин разворачивает исследования по генетике популяций человека в своем институте – и ведет публичную кампанию против генетики человека, биологи человека, то есть против тех, кто пытается возродить старые верные ориентиры.

И. И. Канаев, сотрудник Филипченко, страстно призывал время, когда можно будет изложить историю русской евгеники и Медико-генетического института. В 1972 году он еще выпустил в свет биографию основателя евгеники: «Фрэнсис Гальтон, 1822–1911». Годом позже ситуация резко изменилась: безымянная и всесильная «вторая» цензура надолго заморозила биографии Кольцова и Филипченко – из-за книги Дубинина.

Н. П. Дубинин, в жажде власти, пошел на союз с зубрами сталинской идеологии, а патрон лысенковцев М. Б. Митин увидел встречную выгоду в поддержке Дубинина. Осенью 1973 г., после августовской хвалебной рецензией в «Правде», «Политиздат» выпустил стотысячным тиражом его мемуары «Вечное движение». В борьбе за монополию Дубинин платил за поддержку ЦК запрошенную цену: он в мемуарах снимал с партии, правительства и карательных органов ответственность за трагедию генетики и перекладывал ее на крупнейших русских генетиков старшего поколения.

Евгенические интересы его учителя и благодетеля Н. К. Кольцова снова, как и в 1930-х, стали предметом идеологической критики. Две книги, научная биография, написанная Б. Л. Астауровым и П. Ф. Рокицким, и материалы к биобиблиографии, несмотря на все положительные решения – не печатались! Задержалась и биография Ю. А. Филипченко, написанная Н. Н. Медведевым.

Но книги напечатались. Вспоминаю очаровательную картинку. В кулуарах Общего собрания Академии наук СССР акад. Д. К. Беляев, стоя среди ученых сочленов, держит за пуговицу Ученого секретаря РИСО Е. С. Лихтенштейна и поучает его: тормозить книгу о великом ученом Кольцове – совершенно недопустимо! Лихтенштейн извивается как уж, пытаясь избежать публичного позора. Но не тут-то было! Любимый старший брат Д. К. был учеником Кольцова, и Беляев вырвал у Лихтенштейна публичное обещание книги напечатать – и Кольцов вышел в свет (хотя Астауров книг уже не увидел).

Но в каком виде! Рокицкий (более склонный к компромиссам, чем Астауров), будучи в Москве, позвонил мне по какому-то делу и заодно сообщил о выходе биографии: он «не хочет дарить ее мне, настолько она обезображена редакторами». (Медведев, обсуждавший со мной каждый шаг печатания биографии, книгу свою подарил [478] .)

Но дурной сон продолжался. В 1980 г. журнал «Коммунист» (№ 11) печатает статью Дубинина «Наследственность биологическая и социальная» с идеологическими обвинениями в адрес покойного Б. Л. Астаурова. За Астаурова Дубинину отвечает акад.

А. Д. Александров на Общем собрании АН СССР 21 ноября 1980 г. Александров логично, четко, хлестко формулирует пять пунктов критики. «1. Статья антинаучная и даже вздорная». Дубинин защищает мысль о том, что человек – существо социальное, но не биологическое. Действительная задача состоит в исследовании физиологических, биохимических, физических структур и механизмов, обусловливающих психические явления. «2. Статья аморальная и даже подлая. Она наполнена выпадами в адрес множества авторов, выпадами, порой вздорными и безобразными». При отсутствии научных аргументов, при вздорности главной идеи критика подменяется ярлыками. «3. Статья аморальна еще в другом, более глубоком отношении»… «Проблемы, касающиеся людей, требуют величайшей объективности в суждениях, величайшей осторожности в выводах, а Дубинин рубит сплеча, рубит по живым человеческим проблемам, рубит по живому»… «4. Статья немарксистская, и даже представляет собой издевательство над марксизмом»… «Дух марксизма – в диалектике, и, стало быть, в учете всех связей, взаимных переходов, вплоть до единства противоположностей. Но Дубинин отбрасывает самую мысль о взаимодействии противоположностей биологической и социальной наследственности в области нормальной психики человека»… «5. Статья опубликована в журнале «Коммунист» – в теоретическом и политическом органе ЦК КПСС. Это придает ей политический авторитет. Она может послужить основой для гонений и преследований всего того в науке о человеке, что не согласуется с заявлениями Дубинина, что осуждено им как ревизионизм и пр… Какой стыд! Возрождается самый низкий стиль антинаучных выпадов тридцатилетней давности, когда громили генетику, кибернетику, теорию относительности и т. д. Какой позор для нашей науки и идеологии!» [479]

Но сталинские идеологи и их приспешники безвозвратно канули в Лету – зато глобализация ставит на повестку дня новую, еще неведомую евгенику. Симпозиум «Генетика народонаселения» в честь Н. К. Кольцова (февраль 2000, Санкт-Петербург) стал первым публичным признанием его заслуг в той области, которую он именовал евгеникой.

* * *

Печатаются очерки В. П. Эфроимсона и Б. Л. Астаурова 1971 г., посвященные определенному аспекту эволюции человека – эволюции альтруизма, продолжающие традицию евгеники Кольцова. Эфроимсон объясняет возникновение альтруизма групповым отбором либо переносом отношения к детям на взрослых. Пользуясь случаем указать и на альтруизм как момент поведения доминантных (α) особей, и поведение Влад. Павл. дает ряд примеров в пользу этого объяснения.

Печатается заметка Елены Саканян о ее фильме «Генетика и мы» 1978 года, прорвавшем запрет на генетику человека в советском кинематографе – и удостоенном Премии Ленинского Комсомола – очевидно, за такт и смелость.

После выхода из заключения Н. В. Тимофеев-Ресовский читал везде, где только можно, доклад на тему «Биосфера и человечество». Тогда публика не понимала сути дела, опережавшего время, и лишь после отчета Римского клуба о «пределах роста» в нем был найден смысл. Доклад посвящен глобальным вызовам, с которыми мы сейчас уже серьезно начинаем сталкиваться. Тимофеев-Ресовский был противником евгеники, однако тема его доклада, в новой биосферной и исторической ситуации, продолжает тематику его дорогого учителя Н. К. Кольцова.

Родословная альтруизма{38} Этика с позиций эволюционной генетики человека В. П. Эфроимсон

Проблема происхождения доброго начала в человеке спокон веков волнует мыслителей. В не столь уж далекие времена для большинства людей наиболее убедительным представлялось то объяснение, которое давала этой проблеме религия. Сегодня, когда мало кто всерьез относится к идее божественного происхождения добра, широко распространено убеждение, что воспитание – полный, единственный и безраздельный творец этических, моральных, нравственных начал в человеке, а их передача от поколения к поколению целиком обусловлена только социальной преемственностью.

Роль преемственности бесспорна. Если ребенка сразу после рождения лишить на несколько лет звука человеческой речи и общения с другими людьми, то он никогда уже не научится говорить и превратится в полуидиота. Бесспорно, способности и свойства человека развиваются в общении с людьми. И не исключено, что сверхталантливый педагог смог бы вырастить на редкость продуктивного специалиста из ученика, почти не обладающего способностями к будущей профессии, а опытный рецидивист – закоренелого негодяя из потенциально благороднейшего ребенка. Исходя из этих крайних, уникальных ситуаций, можно прийти к выводу, что человек со своим потенциальным умом и этическими свойствами рождается каким-то белым листом, на котором окружение, среда, воспитание записывают любой текст. Но оторвемся от крайних, аномальных ситуаций и задумаемся над тем, является ли мышление и этика подростка, юноши, индивида действительно только мягкой глиной, пассивно ждущей скульптора.

Попытка объявить воспитание монополистом в деле формирования этических представлений необязательно ведет к безусловно прогрессивным, оптимистическим выводам. Она в лучшем случае обоюдоостра. Вовсе не бредовой оказывается с этих позиций идея о таком воспитании человечества, при котором оно разделяется на довольных своим всевластием господ и столь же довольных своим положением сытых, верных рабов.

Можно, следовательно, навсегда, поддерживая преемственность обработки умов, воспитывать тупых расистов или сектантов-фанатиков. Тем более что это уже удавалось. Но почему же только до поры до времени?

Опыт истории показывает, что все государства, опиравшиеся лишь на силу и страх, развивавшие эгоизм, стяжательство, карьеризм, неизменно оказывались в конечном счете несостоятельными… Большие и малые государства-грабители, государства-тюрьмы, государства орудия постоянной чудовищной несправедливости постоянно возникали и постоянно рушились, притом знаменателен и сам факт готовности идти на подчас почти верную гибель!

Бесчисленные мыслители приходили к выводу о существовании в человеке какого-то начала, заставлявшего из века в век (нередко вопреки всему, что пытались заложить в него воспитатели) подыматься на борьбу со злом даже при ничтожных шансах на победу, и тем самым признавали в человеке врожденное существование доброго начала. Но имеются ли хоть какие-либо основания для таких признаний? Иначе говоря, каково же истинное происхождение этики, если она порождается не богом и не одним воспитанием? «Почему, вследствие какого умственного или чувственного процесса человек, сплошь да рядом, в силу каких-то соображений, называемых нами «нравственными», отказывается от того, что несомненно должно доставить ему удовольствие. Почему он часто переносит всякого рода лишения, лишь бы не изменить сложившемуся в нем нравственному идеалу?» (П. А. Кропоткин, «Этика», Пб. – М., 1922, т. I, стр. 109).

Успехи современного естествознания, успехи эволюционной генетики позволяют, по-видимому, ответить на этот вопрос. Есть основание считать – в наследственной природе человека заложено нечто такое, что вечно влечет его к справедливости, к подвигам, к самоотвержению. И задача этой статьи – показать, что те огромные, хотя противоречивые потенции к совершению добра, которые постоянно раскрываются в человеке, имеют свои основания также и в его наследственной природе, куда вложены они действием особых биологических факторов, игравших существенную роль в механизмах естественного отбора, в процессе эволюции наших предков.

При этом хочется еще раз подчеркнуть, что выдвинутая идея ни в какой мере не отвергает роль социальной среды и воспитания в формировании этических принципов личности. То, что любой организм, а в особенности человек со всеми свойствами его психики, поведения, этики, – продукт среды, бесспорно. Но поскольку та сторона вопроса, которая подчеркивает роль воздействия социальной среды, воспитания, получила самое широкое освещение в научной литературе и многочисленных публицистических статьях, то автор в данном случае считает целесообразным сосредоточить главное внимание именно на наследственном механизме формирования этических начал. Ибо, по нашему мнению, такой антитезисный подход может породить необходимый синтез. Одним словом, мы попытаемся показать, что последний миллион лет и в особенности последние десятки тысяч лет эволюции создали какой-то преемственно передающийся комплекс наследственных этических реакций, придавливаемых (но все же существующих) в условиях крайних, предельных, но реализующихся в нормальных условиях.

Естествен ли, природен ли для человека только эгоизм?

Уничтожение десятков миллионов людей на фронтах и в лагерях во время двух мировых войн, массовые расстрелы гражданского населения, бомбежки мирных городов, истребление пленных голодом, холодом, болезнями, безнаказанность военных и гражданских преступников, возникновение новых очагов войны внушили многим зарубежным ученым мысль, что агрессивность, эгоизм и хищность – природные, неискоренимые свойства человечества в целом. Обыватели и обслуживающие их писатели, художники, артисты, кинодеятели прониклись этим же мировоззрением без особой помощи ученых. Идеологи империализма (отнюдь не бескорыстно) способствуют распространению подобных взглядов, ибо видят в них надежный способ противодействия объединению людей для борьбы за общие интересы. Они доказывают, что представление о врожденном человеческом эгоизме опирается на дарвиновскую теорию естественного отбора. Все неспособные к самосохранению должны вымирать, уступая место тем, кто любой ценой, любыми средствами побеждает и уничтожает врагов и соперников. По их мнению, ближайшим предком человека является плотоядный хищник, африканский австралопитек, миллион лет назад избравший кость антилопы в качестве главного орудия охоты и убийства себе подобных. Примеры, иллюстрирующие правоту этого взгляда, подбираются из жизни животного мира. Так, самец бойцовой сиамской рыбки сражается с соперником и убивает его. Стаи птиц, стада обезьян сражаются за территорию с соплеменниками; в стаде обезьян очень быстро устанавливается иерархия господства и подчинения; сложное иерархическое деление существует в виде так называемого права первого клевка и в столь безобидной на вид стае кур.

Американский антрополог А. Кейт в трудах об эволюции человека пишет: «Нужно признать, что условия, вызывающие войну, – разделения животных на социальные группы, «право» каждой группы на собственную территорию, развитие комплекса враждебности, направленного на защиту этих участков, – все это появилось на земле задолго до появления человека». А человек, по представлению А. Кейта, несет в себе закрепленное в генах наследство в виде страсти к господству, собственности, оружию, убийствам, войнам.

Но самая худшая ложь – это неполная правда, и недаром английская присяга суду формулируется: клянусь говорить правду, всю правду и ничего кроме правды.

Идея, будто естественный отбор среди диких животных ведет к усилению хищнических инстинктов, совершенно правильна, если представить себе их существование в форме борьбы всех против вся. Если такой же характер имел естественный отбор в ходе формирования человечества, то логически неизбежен вывод, что все этические начала в человеке порождены лишь воспитанием, религией, верой, убежденностью, являются особенностями, целиком приобретаемыми каждый раз наново под влиянием среды в ходе индивидуального развития, то есть ненаследственными. Поэтому вспышки массовой жестокости – не только результат ее воспитания и культивирования, это возврат к животным инстинктам, к первобытным звериным, из века в век подавляемым, но именно естественным свойствам. Что в действительности и в животном мире, в эволюции животных, огромную роль играет взаимопомощь, как это прекрасно показал в своей книге П. А. Кропоткин еще в 1902 и 1919 гг., знают лишь немногие. «Взаимопомощь – преобладающий факт природы», – резюмировал он («Этика». Т. I, стр. 6).

Но с точки зрения здравого смысла и обычного представления о естественном отборе, господствующим инстинктом является инстинкт самосохранения.

Стремление к личной выгоде в обществе стеснено, дескать, лишь разумом, диктующим такую осторожность и такие нормы поведения, которые позволили бы обойти карающий закон и избежать опасной вражды и осуждения окружающих (не пойман – не вор). Отсюда все поступки, направленные на личную выгоду, но совершаемые в нераскрываемой тайне, естественны, а человека удерживают от их совершения только страх и навязанные воспитанием навыки. Эта теория, выводящая все поведение человека из его созданного отбором абсолютного эгоизма, подкупает своей простотой и логичностью. Действительно, по О. Уайльду, «любовь к самому себе – это единственный роман, длящийся пожизненно». Но эта теория естественного эгоизма сталкивается с фактами массового героизма и самоотвержения, с существованием героической верности своему долгу, стойкого чувства товарищества в самых тяжелых условиях и с быстрым массовым возрождением общечеловеческих этических принципов почти сразу после снятия тех исключительных форм подавления, которые сделали совершенно невозможными их претворение в жизнь. Такой взгляд подтверждается фактами быстрого распространения религий и мировоззрений, требовавших немедленного самопожертвования во имя будущих поколений, в частности, мировоззрений, не обещавших своим приверженцам ни блага на земле, ни загробной компенсации.

Идея справедливости обладает необычайной способностью к регенерации, она подобна фениксу, возрождающемуся из пепла.

* * *

Откуда же взялся альтруизм, это стремление к справедливости? Отправимся на поиски, вооружившись фактами и гипотезами.

Вероятно, никто не станет оспаривать, что готовность матери (иногда и отца) рисковать жизнью, защищая детеныша, не вызвана воспитанием, не благоприобретена, а естественна, заложена в природе матери и отца. Но родительское чувство у животных длится лишь тот срок, на протяжении которого детеныши нуждаются в помощи и охране, а затем родители перестают обращать внимание на выросших детей. Очевидно, очень сложный инстинкт действует лишь постольку, поскольку он помогает охране потомства и процветанию вида. Нетрудно понять, что он способствует передаче наследственных особенностей родителей (в частности, тех же инстинктов защиты потомства) будущим поколениям. Наоборот, отсутствие наследственных родительских инстинктов исключало передачу этого дефекта потомству – оно просто не выживало без помощи родителей и родители, лишенные таких инстинктов, этот свой дефект больше не передавали. Так сохранялись и совершенствовались наследственно обусловленные родительские инстинкты.

Уже у стадных животных этот тип альтруизма распространяется за пределы семьи, охватывает стаю, стадо – отсутствие чувства взаимопомощи у членов этого сообщества обрекает его на быстрое вымирание. Ведь у многих видов животных только стая, а не пара родителей способна одновременно осуществлять сигнализацию об опасности, защиту детенышей и добывание для них пиши. Стихи Киплинга выражают эту истину лучше любой прозы:

Добыча Стаи – для Стаи; ты волен на месте поесть.

Смертная казнь нечестивцу, кто кроху посмеет унесть!

Право Щенка-одногодка – досыта зоб набивать

добычей Стаи, и Стая не смеет ему отказать.

Право Берлоги – за Маткой: у всех однолеток своих

с туши четверку взимает она для прокорма щенков молодых.

Естественно, что даже без передачи опыта родительским примером стадно-стайные инстинкты оказываются непосредственно закрепленными, точно так же как защитная окраска, наличие когтей и много других средств самообороны.

Обезьяны-гелады заботятся о потомстве всей стаей, и если дается сигнал тревоги, далеко забредшие детеныши бросаются на спину любому из стаи, несущемуся в укрытие.

В стаде павианов мать с детенышем – привилегированное существо, ее охраняют самцы.

Самый страшный враг южноафриканских павианов не лев, могучий, но слишком тяжелый для того, чтобы лазать по деревьям за своей добычей, а леопард, который добирается до места, недоступного для льва, и убивает, как и лев, одним ударом лапы.

Натуралист Евгений Маре, три года живший среди павианов в Африке, однажды подсмотрел, как леопард залег около тропы, по которой торопилось к спасительным пещерам запоздавшее стадо павианов – самцы, самки, малыши, словом, верная добыча. От стада отделились два самца, потихоньку взобрались на скалу над леопардом и разом прыгнули вниз. Один вцепился в горло леопарду, другой в спину. Задней лапой леопард вспорол брюхо первому и передними лапами переломил кости второму. Но за какие-то доли секунды до смерти клыки первого павиана сомкнулись на яремной вене леопарда, и на тот свет отправилась вся тройка. Конечно, оба павиана не могли не ощущать смертельную опасность. Но стадо они спасли. И в этом случае спрессована, сжата вся проблема эволюционного происхождения альтруизма и этики.

Рассматривая не только высших позвоночных, но и насекомых, особенно социальных, мы найдем почти у каждого вида такие инстинкты, способности, обычно считающиеся монополией человека: героическую охрану потомства и заботу о нем, взаимовыручку в опасности, самоотверженную защиту стада, верность и преданность высоким формам коллективизма.

Не говоря даже о добродетелях интеллектуальных дельфинов, мы все же обнаружим, что в совершенно разных ветвях эволюционного дерева независимо создавались многие «человеческие» свойства. Но для того чтобы из некоторых задатков наших обезьяноподобных предков за десятки тысяч поколений выработалось столь социальное животное, как человек, неизбежно требовался отбор по строго определенному направлению, «программированному» жестко взаимосвязанными изменениями: огромным ростом головного мозга и его мощи, удлинением срока заботы о потомстве, усложнением сотрудничества и усилением самоотверженности.

Чтобы понять значение этого направленного естественного отбора и вызываемых им перестроек наследственной природы человека, вспомним высказывание Ф. Энгельса о том, что определяющим моментом в истории является производство и воспроизводство самой жизни, имеющее две стороны: с одной стороны, производство средств жизни, а с другой – «…производство самого человека, продолжение рода». Обычно помнят лишь первую часть формулы, но именно во второй ее части, в закономерностях производства самого человека, продолжении рода, таятся среди всей совокупности причин и причины наследственного закрепления тех якобы противоестественных человеческих эмоций, эмоций человечности, самоотверженности, благородства, жертвенности, непрерывное восстановление которых остается подчас загадкой или представляется алогичным с вульгарно-материалистических позиций.

* * *

...

«В то время как все другие животные быстро обучаются находить себе пищу, только у человека младенчество длится долго. И если бы он был вначале таким же, как теперь, то не смог бы выжить».

Анаксимандр Милетский.

С чего начинаются человек и человечность?

От австралопитеков и питекантропов раннего палеолита нас отделяют 500–200 тысяч лет, от неандертальцев среднего палеолита 200–40 тысяч лет, а современный человек появился 40–13 тысяч лет назад (поздний палеолит); от 13 до 5 тысяч лет отделяют нас от мезолита и неолита, и примерно 5–7 тысяч лет длится историческая эра. Одно поколение, считая от рождения младенца до его зрелости и рождения у него детей, длится около 25 лет, и мы отдалены от нашего звероподобного предка всего-навсего десяткам тысяч поколений.

Что мог за это время сделать естественный отбор?

Емкость черепа австралопитека – 450–550 кубических сантиметров, гомо эректус – 770–1000, пекинского человека – 900–1200, неандертальца – 1300–1425, современного человека, сапиенс, разумного, – 1200–1500. За эволюционно короткий срок емкость черепа выросла втрое.

Эволюция одного вида одновременно идет в разных направлениях, но с очень разной скоростью. Молекула гемоглобина человека, отделившегося от своего общего предка с гориллой два миллиона лет назад, отличается от молекулы гемоглобина гориллы лишь одной аминокислотой из 146, входящих в состав бета-цепи гемоглобина. Но всего за пять тысяч лет одомашнения тутовый шелкопряд превратился из свободного вида в вид, утративший инстинкт добычи корма и полета. Лишь десятки миллионов лет потребовались, чтобы из тапирообразной морды вырос хобот слона и сформировалась шея жирафа, открывшая виду массу листвы, недоступной другим млекопитающим.

Однако удлинение шеи до таких размеров возможно было лишь при одновременной и сопряженной эволюционной перестройке всего организма – укреплялись и усиливались передние ноги и передняя часть туловища. Иными словами, эволюция вида, пошедшего в определенном направлении (удлинении шеи), повлекла за собой множество сопряженных изменений. Эволюция вида идет направленно, по определенному наиболее важному, характерному пути приспособления. Например, тутовый шелкопряд под влиянием отбора, соответствующего основному пути – «каналу» его эволюции, может за десяток поколений пройти путь наследственного сдвига от огромной бабочки с коконом, весящим три грамма, до карликового отродья весом в шесть-семь раз меньшим. Но главное, что при этом вместо одного поколения за год он будет давать три, четыре и пять поколений. Иными словами, наличие такого установившегося, главного направления реагирования на отбор обеспечивает не только сверхбыструю эволюцию, но и эволюцию коррелированную, согласованную по целым системам признаков.

Каково же основное направление эволюции наших предков, каковы изменения, сопряженные с этим основным направлением (каналом)?

Как известно, безоружность двуногих предков человека, спустившихся с безопасных деревьев на кишевшую могучими хищниками землю, предков еще неуклюжих и медленно бегавших, лишенных больших клыков, разрешилась в двух направлениях: появились не только гигантопитеки и мегантропы (тупики эволюции), но и гоминиды, владеющие членораздельной речью, использующие орудия, и главное – существа социальные.

Когда наш предок начал ходить на задних лапах, а передние лапы стали руками, появились орудия и начал стремительно развиваться и расти мозг, начал слагаться совершенно новый канал коррелированного, сверхбыстрого эволюционирования.

Большой мозг беспомощен, пока его содержимое не связано в целое памятью, условными и более сложными экстраполяционными рефлексами. Параллельно эволюционному росту мозга все более удлинялся срок, в течение которого детеныши нуждались в помощи и охране со стороны не только родителей, но и всей стаи, орды. Даже у самых примитивных племен детеныши до шести лет совершенно не способны к самостоятельному существованию, к обороне. У индейцев ребенок лишь с девяти лет признается способным охотиться самостоятельно.

Непрерывная охрана, непрерывное подкармливание беспомощных детей и беременных, численность которых составляла, вероятно, не меньше трети стаи, могли осуществляться только стаей в целом, скованной в своих возможностях быстрого передвижения этой массой нуждающихся в охране и пище носителей и передатчиков генов. И если эволюция человека от питекантропа оставила заметные следы в виде постепенно меняющихся скелетов, то в отношении наследственных инстинктов и безусловных рефлексов человек должен был уйти по направлению очеловечивания от питекантропа гораздо дальше.

Переход функций к большим полушариям головного мозга из-за дополнительных причин канализовал путь становления человечества.

Прежде всего, хождение на задних конечностях сузило таз праженщин и лишило их свойственной обезьянам способности рожать большеголовых детенышей. Поэтому подъем на задние конечности (появление прямостоящего питекантропа) привел к тому, что детеныши стали появляться на свет с непрочным черепом, с незрелой нервной системой. Этому черепу предстояло сильно и долго увеличиваться уже после рождения; предстояло долго развиваться и незрелой нервной системе. С другой стороны, вследствие подъема на задние конечности и освобождения передних детеныши в момент рождения оказались неспособными ходить. Матерям предстояло долго носить их на руках, тогда как у наших четвероногих предков детеныш способен ходить почти с момента рождения. Эти согласованные друг с другом постепенные следствия роста больших полушарий все больше и все дольше усиливали зависимость потомства от наличия прочной спайки внутри стада, орды, рода, семьи, племени.

То, что сексуальная восприимчивость праженщин утратила сезонность и благодаря этому младенцы стали появляться на свет в самые разные времена года, еще более усилило зависимость воспроизводства человека от его социальности. Напомним, что наши предки научились использовать огонь всего 300 тысяч лет назад ( Homo pekiniensis – пекинский человек), варка пищи и шитье одежды были освоены всего 35 тысяч лет назад, земледелие – шесть тысяч лет, письменность появилась пять тысяч лет назад.

«Естественно, что… среди очень многих человекоподобных видов, с которыми человек находился в борьбе за жизнь, выжил тот вид, в котором было сильнее развито чувство взаимной поддержки, тот, где чувство общественного самосохранения брало верх над чувством самосохранения личного, которое могло иногда влиять в ущерб роду или племени» (П. А. Кропоткин, «Этика», Пб.—М., 1922. Т. 1, с. 207).

* * *

...

Нет уз святее товарищества!

Отец любит свое дитя, мать любит свое дитя, дитя любит отца и мать.

Но это не то, братцы! Любит и зверь свое дитя. Но породниться родством по душе, а не по крови может только один человек.

Н. В. Гоголь. Тарас Бульба.

Круг инстинктов и безусловных рефлексов, необходимых для сохранения потомства, – огромен. Требуется не только храбрость, но храбрость жертвенная, сильнейшее чувство товарищества, привязанность не только к своей семье, но и ко всем детенышам стаи, выработка мгновенной реакции на защиту беременных и кормящих самок. В условиях постоянных нападений хищников многие из этих рефлексов должны были срабатывать молниеносно.

Конечно, нельзя представить себе путь к человечеству только как путь усиления, совершенствования и расширения того начала, которое можно назвать альтруистическим. Во многих ситуациях избирательно выживал и оставлял больше потомства тот, над кем тяготел инстинкт самосохранения, чистый эгоизм. Борьба внутри стаи или племени за добычу, за самку сопровождалась отбором и на хищнические инстинкты. Вождь даже в современном южноамериканском охотничьем племени оставляет в четыре-пять раз больше детей, чем рядовой охотник. Но племя, лишенное этических инстинктов, имело, может быть, столь же мало шансов оставить взрослое потомство, как племя одноногих, одноруких или одноглазых. Стаи дочеловеков, орды, роды и племена человека могли не конкурировать и не воевать друг с другом, все равно природа безжалостно истребляла те общины, в которых недостаточно охранялись беспомощные дети, в которых недостаточно о них заботились. И если эволюция шла в направлении роста больших полушарий, то это могло происходить лишь при условии защиты долговременно беспомощного потомства. Если при этом неизбежно возрастали до гигантских, никем из животных и отдаленно не достигнутых размеров резервуары памяти, материальные основы безусловных, условных и экстраполяционных рефлексов, создавались сложнейшие механизмы мышления, то столь же неизбежно и быстро росла та система инстинктов и эмоций, на которую опирается совесть.

Под названиями «совесть», «альтруизм» мы будем понимать всю ту группу эмоций, которая побуждает человека совершать поступки, лично ему непосредственно невыгодные и даже опасные, но приносящие пользу другим людям.

Стада и орды дочеловеков и орды, роды, племена людей могли некоторое время обходиться без каких-либо коллективистических и альтруистических инстинктов. Они могли временно побеждать и плодиться. Но они редко могли выращивать свое потомство и редко передавать свои гены. А не оставляя потомства или беззаботно обрекая его на гибель, эти орды, как бы они ни были многочисленны и победоносны, должны были становиться бесчисленными вымирающими тупиками эволюции, ее иссыхающими веточками. Лишь детеныши стай, орд, родов, племен с достаточно развитыми инстинктами и эмоциями, направленными не только на личную защиту, но и на защиту потомства, на защиту коллектива в целом, на защиту молниеносную и инстинктивную, полусознательную и сознательную, имели шансы выжить. В условиях доисторических и даже исторических индивиды, у которых отсутствовали эти инстинкты, и общины, у которых они были редки, непрерывно устранялись естественным отбором за счет малой численности выживавших детенышей.

Могли ли эти инстинкты ограничиваться лишь заботой о потомстве, о товарищах по защите, или же становление человечества, превращение человека в сверхсоциальное существо было неизбежно связано с естественным отбором и на альтруистические инстинкты, гораздо более широкие?

Комплекс этических эмоций и инстинктов, подхватываемых отбором в условиях той специфики существования, в которую заводило человечество увеличение лобных долей мозга, оказывается необычайно широким и сложным, а многие противоестественные, с точки зрения вульгарного социал-дарвинизма, виды поведения оказываются на самом деле совершенно естественными и наследственно закрепленными. Поэтому свойственное человеку стремление совершать благородные, самоотверженные поступки не является простой позой (перед собой или другими), не порождается только расчетом на компенсацию раем на небе, чинами, деньгами и другими материальными благами на земле, не является лишь следствием добронравного воспитания. Оно в значительной мере порождено его естественной эволюцией, направлявшейся по руслу развития умственных способностей, удлинению срока беспомощности детей и сопряженной с этим чрезвычайной интенсификацией отбора на альтруистические эмоции. В долгий период палеолита и неолита, когда территориальная разобщенность стай и племен человека быстро обрывала распространение таких по преимуществу человеческих инфекций, как чума, холера, оспа, корь, тиф, дизентерия, когда женщины рожали по 10–15 детей и из них доживало до зрелости лишь двое-трое, выживание и распространение племен главным образом зависело от успешной защиты потомства от хищников, от непрерывности кормления детенышей, от ухода за ними. Лишь при прочной внутриплеменной спайке, самоотверженности, товариществе, честности, чувстве жалости потомство могло прожить целое десятилетие, от рождения до относительной самостоятельности. Зато сохранение хоть половины потомства на протяжении трех-четырех поколений могло порождать настоящий взрыв преимущественного размножения племени «альтруистов», сам-сто, сам-двести, и инстинкты, которые позднее будут названы альтруистическими, чувства верности, товарищества, могли сразу распространяться на необозримые пространства. Но, возникнув на биологической наследственной основе, эта природная сущность человека проявляется в качественно иной области – социальной. И одна социальная структура может способствовать ее проявлению, а другая, наоборот, подавлять и извращать.

Отбор, понимаемый как борьба всех против вся, как отметание всего явно слабого, индивидуально неприспособленного либо утратившего приспособленность, казалась бы, должен был привести к закреплению эмоций, направленных против всех «неполноценных». Покажем на нескольких примерах, что наряду с этим реально действовавший групповой отбор порождал эмоции в высшей степени альтруистические, человечные, гуманные, являющиеся истинной основой прогресса и победы над природой.

* * *

...

Так как человек не может обладать добродетелями, необходимыми для блага племени, без самоотвержения, самообладания и умения терпеть, то эти качества во все времена ценились высоко и вполне справедливо.

Ч. Дарвин. Происхождение человека и половой отбор».

Т. II, кн. I, М.-Л., 1927, с. 165.

...

«А теперь мне предстоит описать достойнейшую памяти битву и подвиг человека, ни в чем не уступающего тем, кого назвали героями, – Тейя.

Тейя стоял видный издалека перед фалангой своих войск, прикрытый щитом, с боевым топором. Византийцы решили, что его гибель сразу закончит войну, и множество храбрейших двинулось, сомкнувшись и метая копья, на него. Но Тейя принимал все копья на щит, и, молниеносно бросаясь вперед, сражал одного за другим этих отборнейших врагов. Когда его щит оказывался сплошь утыканным копьями, он сменял его у оруженосца на другой. Не отступая ни на шаг, правой рукой убивая и уничтожая врагов, левой рукой со щитом отбрасывая их, бился он без перерыва целую треть дня. Но вот случилось, что в его щит попало разом дюжина копий, и им уже нельзя было двигать, а когда подозванный оруженосец подал ему новый щит, грудь Тейя на мгновенье осталась неприкрытой, в него попало копье и сразило наповал.

Прокоп Цезарейский. Война с готами, кн. IV.

Прокомментируем второй эпиграф исторически и эволюционно-генетически. Видя, что остатки готовы будут сражаться достойно своего героя, Нарзес согласился пропустить их на север. Тейя погиб, но его народ и гены спаслись. На первый взгляд, это ошибка, его гены погибли с ним. Нет, ошибки здесь нет. Эволюционно-генетический анализ, например, объясняет нам, почему связи родственные, любовь к родственникам, жертвенность по отношению к ним оказываются столь прочными. Рассмотрим предельно упрощенную схему генетика Гамильтона.

Если индивид обладает наследственным задатком, который мы условно назовем геном альтруизма А, то, по законам Менделя, этим же геном должна обладать половина его братьев и сестер, четверть его племянниц и племянников, одна восьмая часть двоюродных племянников и т. д. Если наш исходный индивид пожертвует собой ради спасения, например, четырех братьев и сестер, то с погибшим уйдет в небытие один ген А. Зато каждый из четырех оставшихся в живых, по законам Менделя, имеет 50 шансов из 100 быть обладателем гена А. Следовательно, два гена А будут сохранены. Предположим, что в течение нескольких поколений один из обладателей гена А будет жертвовать собой, каждый раз спасая десятки людей своего племени или рода, а среди спасенных несколько человек имеют тот же ген А. В таком случае частота этого гена будет быстро возрастать. Вывод: ген, индивидуально невыгодный, но способствующий сохранению ближайших родственников и даже менее близких, будет распространяться особенно интенсивно, если своим самопожертвованием индивид спасает множество людей. Это положение хорошо объясняет, почему именно в условиях жестокой борьбы за существование так сильна клановая, племенная спайка, почему инстинкт героизма, самоотверженности встречал такую могучую поддержку в обычаях. Именно родственные и даже «земляческие» связи поддерживались естественным отбором, закреплялись обычаями. Истребительный обычай кровной мести, разумеется, тоже опирался на эту форму группового отбора, поддерживавшего принцип «все за одного, один за всех». Именно этот принцип в исторически сложившихся условиях не столько усиливал, сколько ограничивал межплеменную борьбу. Чужака, одиночку не следовало трогать – за ним стояли племя и угроза кровной мести, варварский, но относительно прогрессивный обычай, сменивший полную безнаказанность убийства и насилия.

Дарвин отмечал: «…Никакое общество не ужилось бы вместе, если б убийство, грабеж, измена и т. д. были распространены между его членами; вот почему эти преступления в пределах своего племени клеймятся вечным позором…», и хотя Дарвин заканчивает эту фразу словами: «но не возбуждают подобных чувств за его пределами», ясно, что групповой отбор на межплеменном уровне создавал именно внутриплеменную спайку, не поднимаясь выше этого уровня (Ч. Дарвин. Соч… Т. II, М.—Л., 1927, с. 163).

Но мы обязаны продолжить эту мысль Дарвина и признать, что если естественным отбором заложены основы для внутриплеменной этики, то достаточно лишь внешнего стимула для того, чтобы эта этика была распространена на все человечество.

Убедимся, насколько близко подошел Дарвин к проблеме группового отбора. «Когда два племени первобытных людей, живущих в одной стране, сталкивались между собой, то племя, которое (при прочих равных условиях) заключало в себе большее число храбрых, верных и преданных членов, всегда готовых предупреждать других об опасности и защищать друг друга – без всякого сомнения должно было иметь больше успеха и покорить другое». Однако во времена Дарвина и даже во времена П. Кропоткина популяционная генетика человека еще не существовала. Поэтому, пойдя дальше, Ч. Дарвин не нашел точного ответа на вопрос: Каким образом в пределах одного племени известное число членов было впервые наделено подобными общественными и нравственными качествами, и как поднялся впервые уровень развития? «Возникает дилемма. Тот, кто готов скорее пожертвовать жизнью, чем выдать товарищей, чему известно столько примеров между дикарями, часто не оставляет потомков, которые могли бы наследовать его благородную природу. Наиболее храбрые люди, идущие всегда впереди на войне и добровольно рискующие жизнью для других, должны вообще гибнуть в большем числе, чем другие» (с. 176).

Более того, по Томасу Гексли, «так называемая доброта или добродетель заключается в поведении, абсолютно противоположном тому, которое приводит к успеху в космической борьбе за существование». Вот этот-то факт избирательной гибели морально лучших, по-видимому и привел Ч. Дарвина к выводу о наследовании благоприобретенных признаков: «…добродетели запечатлеваются в чувственной организации привычкой, воспитанием и примером в продолжение нескольких поколений в одном и том же семействе, и, в меньшей или ничтожной степени, тем, что личности, отличавшиеся этими качествами, имели наилучший успех в борьбе за существование» (курсив наш. – В. Э.). Но, как мы теперь видели, это объяснение – ненужное. Не хватало очень немногого: генетической теории группового отбора, как отбора, ведущего к результатам прямо противоположным отбору индивидуальному и, может быть главное, – того, что весь ход антропогенеза, удлинение срока зависимости детенышей, весь ход церебрализации, сконцентрировал отбор на превращении наших предков в суперсоциальные существа, с этическими эмоциями.

Естественный отбор вызывал такие перестройки наследственности, на основе которых у человека складывалась восприимчивость к определенным эмоциям и этическим началам, способность к этическим оценкам, к восприятию этических оценок, более того, потребность в этических оценках, и трудно найти негодяя, который не имел бы самооправдывающей программы.

Один из крупнейших эволюционистов-генетиков нашего времени, Добржанский, прямо указывает: «…вполне допустимо, что эволюционные процессы могут создавать этические коды, которые при некоторых условиях могут действовать вопреки интересам отдельных индивидов, но зато помогают той группе, к которой эти индивиды принадлежат».

Анализ, основанный на эволюционно-генетических представлениях, позволяет по-новому осветить и вопрос о том, почему в человеческом обществе существует уважение к старости. Не является ли это почтение лишь продуктом традиции и воспитания? По-видимому, такое представление несколько сужено и антиисторично.

Дело в том, что уже на заре организации человеческих сообществ с развитием речи все большее, а может быть, и решающее значение в борьбе племени за существование стал играть накапливаемый и передаваемый опыт. Объем знаний, умений и навыков, необходимых племени для выживания в борьбе с природой и врагами, неуклонно возрастал. Умения и навыки изготовления орудий, одежды, добывания и поддержания огня, охота, ловля, сбор и хранение провизии, знание животных – жертв и хищников, знание свойств пищевых, целебных и ядовитых растений – даже всего этого было недостаточно. Требовалось знание звезд, рек, болот, гор, уменье лечить раны и болезни, устраивать жилье, ухаживать за младенцами и так далее, до бесконечности. Весь этот поистине энциклопедический арсенал знаний, получаемый от предков и накапливаемый, осваиваемый, проверяемый в жизни, при отсутствии письменности во всем своем объеме мог становиться достоянием лишь долгоживущих старых людей.

Конечно, прогресс человечества за последние десять тысяч лет и более определяется не естественным отбором (который в снятом виде, но действует постоянно), а социальной преемственностью, передачей опыта, умений, знаний от поколения к поколению, от одного стада, орды, племени, народа другому, по вертикали и горизонтали, в смене поколений от предков потомкам и от одного человеческого сообщества другому, одновременно существующему, но не обладающему этим знанием и умением. Однако главными передатчиками всего этого опыта, в особенности до появления письменности, были прежде всего старые люди с их жизненным опытом и запасом сберегаемых памятью знаний. Они неизбежно становились для племени охраняемым и почитаемым кладом. От этой малочисленной группы (в примитивных условиях люди редко доживали до старости) выживание племени, может быть, зависело в гораздо большей мере, чем от молодых, но неопытных добытчиков. Поэтому этические принципы почитания старости гармонируют со здравым смыслом, и то, что у народов, не имевших письменности, старейшины пользовались очень большим авторитетом, вполне рационально.

Разумеется, старые люди уже не передавали свои гены потомству, но группы и племена, в которых охрана старых людей и помощь им не была столь же автоматической и рефлекторной, как и помощь детям, при прочих равных условиях оказывались в худшем положении, чем племена, в которых гигантское разнообразие жизненного опыта дикарей и варваров непрерывно передавалось из поколения в поколение через живые энциклопедии – цепочки старых мужчин и женщин.

Таким образом, эмоциональное почтение к старикам, их защита, оказание им помощи не относится к категории чувств, всецело искусственно привитых и противоестественных с позиции теории естественного отбора. Эта форма альтруизма тоже могла иметь наследственную основу, закрепляться групповым естественным отбором и только подкрепляться воспитанием.

И нас не должно удивлять, что в чрезвычайных условиях у дикарей возникали прямо противоположные обычаи – уничтожения беспомощных стариков и старух как обременяющих общину бесполезных потребителей скудных средств существования.

Прослеживая формирование наследственных инстинктов и эмоций под влиянием отбора, можно обратить внимание на то, что родители нередко переносят любовь, которую они питали к своим детям, на внучат. Нетрудно видеть, что и эти переключения эмоций с одного объекта на другой, более нуждающийся в заботе, неизменно давали преимущество в выживании и в распространении своих генов тем семьям и родам, родовым общинам, где оно существовало. «Никому, кроме бабушек, не следует ходить за ребенком, матери умеют только производить детей на свет». Сколько женщин, даже не зная этого афоризма Киплинга, ведут себя в полном соответствии с ним!

Одной из особенностей человека и человечества является любопытство и жажда знаний, обрекавшая немалое число особенно одержимых этой жаждой людей на жертвы и лишения. Эту жажду можно счесть противоестественной, тем более что овладение знаниями часто не помогало, а скорее мешало их владельцам выжить и тем более оставить побольше потомства. Те, кто имели мужество идти дальше уже общепризнанного или смело думали о недозволенном, гибли во все века.

Потомство великих ученых, мыслителей, поэтов, провидцев обычно малочисленно. «Из пророка, познавшего женщину, семьдесят семь дней не говорит Бог», – гласит древнее изречение. Индивидуальный отбор, вероятно, во все века действовал против чрезмерно любознательных, против стремившихся к познанию. Но зато на родичей человека с набором наследственных эмоций, способностей, устремления к усвоению, познанию и пониманию, работал групповой отбор, иногда необычной мощности.

Однако попробуем сопоставить судьбу стада, орды, полулюдей, целиком лишенных духа познания, с судьбой такой группы, в которой хоть изредка появлялись его носители, почти всегда погибавшие бесцельно или бесследно, но нет-нет да оставлявшие орде, полустаду-полуплемени какую-либо из тысячи находок, будь то уменье добыть огонь, насадка камня на палку, «изобретение» щита, уменье плыть на бревне, хоть немного повышавших шансы группы на выживание и размножение. «Большинство людей готово безмерно трудиться, лишь бы избавиться от необходимости немножко подумать», – сказал Эдисон. Этот афоризм вряд ли будет справедлив вечно. Но он, вероятно, точно описывает ситуацию, существующую не одну тысячу лет. Тем нужнее эти немногие думающие для племени. Групповой отбор, видимо, не был столь интенсивным и сильным, чтобы сделать жажду знаний всеобщей и неукротимой, как, например, половое чувство, абсолютно необходимое для продолжения рода, но он все же шел. Именно жажда познания нового, истинного, скрытого заставила работать в науке сотни тысяч людей до того, как этот труд стал хорошо оплачиваться. Жажда знания и понимания обуревала людей всегда. Если она уводила в жречество, монашество, знахарство, шаманство, алхимию, талмудизм, кабалистику, сектантство, то она не создавала непосредственных материальных благ. Но даже эти искатели истины в религии, обреченные тем самым на научное бесплодие, нередко цементировали свои племена и народы этическими нормативами, ослаблявшими внутриплеменную борьбу, а своим жертвенным примером возбуждали добрые чувства, гаснущие в суете.

Нужно упомянуть, что наши эстетические эмоции тоже складывались под влиянием естественного отбора, но это заслуживает особого рассмотрения.

* * *

В силу ряда причин в нашей стране, второй родине дарвинизма и родине эволюционной генетики, в течение определенного времени уделялось недостаточное внимание той стороне развития человечества, которая определялась его биологией и была связана с особенностями естественного отбора, действовавшего на человека в ходе его доисторического и исторического развития. Обычно человек с его психикой рассматривается исключительно как продукт социальных сил. И потому не исключено, что некоторым читателям попытка осветить эволюционно-генетическую сторону проблемы покажется недопустимым переносом биологических закономерностей в социологию. Между тем Ф. Энгельс, изучая проблемы семьи, пришел к выводу о мощном влиянии биологических факторов на социальные. Он писал, что замеченное людьми вредное влияние кровного родства родителей на потомство привело к грандиозному перевороту в системе брачных отношений, суть которого заключалась в замене группового брака парным, притом обязательно экзогамным, не допускающим близкородственного союза, к переходу, происшедшему в свое время у всех диких племен, по мере перехода к варварству, как бы они ни были разобщены друг от друга в пространстве и времени. Именно чисто биологическим (общим и животным и растениям) фактом вреда кровнородственных браков Ф. Энгельс, опираясь на наблюдения антропологов, объясняет последовательную серию переворотов при переходе от кровнородственной семьи к системе браков, исключающей половую связь между сестрами и братьями. «Не подлежит сомнению, – пишет Энгельс, – что племена, у которых кровосмешение было благодаря этому шагу ограничено, должны были развиваться быстрее и полнее, чем те, у которых брак между братьями и сестрами оставался правилом и обязанностью» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения. Т. 21, стр. 43). С позиций современной эволюционной генетики это означает, что межгрупповой отбор отметал племена с кровосмесительными браками и поддерживал племена, где эти браки запрещались. И далее: «Стремление воспрепятствовать кровосмешению проявляется все снова и снова, действуя, однако, инстинктивно, стихийно, без ясного сознания цели». Благодаря этому перестраивается вся родовая и племенная жизнь. Энгельс отмечает, «что у ирокезов и большинства других стоящих на низшей ступени варварства индейцев брак воспрещен между всеми родственниками, которых насчитывает их система, а таковых несколько сот видов» (Там же, стр. 49, 51).

Чрезвычайно показательно то, что при этом перестраиваются в ходе отбора не только законы, но и инстинкты у огромного большинства людей всех времен и народов, начисто исключающие половое влечение брата к сестре и наоборот. Для подавления такого влечения, как правило, вовсе не требуются особое воспитание, обучение, указания на «греховность», «постыдность» и т. д. Влечение просто начисто отсутствует. Любопытно, что в цивилизованном обществе это полное подавление полового влечения приостанавливает свое действие уже на той степени родства, при которой риск для потомства оказывается резко сниженным, – на степени двоюродного родства. При таком родстве брак разрешен протестантской церковью, формально запрещен католической, но разрешение на такой брак выдается относительно легко, а в Индии и Японии браки с двоюродными сестрами просто обычны. Статистика показывает, что при кровосмесительных связях (брат – сестра, отец – дочь) очень велик риск для потомства, тогда как двоюродное родство родителей дает умеренные, допустимые цифры. Таким образом, на половой инстинкт самой природой, именно наследственным инстинктом, наложено биологически чрезвычайно важное ограничение.

Революция брачных отношений шла почти одинаково у племен, разобщенных в пространстве и времени, в Северной Америке и Африке, на островах Тихого океана и в джунглях Азии. Вся эта сложнейшая перестройка, как указывал Ф. Энгельс, в конечном счете подчинена одной задаче – исключать кровнородственные браки. Так мощно действовал именно биологический фактор на социальные отношения. Так мощно система воспроизводства человека влияла на общественное сознание.

* * *

...

Да, так любить, как любит наша кровь,

Никто из вас давно не любит!

Забыли вы, что в мире есть любовь,

Которая и жжёт, и губит!

А. Блок.

...

«Мужчина помнит трех женщин: первую, последнюю и одну».

Р. Киплинг.

Но если то, что мы называем теперь групповым отбором, в корне перестроило быт при переходе от дикости к варварству, то и самое поразительное по силе чувство, чувство половой любви, любви моногамной, к единственному и единственной, тоже, можно думать, в значительной мере порождено особой направленностью естественного отбора в ходе становления человечества.

Каково же происхождение этой безмерной и столь прочной избирательности, когда возможных объектов для удовлетворения чисто физического полового влечения так много?

По-видимому, в условиях частого голода, холода, нападения хищников и врагов женщина и мужчина, часто менявшие партнеров, разрушавшие свою семью, значительно реже доводили своих детей до половой зрелости и реже передавали свои гены потомству, чем мужчины и женщины с прочным влечением друг к другу, с прочными семейными инстинктами. Когда исчез групповой брак, отбор на поддержание инстинктов целостности семьи, вероятно, начал идти с большой интенсивностью и длился во все исторические времена. Вероятно, поэтому многообразный комплекс эмоций, унаследованный нами от предков, оказывается очень устойчивым. Разумеется, не следует думать, что развертывание этой системы эмоций происходит независимо от окружающей среды, ее влияния, воспитания. Речь идет скорее о том, что эта унаследованная система создает восприимчивость к ряду этических положений, вносимых извне, восприимчивость унаследованную и поэтому возрождающуюся вновь и вновь в каждом поколении, нередко поразительно устойчивую. Но инстинкты, эмоции моногамной любви, вероятно, укреплялись и другим способом. Не исключено, что здесь играл роль и естественный отбор, вызванный венерическими болезнями.

В эпоху группового брака люди жили столь разобщенными сообществами, что возбудители венерических болезней почти не могли приспособиться к человеческому организму или достичь широкого распространения. Только много позднее, когда численность населения Земли достигла многих миллионов, венерические болезни стали широко поражать народы и племена. Вероятно, с этого времени начал усиливаться очень своеобразный естественный отбор на однолюбие, на способность к супружеской верности, на все эмоции, с этой верностью связанные. Сберегание девственности, которая иным представляется противоестественной и даже пережитком варварства, тоже, вероятно, относится к группе эмоций, мощно поддержанных естественным отбором по той же самой причине.

В нашу эпоху, когда венерические болезни в значительной мере искоренены, трудно представить себе, какую важную роль они играли некогда в качестве фактора естественного отбора. В прошлом, уже с предысторической эры, почти каждый внебрачный контакт был связан со значительным риском венерического заболевания. И эти болезни мощно устраняли из человеческого генофонда наследственное предрасположение к сексуальным излишествам в форме частой смены партнеров. Провозглашенная церковью святость брачных отношений религиозно оформила лишь в свое время властно продиктованный природой долг по отношению к здоровью супруга и детей.

Эмоции моногамной любви, любви на всю жизнь, могут показаться противоестественными. Но тех, кто эти эмоции не способен был испытывать, естественный отбор отметал достаточно беспощадно, разумеется, не потому, что они сами гибли, а потому, что оставляли мало потомства, не оставляли его вовсе или оставляли потомство, зараженное внутриутробно либо в ходе родов.

Отсутствие соответствующих эмоций жестоко каралось из поколения в поколение естественным отбором, ибо венерическое заболевание обрекало на полное или частичное бесплодие. Трудно сказать, что возникло раньше: легенды и саги о верности, о любви, не знающей препятствий, религиозные табу или те эмоции, которым они соответствовали. Но и эмоции и соблюдения запретов поддерживались естественным отбором.

Однако и независимо от венерических болезней победителем с эволюционной точки зрения редко бывала полуобезьяна или белокурая бестия, которая владела всеми женщинами орды, а других мужчин калечила. И орда бестии и ее потомство оказывались, вероятно, очень недолговечными, не выдерживали борьбы с другими ордами, с природой. Они становились одним из бесчисленных тупиков эволюции. С эволюционной точки зрения победителями оказываются народы или группы, устойчиво плодовитые. И чадолюбивый крестьянин оставлял обычно больше детей, чем Ловеласы, Донжуаны, Мессалины и Клеопатры всех социальных уровней, времен и народов.

На материальной основе психики, созданной естественным отбором, возникает величественное здание эмоций, связанных с чувством индивидуальной любви, такой, какой описывают ее поэты и художники.

В наше время религиозные догмы, нормирующие сексуальные контакты, потеряли значение. Почти исчезли, по крайней мере в развитых странах, венерические болезни, которые тысячелетиями проверяли людей на стойкость и моногамность сексуального влечения. Но те эмоции, которые были наследственно закреплены естественным отбором, остались. И сохраняется у юношей и девушек, мужчин и женщин мечта о единственной и вечной любви, сохраняется вопреки всем удовольствиям, которые обещают ныне почти безопасные мимолетные связи. Это значит, что сохранились некогда созданные естественным отбором, наследственно обусловленные системы эмоций, наследственная восприимчивость к определенным этическим идеалам. Может быть, обидно, жестоко, что эмоции и идеалы супружеской верности, преданности, вечной любви к своим детям и их матерям выкованы десятками тысячелетий отбора, то есть гибелью миллионов, десятков миллионов, сотен миллионов тех детей, родители которых не обладали этими этическими эмоциями. Еще обиднее и оскорбительнее согласиться с тем, что наши высшие поэтические идеалы вечной любви имеют своим отдаленным источником столь низменные причины, как бесплодие и отбор, вызванный венерическими заболеваниями. Но природа беспощадна, она оставляет из миллионов икринок в живых только пару рыб-производителей. Она заставляла женщин рожать 15–20 детей и оставляла в живых только немногих, точнее, она начисто выметала в каждом поколении потомство большинства семей и продолжала род за счет немногих, ведя жестокий индивидуальный, межсемейный и межгрупповой отбор. Если еще четверть века назад дарвинисты считали и высчитывали шансы и темпы победы наследственного изменения, повышающего шансы выжить на доли процента, то теперь генетика человека установила, что в действительности отбор работал гораздо интенсивнее. А каким победоносным в ходе эволюции могло оказаться появление наследственного инстинкта или эмоции, властно соединявшей отца и мать! Ведь в то время дети, лишенные одного из родителей, имели мало шансов дожить до самостоятельности.

* * *

Таким образом, закон естественного отбора, самый могущественный из законов живой природы, самый безжалостный и «аморальный» среди них, постоянно обрекавший на гибель подавляющее большинство рождавшихся живых существ, закон уничтожения слабых, больных, в определенных условиях – и именно в тех условиях, в которых создавалось человечество – породил и закрепил инстинкты и эмоции величайшей нравственной силы.

Из этического наследства человека, из арсенала его наследственных норм реакции в каждую историческую эпоху реализуется далеко не все. Для пробуждения, реализации этих общечеловеческих эмоций (об исключениях речь будет ниже), конечно, требуется воспитание, пример. В разные исторические периоды реализуется не весь наследственный этический код, а лишь та его часть, которая соответствует социальным условиям эпохи. Некоторые элементы этического наследства временно перестают проявляться из-за перерыва в передаче необходимых традиций, другие, наоборот, усиливаются, гипертрофируются. Но подспудное существование наследственного кода этических эмоций трудно оспаривать.

Поражает воображение быстрота, с которой завоевали доверие миллионов, десятков и сотен миллионов людей религии и учения, знаменем которых были человечность и справедливость. Поражает воображение длительность власти этих религий и учений. Очевидно, они находили резонанс в уме и чувствах подавляющего большинства людей всех времен и народов. И если религии, ложность закостенелых догм которых очевидна всякому человеку, умеющему читать, сохраняют поныне свою власть над сотнями миллионов, то это не в малой мере объясняется тем, что они хоть и искаженным способом, обещанием несуществующего рая страдальцам, ада – негодяям, все же удовлетворяют чувство справедливости. Вульгарно-материалистические мировоззрения, игнорирование глубоких биологических истоков этических норм, таким образом порождает такую деградацию материализма, которая только толкает ищущих к религии. Между тем, социальные процессы и тенденции, направленные на поиски справедливости, при всей своей специфичности не только не противоречат основным биологическим свойствам человека, но и наоборот, соответствуют некоторым сторонам его сложной биологической организации.

Еще раз напомним – мы не пытаемся объяснять все этические нормы, все веления совести спецификой того естественного отбора, которым создавалось человечество. В реализации их роль социальной преемственности, передача традиций, навыков, действие личного примера и системы воспитания огромна. Но можно с большой долей уверенности утверждать, что эмоции человечности, доброты, рыцарского отношения к женщинам, к старикам, к охране детей, стремление к знанию – это те свойства, которые направленно и неизбежно развивались под действием естественного отбора и входили в фонд наследственных признаков человека. Они развивались по мере превращения животного в человека – животное социальное, по мере увеличения мозга и удлинения срока беспомощности детей, как развивались мозг, условные рефлексы, разум, память, способность к членораздельной речи. Разумеется, постепенно возникнув, совокупность альтруистических эмоций может социально кодироваться и передаваться далее по законам социальной преемственности. Но без генетической основы эта социальная преемственность не имела бы универсальности и стойкости.

Таким образом, чувство долга, доминирующее в поведении неизворотливого большинства, порождено не звездами небес и божественным законом в груди. Оно развивалось при решающем воздействии социальных условий, параллельно с отобранным за десятки тысяч поколений эволюции комплексом эмоций, столь же необходимым человечеству, как и речь, как уменье пользоваться орудиями.

Эволюционное становление этики неразрывно связано с развитием общечеловеческой эстетики. Однако эта проблема требует отдельного рассмотрения.

* * *

Есть, однако, факты, как бы опровергающие эволюционно-генетическую гипотезу становления этики. Основная масса этих фактов связана со стойким существованием воистину бессовестной преступности. Оставить эту проблему без краткого рассмотрения значило бы спрятаться от главного возражения.

Выход в действие комплекса эмоций, объединяемых названием «совесть», да и интенсивность этих эмоций зависят от среды, воспитания, примеров. Но «такт», «приличие», «дипломатичность», «хорошие манеры», «светскость» и т. д., позволяющие, в частности, «хранить и в подлости оттенок благородства», удобны как формы ухода от требований долга. Дикарь или малообразованный «простак» может проявить большую этическую активность, чем цивилизованный человек, всегда легко подыскивающий мотивы для самооправдания. Связь высоты уровня этики индивида со степенью его образования или его материальным положением далеко не однозначна, и история дает нам немало примеров зависимости между этими факторами, отнюдь не прямой, а подчас обратной. Во всяком случае, любители «самоутверждения» независимо от своего социально-экономического уровня, представители любых социальных групп, даже (или тем более) материально-обеспеченных, натворили столько бед, что уже невозможно видеть причину преступности в одной лишь экономической нужде.

Объективными антропометрическими измерениями группы студентов и группы молодых преступников американский антрополог Шельдон установил, что подавляющее большинство преступников-подростков США характеризуется однотипной телесной конституцией, так называемым мезоморфно-эндоморфным типом. Предельно упрощенно – это коренастый, большебрюхий и широкогрудый здоровяк с преобладанием физического развития над интеллектуальным. Психологически понятно стремление этих подростков к самоутверждению чем бог послал, проявляя свою силу, сноровку, смелость, которые в иных социальных условиях нашли бы себе совсем другое применение.

Разумеется, наивно было бы отрывать биологическое от социального. Молодыми преступниками в США становится лишь малая доля подростков помянутой конституции, ее наиболее бессовестная часть. Перейдя в критический возраст гормональной перестройки и сексуальной реализации, выйдя из-под власти школы и семьи, обладая уже достаточной силой для хулиганства и т. п., но еще не созрев настолько, чтобы подпасть под власть и задерживающих центров, и более масштабных общественных групп, эти юнцы легко организуются в шайки со своими примитивными идеалами самоутверждения. Но, например, во времена Святейшей инквизиции и Третьей империи, когда так поощрялось доносительство, по числу своих жертв, вероятно, превалировал иной конституциональный тип: более взрослые самоутверждающиеся подонки эндоморфного (церебрального) типа, поставляющие преступников более хитрых и лучше маскирующихся. Нужно ли упоминать, что это лишь статистическая закономерность, а реальное взаимодействие личностного, наследственного, конституционального с социальной средой в каждом случае несравненно более сложно? Нужно ли упоминать, что никакая конституция (за исключением клинически патологичной, например психоза) не может служить всепрощающим обстоятельством? Личная ответственность остается. Человек благодаря развитию лобных долей мозга слишком далеко ушел, чтобы не понимать совершаемого и не прогнозировать следствия.

Умственная отсталость, незрелость или просто ограниченность может легко приводить к суждению об окружающем с позиций небольшой группы своего непосредственного окружения – подростков, уличной шайки, парней или девушек своей деревни, членов своей секты, своей группы снобов или дельцов. Именно это позволяет направить этический комплекс на «доблестное» участие в какой-нибудь шайке бандитов, воров, хулиганов; нравственное чувство найдет выход в «молодечестве»; чувство товарищества у новичков будет использовано бессовестными членами шайки. Но и этот вид поведения диктуется этическим комплексом, лишь извращенно реализуемым. Реализация этого на практике может быть направлена в любые каналы, например, на уничтожение «еретиков», «свободомыслящих», «представителей неполноценной нации», «врагов религии», «врагов священной частной собственности» и т. д. и т. п.

Конечно, роль традиции, культурной среды, преемственности, примера и воспитания в развитии этических свойств несомненна. К сожалению, мы еще слишком мало знаем о законах развития детской психики и действующих при этом механизмах усиления и торможения, чтобы установить, какое влияние на индивидуальную этику оказывают младенческие и детские восприятия, способные тысячекратно воспроизводиться в памяти усилительными механизмами психики и пускать в ход разнообразнейшие цепные процессы. Дурная традиция, дурное воспитание способны подавить наследственное чувство справедливости, гуманизма не только у морально дефективных, но и у людей с большим чувством долга. Низменные, «звериные» инстинкты легко развязываются на любом уровне, от самосуда над конокрадом, от выхода деревни на деревню с кольями до погромов и межплеменных, межнациональных, межрасовых войн.

Но небезупречна и точка зрения тех социологов, которые исповедуют догму всевластия воспитания.

Антисоциальные поступки, преступность нередко целиком относят за счет социальных факторов, а применительно к нашему обществу – за счет пережитков капитализма в сознании трудящихся, за счет влияния пресловутой враждебной идеологии. Предполагалось, что крайние формы антисоциального поведения, в частности преступность, исчезнут вместе с жестокой социальной нуждой, с неграмотностью. Этого, однако, пока не произошло, хотя существенно сгладились и пережитки капитализма, и пережитки нарушений норм социалистической законности, а экономический, культурный и образовательный уровень резко поднялся. При всей их значимости одними социальными факторами всю преступность полностью не объяснить.

Но подобно тому, как с улучшением материальных и санитарных условий среди заболеваний выходят на передний план наследственные дефекты, оттесняя дефекты, порожденные средой (инфекции, последствия недоедания, авитаминозы и т. д.), так и с ослаблением острой нужды и других чисто социальных предпосылок преступности начинают яснее выступать предпосылки биологические.

Однако, рассматривая преступность как явление прежде всего социальное, в ее биологических аспектах, мы должны ограничить свой анализ профессиональными преступниками, рецидивистами, то есть той чисто паразитической прослойкой, для которой преступление – основная, более или менее постоянная форма существования. Основной, главной причиной такой преступности является зрелище безнаказанного, торжествующего зла в любой его форме. Примеры порождают и воспитывают подражателей. Но накоплен ряд фактов, позволяющих наконец трезво, деловито поставить вопрос о том, какую роль в подлинной, хронической, рецидивирующей преступности имеют биологические и генетические факторы. Роль этих факторов в преступности долгое время полностью игнорировалась в силу естественной реакции на нелепости и дикости, высказанные криминалистами-ломброзианцами тогда, когда никакой научной генетики не существовало, а биологическая теория личности представляла собой набор произвольных догм.

Общая тенденция отбора вовсе не означает, что «нормальную» систему эмоций и реакций на окружение нельзя подавить средой или что человечество наследственно однородно в отношении эмоций, связанных с этикой. Нормальная система этических реакций, подобно любому виду психической деятельности, осуществляется при условии нормального состояния огромного количества генов.

* * *

Одной из постоянных особенностей любого вида высших организмов является его неисчерпаемая наследственная биохимическая разнородность. Речь идет не только о постоянных и часто вспыхивающих мутациях, речь идет о том, что в окружении неисчислимого разнообразия бактериальных, вирусных и грибковых паразитов, легко проникавших при мельчайших ранениях во внутреннюю среду организма, кровь, лимфу, клетки, переполненные питательными веществами, высшие животные (в том числе и насекомые) выработали универсальные средства защиты, одним из которых является именно наследственная разнородность. Например, если возбудитель малярии в ходе своей эволюции приспособился к нормальному эритроциту человеческой крови, то любое наследственное изменение этого эритроцита, даже вредное для человека, но еще более вредное для паразита, в малярийных зонах подхватывается отбором и за несколько десятков поколений распространяется среди многих миллионов людей. Известны десятки таких разных «противомалярийных» наследственных изменений эритроцитов, а общее число подобных им, планетарно распространенных, должно исчисляться многими тысячами. Рекомбинация генетических изменений в ходе их наследования приводит к тому, что любая пара людей, даже близко родственных, отличается друг от друга тысячами биохимических особенностей. Микробный паразит, вирус или бактерия, заразив одного человека, приспособившись к нему, размножившись в нем, попадая к другому человеку, оказывается в совершенно новой среде. Пока паразит приспособится, против него успевают мобилизоваться другие механизмы иммунитета, бесчисленные, но неповоротливые, не столь быстро вступающие в действие. Но эта наследственная биохимическая разнородность, защищающая человечество от множества инфекций, неизбежно приводит к его разнородности эндокринной, физической и психической. На нее накладываются и воздействия социального окружения, и избирательность реакции индивида на это социальное окружение. Следовательно, при наличии у человека около семи миллионов генов возможны тысячи разных наследственных поражений сложнейших систем, которые управляют реакциями, лежащими в основе этических эмоций, и задерживающими центрами, тормозящими реализацию антиэтических импульсов. Некоторые из этих нарушений нам необходимо рассмотреть.

Из генных дефектов, поддерживаемых среди населения мутациями, особо показательна болезнь Лёш-Нигена, вызываемая резким повышением уровня мочевой кислоты в крови. Больные крайне агрессивны по отношению к окружающим и себе самим. Они кусают и ломают все для них доступное. Единственное средство предотвратить обкусывание собственных губ и пальцев – это связывание рук и удаление зубов. При этой болезни интеллект и даже юмор иногда остаются в значительной степени сохранными. Это заболевание, описанное уже у сотни больных в разных странах, представляет интерес для генетики не только как случай крайне асоциального поведения, возникающего из-за наследственной болезни обмена. Поведение этих больных с повышенным уровнем мочевой кислоты показывает, что крайняя раздражительность и злобность подагриков вызвана не только сильными болями, но именно очень высоким уровнем мочевой кислоты в крови. Если переходить к догадкам, то можно вспомнить, что подагра наследовалась в доме Медичи. Тяжелейшей формой этой болезни страдала королева-мать Екатерина Медичи, самая кровожадная интриганка и убийца XVI века, вдохновитель и организатор Варфоломеевской ночи. Из дома Медичи происходила и Мария Медичи, жена Генриха IV, соучастница его убийства и яростная разрушительница его дела.

Известно много наследственных болезней, вызывающих эмоционально-этическую деградацию личности (хорея Гентингтона и т. п.). Но гораздо большую социальную роль играют широко распространенные наследственные отклонения, близкие к норме характерологические особенности эпилептоидов, шизоидов, циклотимиков.

Каждый из этих типов отклонений имеет не только отрицательные, но и социально ценные стороны. Однако при несоответствующей микросреде целеустремленная настойчивость эпилептоидов оборачивается взрывчатостью, а абстрактное мышление и уход во внутренний мир шизоидов – догматизмом, бесчувственностью и фанатизмом; доброта, общительность циклотимиков – безответственностью. Воспитание и самодисциплина могут подавить нежелательные проявления личностных особенностей, но метод проб и ошибок достаточно мучителен и дорог. «Надлежащий человек на надлежащем месте» – вот оптимальное решение для характерологических отклонений, потенциально ценных, но в особых условиях.

На основе таких близких к норме отклонений вырабатываются характеры, склонные к некоторым преступлениям. К этой группе отклонений относятся наследственная расторможенность и безволие, проявляющиеся в алкоголизме или наркомании, речь идет также и о наследственной ограниченности, узости мышления, порождающей упомянутую уже готовность всецело подчиняться взглядам своего ближайшего окружения. Эта форма мышления, впрочем, не столь далека от клановой или сектантской.

Конечно, и здесь громадную роль играет среда. Но следует помнить о том, что уже в детстве человек активно выбирает среду на основе некоторых критериев, неосознаваемых им самим, вероятнее всего связанных с его биологической природой, и что для немалого числа детей и подростков из неблагополучных семей истинной средой, определяющей психику, оказывается не семья или улица, а спорт, школа, книги, друзья.

Когда ослабевает петля материальной нужды, воспитателем преступности, подчеркнем это снова, становится зрелище безнаказанного торжествующего зла. Воспитываемые примером зла и несправедливости гангстеры, малые и крупные, временные и постоянные, гастрольные и профессиональные, подводимые и неподводимые под уголовные кодексы, не скоро переведутся. Но свидетели зла могут становиться и его приверженцами и противниками. И нелегко будет еще найти то внешнее событие, воспитательное воздействие которого окажется по своей направленности решающим и пока еще «нейтрального» ребенка или юнца повернет к правдоискательству, злу или безразличию.

Когда говорят о роли наследственности, молчаливо подразумевается, «при прочих равных условиях», а уж разобраться в том, во что сформируются бесчисленные разнообразные генотипы в бесчисленно разнообразных и притом меняющихся условиях, пока нам не под силу. Приходится упрощать переменные, потому что только так и можно подойти хоть к первому приближению.

Многообразие частных дефектов и особенностей, в том числе и наследственных, почти безгранично, а многие из них очень нередки. Нас не удивляют ни дальтонизм (у восьми процентов мужчин), ни отсутствие музыкальной памяти или восприимчивости к стихам, ни отсутствие математических способностей. Мы знаем женщин, полностью лишенных материнского чувства. Мы знаем еще больше мужчин, лишенных отцовского чувства, мы знаем людей, не имеющих друзей и не нуждающихся в них. Нас не должно удивлять и существование людей, этически дефективных полностью или в том или ином отношении. Но вернемся от еще не разработанной роли этих характерологических особенностей к более точным данным генетики преступности.

Стремление к господству, отсутствие сострадания, беспощадная борьба с соперниками за добычу, за самку широко распространены среди животных и нередко, как многие другие типы поведения, прочно закреплены наследственно (ясное доказательство тому – резчайшее различие в поведении необученных собак разных пород).

При изучении причин преступности среди населения в целом каждый раз обнаруживаются бесчисленные переменные, любым из которых легко произвольно приписать решающее причинное значение. При таком массовом изучении совершенно невозможно определить соотносительную роль наследственности и среды в преступлениях. Но роль наследственности четко выступает при изучении тех преступников, которые являются близнецами. Близнецы, разумеется, становятся преступниками вовсе не чаще, чем обыкновенные люди, но близнецы дают возможность познать сложнейшие вопросы наследственности человека. Кратко напомним, что у индивида, мужчины и женщины, при формировании половых клеток не только вдвое уменьшается число хромосом и генов, но и происходит их рекомбинация, так что из всех семи миллионов генов, полученных от отца, и семи миллионов генов, полученных ог матери, половая клетка получает только один ген из каждой пары. Естественно поэтому, что братья-сестры, в том числе многие близнецы, вернее, двойни резко отличаются друг от друга по набору генов. Но наряду с обычными, двуяйцевыми близнецами, рождающимися из-за одновременного оплодотворения двух разных яйцеклеток разными спермиями, нередко рождаются и так называемые близнецы однояйцевые. В этом случае образовавшиеся из одной оплодотворенной яйцеклетки, две совершенно идентичные по набору хромосом и генов дочерние клетки в дальнейшем развиваются каждая самостоятельно и дают двух наследственно идентичных людей. Они оба, подобно и двуяйцевым близнецам, обычно растут в сходных условиях – семейных, социальных, экономических и воспитательных. Но если разница по любым особенностям между двумя партнерами двуяйцевыми вызвана и наследственными различиями между ними, и различиями в условиях развития, то разница между однояйцевыми партнерами (в первом приближении) вызвана только различиями в условиях развития – наследственность у них идентична. Это бросается в глаза из-за их внешнего сходства, доходящего до полной неразличимости, в то же время установлено их тождество по интимнейшим биохимическим и молекулярным особенностям. Основное различие между партнером преступника в однояйцевых и двуяйцевых парах сводится к тому, что однояйцевый идентичен с преступником по генотипу, а второй отличен от него, как брат от брата. Материалы, собранные в Европе, США и Японии на протяжении сорока лет, ясно показывают, что эта разница оказывает значительное влияние на судьбу партнера: по новейшим, более точным данным, собранным в Дании Христиансеном (1968, 1971), однояйцевый партнер становится преступником вдвое чаще двуяйцевого партнера (см. таблицу).

Можно возразить, что однояйцевые близнецы чаще оказываются в одинаковом внесемейном бытовом окружении, чем разнояйцевые. Но снова напомним, что эту среду партнеры все же и сами выбирают, в ней застревают или уходят из нее, и гораздо показательнее этих статистических данных то, что однояйцевые близнецы-преступники оказались в противоположность партнерам двуяйцевым поразительно сходными по характеру своих преступлений.

Но необходимо помнить, что близнецовый метод характеризует соотносительную роль наследственности и среды не «вообще», не глобально, а лишь в той стране, среде и группе населения, среди которой производилась выборка близнецов. Применительно же к преступности эта оговорка должна иметь в виду прежде всего социальную среду. В частности, если этический генофонд реализуется в большей мере на основе преемственности, то это в еще большей мере относится к антисоциальности, правонарушению и преступности. Но опять-таки во вне-экстремальных условиях выбор пути определяется прежде всего личностью, которой каждый день, неделю, год неоднократно предоставляется возможность активного выбора между повиновением внутренним законам этики и эгоистической формой поведения.

Частота преступности второго близнеца при преступности первого в случае полной генетической идентичности (ОБ) и значительно меньшего генетического сходства, которое свойственно братьям (ДБ).

Укажем на совершенно неоспоримую группу фактов. С частотой примерно 1:500 и 1:1000 встречаются среди мальчиков-младенцев аномалы, имеющие не 46, а 47 хромосом, а именно одну лишнюю половую хромосому, X или Y Первые (XXY) евнухоидны, вялы, безвольны. Среди туповатых преступников они встречаются раз в десять чаще, чем среди остального населения. Подростки с лишней Y-хромосомой даже в хороших семейно-социальных условиях рано начинают выделяться не только высоким ростом, но и эмоциональной неустойчивостью, несдержанностью и агрессивностью, а затем и преступностью. Наиболее характерны для них бессмысленные поджоги и воровство, сексуальные преступления, не столь уж редки и убийства. Среди высокорослых преступников аномалия XYY встречается в несколько десятков раз чаще, чем среди нормальных мужчин. Обе аномалии легко диагностируются экспрессными методами изучения хромосомного набора, для первой из них известен метод гормонотерапии и социального патронажа, для второй они еще только продумываются.

Изучение электроэнцефалограмм (ЭЭГ) и судебных дел более 250 тяжелых преступников (убийства, нанесение тяжелых увечий и др.), проведенное в 1969 году Уильямсом в США, показало, что среди однократных агрессоров такого рода аномалии ЭЭГ встречались не чаще, чем среди нормального населения (примерно у 10 процентов), тогда как эти аномалии обнаружились почти у 50 процентов агрессоров рецидивирующих; в первом случае преступление являлось единичной реакцией на очень тяжелую жизненную ситуацию, во втором случае оно было обычной реакцией данной личности на обычные житейские конфликты.

В чем же причина рецидивирующей агрессивности у лиц с нормальной ЭЭГ? Оказывается, что в основе этой постоянно вспыхивающей злобности нередко лежит младенчество и детство, проведенные в отсутствии ласки и доброты. Способность к отзывчивости утрачивается уже почти необратимо – и возникает безудержный эгоцентризм, прорывающийся в повседневном стремлении к самоутверждению. Что обратная ситуация, потакание во всем, тоже развивает эгоцентризм, общеизвестно. Но в чем же причина немотивированной, бессмысленной агрессивности? В неспособности разумно подавлять вспышки эмоций, как это типично и для аномалов типа XYY.

Итак, хотя эволюция человека обусловила его чрезвычайную наследственную разнородность, склонность к преступности вовсе не есть неизбежная компонента человеческой психики, порожденная его биологическим «звериным» естеством. Подавляющее большинство людей удерживается в рамках общечеловеческой этики, если только не создаются особые обстоятельства. Существует, однако, большое число биологических и, в частности, генетических аномалий, которые «срывают» норму. Но нужно остановиться на одной особой социальной аномалии, порождающей массовую преступность.

* * *

...

Новой, реалистической науки о нравственности, освобожденной от религиозного догматизма, суеверий и метафизической мифологии, подобно тому, как освобождена уже современная естественно-научная философия, – и вместе с тем одухотворенной высшими чувствами и светлыми надеждами, внушаемыми нам современным знанием о человеке и его истории, вот чего настоятельно требует человечество.

П. А. Кропоткин, «Этика». Пб.-М., 1922. Т. I, с. 6.

...

Сказать, что человек ищет легкого – значит оклеветать его. Трудностей, самоотвержения, мученичества, смерти – вот чего жаждет сердце человека.

Т. Карлейль

...

Девушка. «Все люди – негодяи».

Ученый. «Не надо так говорить. Так говорят те. кто выбрал себе самую ужасную дорогу в жизни. Они безжалостно душат, давят, грабят, клевещут: кого жалеть? ведь все люди негодяи!»

Евгений Шварц, «Тень».

Необходимо перейти от «вульгарной» преступности к той, которая заставляет особенно остро сомневаться в природной этичности человечества.

Существует преступность, уголовно обычно не наказуемая, но таящая в себе огромную социальную опасность: это появившийся задолго до Дарвина социал-дарвинизм «избранных», для которых окружающие лишь объект и средство самоутверждения. Эти избранные иногда откровенничали: «Если бы народы знали, из-за чего мы воюем, никогда не удалось бы устроить хоть одну приличную войну» (Фридрих II). Наполеону, великому патриоту сначала Корсики, потом Франции, в период своей послетермидорианской безработицы попросившемуся даже на службу к русскому царю, принадлежит изречение: «Что значит для такого человека, как я, какой-нибудь миллион человеческих жизней?» Случайно ли, что его первыми министрами стали самые коварные люди эпохи – Тайлеран и Жозеф Фуше? («На первый взгляд, ни один из этих схваченных на лету обликов Фуше не похож на другой. С некоторым трудом представляешь себе, что тот же самый человек, с той же кожей и с теми же волосами, был в 1790 году учителем монастырской школы, а в 1792 году уже реквизировал церковное имущество; в 1793 году был коммунистом, а пять лет спустя стал миллионером и через десять лет герцогом Отрантским». – С. Цвейг, «Жозеф Фуше».)

Позволим себе еще одно свидетельство американского ученого Андреского: «Правители, по собственной инициативе принимающиеся за агрессию, руководствуются главным образом стремлением к власти, славе, к господству над противником; война может быть развлечением для черствого деспота. Людовик XIV – упомянем лишь один из бесчисленных примеров – начинал войны со скуки, не подвергая себя при этом, разумеется, ни малейшим опасностям или лишениям. В противоположность современным деспотам он был на этот счет совершенно откровенен».

В феодальном, частнособственническом, эксплуататорском обществе социальный отбор быстро выносит захватчиков и их пособников на такие позиции, откуда они действуют на тысячи «низших», где они видны тысячам «низших». Эти «высшие» и их дела, будь это Жиль де Ретц, король Людовик XV, Гитлер или «высшие» несколькими разрядами менее видные, свои примером, к сожалению, сформировали и отчасти сегодня формируют представление о человечестве в целом гораздо сильнее, чем капитаны Тушины или миллионы людей, живущие в рамках «трафаретной» человеческой этики.

Но подлинный поступательный ход истории, ее истинный прогресс создается отнюдь не тираническими фигурами, не гестаповцами, шагающими по трупам, а тружениками, которые работают, кормят и чаще черепашьими шагами, а иногда и скачками творят необратимое – добавляют в сокровищницу человечества все новые и новые крупицы знаний, умений, мыслей, идей. Именно эти миллионы тружеников, продолжателей человеческого рода, хранителей и передатчиков наследственных задатков гуманности определяют прогресс человечества.

Казалось бы, популярность инквизиции, гитлеризма доказывает всесильность «воспитания» и отсутствие наследственной детерминированности совести. Но все эти насильственные идеологии преподносились народам в обманной облатке справедливости, а жестокие средства оправдывались высокой целью. Главное же заключается в том, что во всех случаях предварительно пришлось уничтожить свободу совести, свободу слова, печати, собраний, тайну голосования – словом, прежде всего лишить народ возможности узнавать правду и навязывать ему свою злостно-лживую, многолетнюю, массовую и всепроникающую систему дезинформации: обмана с амвона, через печать, радио, театр и кино.

К этой-то ситуации естественный отбор человеческую психику не подготовил. Отбор вырабатывал альтруистические эмоции и этику тогда, когда она могла опираться на большинство и действовать в согласии с большинством. Естественный отбор, шедший с доисторических времен, также не мог выработать этику, устойчивую к оболванивавшей технике жрецов, священников, расистов, фашистов, хунвэйбинов, как он не мог подготовить наш организм к перенесению взрывов водородных бомб. Но может быть, одной из важнейших опасностей является то, что идеи гуманизма, этики и морали оказались глубоко скомпрометированными софистической философией и пропагандой, внушавшей массам представление о ложности и условности тех этических норм, на которых в действительности держалось человеческое общество. Слишком долго и упорно этику проповедовали в целях эксплуатации легковерных и слишком часто и повсеместно массовые преступления производились якобы во имя торжества социальной справедливости. Если убежденность в правильности законов этики коренится только в каких-то неосознанных чувствах, то в почти безнадежном положении оказываются те, кто, живя в условиях физического и духовного угнетения, не веря в религию, сохраняют, однако, приверженность законам общечеловеческой этики, следование которым обходится безмерно дорого.

Однако эволюционно-генетический анализ показывает, что на самом деле тысячекратно осмеянные и оплеванные софистами этические нормы и альтруизм имеют также и прочные биологические основы, созданные долгим и упорным, направленным индивидуальным и групповым естественным отбором.

Естествознание до сих пор мало соприкасалось с проблемами этики и морали. Между тем биологические основы этики и альтруизма человека, порожденные, по-видимому, естественным отбором, и выросший на их основе целый комплекс общечеловеческих чувств и эмоций представляют собой своеобразный универсальный язык, связывающий человечество в единую семью.

И когда само существование человечества стоит под угрозой, раздаются голоса, доказывающие, что необходим новый общественный договор, который возведет требования этики, требования гуманизма в категорический императив, нарушение которого при всех обстоятельствах явится преступлением по отношению к обществу и к собственной личности.

Отбор одарил обыкновенного человека не только способностью слышать и видеть, но и способностью понимать, умом потенциально мощным и проницательным. Требуется лишь устремленность к пониманию добра и зла.

Достижения генетики уже успели приковать к ней внимание десятков миллионов людей. Это поможет осознать, что туманные, неясные душевные побуждения, что та совесть, от которой ради житейского успеха нужно отречься как можно скорее, на самом деле является непреложным фактом нашего существования, саморегенерирующим свойством, несущим в себе и награду и расплату за поступки человека. Человеку ценой миллиардов жертв, жестоким естественным отбором досталась способность мыслить, различать добро и зло. Он должен всегда и во всем быть судьей своим собственным делам, сознавать, что за свои поступки всегда отвечает он сам.

Homo sapiens et humanus – Человек с большой буквы и эволюционная генетика человечности [480] (По поводу статьи В. П. Эфроимсона об эволюционно-генетических основах этики) Б. Л. Астауров

Нравственным существом мы называем такое, которое способно сравнивать свои прошлые и будущие поступки и побуждения, одобрять одни и осуждать другие. То обстоятельство, что человек единственное существо, которое с полной уверенностью может быть определено таким образом, составляет самое большое из всех различий между ним и низшими животными.

Чарльз Дарвин.

Происхождение человека и половой отбор, глава XXI

Краеугольным камнем современных знаний о наследственности в развитии любых живых существ, в том числе и самого человека, является элементарно простое положение, гласящее, что все свойства каждого индивидуума в своем конкретном, неповторимом, только ему присущем проявлении создаются при участии как наследственности, так и среды. Все признаки организма без исключения несут, с одной стороны, печать наследственных задатков, полученных зародышем вместе с зачатковыми клетками и заключенным в них генетическим материалом от своих родителей, и, с другой стороны, отпечаток влияния среды, при интимном соучастии которой происходило развитие данного зародыша, – условий, в которых осуществлялась реализация полученной им наследственной информации. Можно только пожалеть, что это чуть ли не самоочевидное положение не всегда достаточно глубоко осознается.

Между тем это даже не правило, а непреложный, фундаментальный закон. Как закон он не знает никаких исключений и ведет ко множеству важных следствий. Если к нему и можно что-то добавить во имя точности и строгого соответствия объективной реальности, то лишь одно – в определении конечных признаков организма наследственностью и средой нет абсолютного детерминизма: сформировавшиеся признаки не заданы наследственностью и средой с железной жесткостью.

В силу существования объективной случайности, вторгающейся в процессы осуществления сложнейшей программы индивидуального развития, создается некоторый спектр случайной изменчивости признака, изменчивости, несводимой ни к изменениям наследственной основы, ни к колебаниям условий среды. Эта полностью случайная изменчивость в той или иной степени имеет место всегда, даже среди организмов, совершенно тождественных как по своей наследственной структуре, так и по условиям, в которых шло их развитие, и, таким образом, строго говоря, любой сформировавшийся признак есть результат трех групп факторов – наследственности, среды и случайностей формообразовательного процесса. Это своего рода шум, вносящий некоторую неопределенность в передачу наследственной информации. Однако этот третий фактор (случайность) при всем его принципиальном значении для сферы биологических явлений (значении, едва ли уступающему тому, какое случайность имеет в области физики микромира) практически не отражается на решении главных поставленных в статье В. П. Эфроимсона проблем, и сейчас мы можем о нем забыть, считая, что в первом и достаточном приближении любое свойство организма зависит только от наследственности и среды.

Закон формообразовательного взаимодействия наследственности и среды касается любых мыслимых свойств и признаков – морфологических, физиологических, качественных, количественных, и, что особенно важно помнить в связи с сюжетом примечательной статьи В. П. Эфроимсона, ему подчиняются и такие сложные признаки, как особенности высшей нервной деятельности и поведения животных, в частности психики человека. Закону этому подвластно становление и таких интегративных характеристик, как инстинкты, темперамент, возбудимость, ум и память, склонности к определенному виду деятельности, способности и таланты, общие черты характера, вроде доброты и жизнерадостности, угрюмости и злобности, и такие эмоциональные реакции, как любовь и сострадание, ненависть и ярость, инстинкт самосохранения и инстинкт самопожертвования – эгоизм и альтруизм. Эти «душевные», подчас чисто человеческие свойства в отношении их зависимости от наследственности и среды не могут оказаться каким-то исключением и быть противопоставлены «телесным» признакам. Форма и функция находятся в нерасторжимой связи, и все «духовные» проявления психики зиждутся на структурных особенностях нервных клеток, анатомии и архитектонике мозга, гормональной деятельности системы желез внутренней секреции, интенсивности и качественных биохимических особенностях обмена веществ, и в значительной степени они являются производной всей «физической», материальной организации живого существа, покоясь на совокупности тех морфофизиологических признаков его конституции, относительно которых никто и никогда не усомнится, что они определены наследственностью и средой.

Что касается содержания понятия «среда», то слово это надо понимать здесь в его самом широком, всеобъемлющем значении. В той мере, в какой дело идет о становлении самых высших этажей психики и, в частности, этических норм поведения, первостепенное значение имеет, конечно, отнюдь не температура, влажность, освещенность, состав атмосферы и пищи, т. е. не те внешние условия или абиотическая среда в узком смысле понятия, которую зачастую имеет в виду биолог, говоря об условиях развития организма. В этой связи для человека первостепенное значение имеет прежде всего среда социальная – человеческое окружение, воспитание в семье и школе, трудовые навыки и общественные отношения, ужасы войны и спокойствие мира, пресыщенность богатства и голод безработицы, обычаи, этические каноны и идеалы, мировоззрение данной эпохи, данного народа или государства, укоренившиеся там верования и накопленные знания, понятия о дурном и хорошем, добре и зле, доблестном и постыдном, дозволенном и беззаконном, нравственном и безнравственном, святом и греховном. Словом, для становления этики отдельной личности средой являются прежде всего весь социальный фон, все культурное наследие и этические нормы жизни общества, в котором формируется сознание его сочлена.

Проблема относительного значения внутреннего и внешнего – наследственности и среды в развитии любых черт морфофизиологической организации живых существ и в том числе любых характеристик психики и поведения высших животных и человека, кратко сформулированная как альтернатива «природа или воспитание» (nature or nurture), насчитывает не менее ста лет научной истории. В аспекте индивидуального развития сложного организма из внешне простой яйцеклетки в сущности та же проблема еще много дольше существует в форме альтернативы «преформация или эпигенез» [481] . В настоящее время эту «вечную проблему» можно, однако, считать бесповоротно решенной. Она четко решена в том смысле, что это именно никоим образом не альтернатива, что роль наследственности и среды в развитии любых мыслимых свойств ни в коем случае нельзя противопоставлять друг другу.

В ходе эволюции наследственная программа развития во всей ее невообразимой сложности выковывается в горниле естественного отбора, стоящего на страже непрестанного приспособления организма, сообщества и вида, к которому он принадлежит, ко всей совокупности условий среды и создающего поражающую воображение целесообразность организации живых существ. Сложнейшая наследственная конституция, вся эта совокупность миллионов генов становится в ходе прогрессивной эволюции пригнанной к окружающим условиям, как уникальнейший ключ, подобранный к фантастически мудреному замку. Поэтому как факторы становления организации наследственность и среда, преформированное и эпигенетическое, представляют собой подлинно нерасторжимое единство противоположностей, так что вместо противительного союза «или» между ними должен стоять соединительный союз «и». Не «наследственность или среда», но «и наследственность и среда», не «природа или воспитание», но «и природа и воспитание», не «преформация или эпигенез», но «и преформация и эпигенез».

И вот, хотя это почти самоочевидное положение представляет собой азбучную истину, проверенную и доказанную всей практикой биологии бесчисленное число раз, вокруг этого решенного вопроса вновь и вновь разгораются битвы. На практике даже в среде биологов, особенно неискушенных в генетике (например, среди физиологов), а тем более за пределами собственно «чистой» биологии – на обширных и жизненно важных границах соприкосновения биологии с медициной, агрономией, а главное – социологией (в области педагогики, криминалистики и т. п.), эта давно «снятая» проблема неудержимо возрождается вновь и вновь.

Сторонники формирующего значения среды ломают копья с адептами наследственности, утрируя и доводя в пылу борьбы взгляды своих противников до абсурда, обвиняя их во всех семи смертных грехах, а сами впадают в тяжкий грех абсолютизации отстаиваемых ими положений. Защитники значения чисто биологических сторон природы человека, например, наследственной биологической неодинаковости отдельных людей, несмотря на всю научную неопровержимость этого факта, могут заслужить упрек в забвении того (тоже бесспорного) положения, что человек «животное социальное», услышать тяжкое обвинение в беззаконной биологизации явлений, подведомственных якобы всецело компетенции социологов, и быть причисленными к социал-дарвинистам, а то и получить позорное клеймо расизма. В то же время сторонники могущества внешних условий, всесилия факторов социальной среды получают упреки в недооценке биологии человека, в генетической неграмотности (и в самом деле не столь уже редкой), в ламаркизме и идеализме, поскольку формирующее значение среды зачастую сопровождается утверждением об адекватной передаче результатов ее влияния по наследству (вспомним пресловутый афоризм «порода входит через рот»), и в конечном счете могут получить нелестный ярлык «догматизма», тем более что такие взгляды подчас действительно являются отголоском укоренившихся обывательских предрассудков и пережитком закоснелых догм.

Острота этих споров понятна; она вызывается тем, что та или иная исходная посылка – примат «природы» (наследственности) или примат «воспитания» (среды) – приобретает значение постулата, с неизбежностью влекущего за собой бесчисленные практические следствия в важнейших областях теории и практики, – в области философии и методологии науки, социальной политики, образования, здравоохранения, стратегии сельского хозяйства (методы создания сортов и пород) и прочее и прочее. И в зависимости от того, какой из постулатов признан исходной аксиомой, следствия эти сплошь да рядом могут оказаться диаметрально противоположными. Именно этим, скажем в скобках, оправдано и то внимание, которое с риском заслужить упрек в тривиальности и в том, что автор ломится в настежь открытую дверь, уделяется здесь этому вопросу.

Итак, в качественной постановке проблема «снята» и в действительности не существует. Взамен противопоставляющего «или» должен быть союз «и», и противники, занявшие в силу общих и принципиальных убеждений полярно противоположные позиции, должны понять, что они находятся в плену ложных экстремистских взглядов и сражаются с ветряными мельницами.

Вопрос остается, однако, вполне правомочным в количественной постановке, и это верный показатель того, что он перестал быть областью домыслов и веры и стал предметом точных наук: какова доля участия или удельный вес наследственности и среды, природы и воспитания, кооперативно участвующих в формировании признака, в конечном проявлении каждого конкретного свойства?

Это далеко не праздный вопрос, и факты показывают, что он не имеет однозначного, пригодного для всех случаев жизни решения. Принципиальное решение для всех свойств одно – «и наследственность и среда», их удельное отражение в конечном выражении разных свойств может быть количественно очень различным.

Дети белых родителей, зачатые, родившиеся и выросшие как в условиях полярного холода, так и в условиях экваториальной жары, останутся белокожими, хотя, может быть, и покроются загаром на экваторе; дети родителей-негров и там и здесь останутся чернокожими. Высокий удельный вес наследственности и малая роль влияния среды на пигментацию кожи очевидны, но это никоим образом не означает, что факторы среды не принимали участия в развитии этого признака, а говорит лишь о том, что во всем диапазоне взятых внешних условий «норма реакции» данной («белой» или «черной») наследственной конституции на все значения средовых условий устойчива и практически одинакова. С другой стороны, каждый знает, что одно и то же животное, пусть это будет собака, на голодном и биохимически неполноценном пайке и в забросе вырастет хилым, забитым и, может быть, трусливым заморышем, хотя в сытости и в холе оно превратится в рослого и храброго красавца. Здесь очевидно сильное влияние среды, хотя это опять-таки отнюдь не означает, что наследственность безразлична: в одних и тех же условиях голодовки иные наследственные конституции хоть и с трудом, но выживут, другие же обнаружат недостаточную выносливость и станут жертвой болезней. Здесь легко уловимы как роль среды, так и роль наследственности.

А как же обстоит дело с такими психическими параметрами, как свойства характера, способности, нравственный облик, как, скажем, себялюбие и самоотверженность? Не правы ли те, кто думает, что эти свойства и вся судьба ребенка находятся полностью во власти среды и воспитания, что психика новорожденного – страница без всяких записей (tabula rasa – чистая доска), на которой, поставив ребенка в соответствующие условия, можно написать и судьбу гения, и судьбу среднего человека, и судьбу слабоумного? Не сталкиваемся ли мы здесь со случаем, зеркально противоположным формированию цвета кожи, когда при любой наследственности результат будет отражать лишь влияние условий среды?

К счастью, современная антропогенетика располагает мощными и точными методами, чтобы бесстрастно и объективно ответить на этот неделикатный вопрос независимо от того, понравится ли нам ответ или будет неприятен. И одним из самых сильных и безупречных является подаренный человеку самой природой так называемый близнецовый метод, позволяющий сравнить по любым признакам двух развивающихся из одной-единственной разделившейся на две части оплодотворенной яйцеклетки (яйца) так называемых однояйцевых, полностью наследственно-идентичных близнецов. Само их анекдотическое сходство даже по таким признакам, как ум, характер, склонности, способности, почерк и даже отпечатки пальцев, – свидетельство большого значения наследственности в формировании этих свойств. На статистически надежном материале можно сравнить наследственно-идентичных партнеров по изучаемым свойствам в случаях, когда оба близнеца развивались и росли независимо в разных условиях, и оценить меру значений этих условий для нарушения определяемого наследственностью подобия. Можно сопоставить внутрипарное сходство наследственно-идентичных близнецов со сходством близнецов неидентичных, иначе говоря – двоен, возникших из двух оплодотворенных яиц (двуяйцевые близнецы) и имеющих такую же степень наследственного подобия, как обычные дети одной пары родителей: братья – сестры. И здесь можно оценить меру влияния наследственности и среды при воспитании в одинаковых и разных условиях (вместе и врозь). Подобный анализ позволяет убедиться, что ряд признаков человека ведет себя подобно цвету кожи, так что их наследственная норма реакции устойчива в любых внешних условиях, совместимых с жизнью человека. Таковы: цвет волос (если их не красить) и глаз, подавляющее большинство биохимических показателей, подобных группам крови, многие, зависящие от «порчи» одного гена наследственные болезни, вроде цветной слепоты и гемофилии (патологической кровоточивости), таков пол (пол идентичных близнецов всегда одинаков) и многое другое. Другие обычно отражающие действие многих генов признаки определяются как наследственная тенденция – большее или меньшее предрасположение к проявлению свойства. Таковы предрасположения к некоторым заболеваниям – скажем, туберкулезу, некоторым формам рака, некоторым психическим заболеваниям и многие количественные признаки. В таких случаях внешние условия оказывают на реализацию признака большое влияние и порой могут его совершенно подавить или, напротив, способствовать его проявлению. Наконец, есть немало случаев, когда среда или внешние воздействия имеют явное определяющее значение или даже всесильны при любой наследственности. От заражения некоторыми инфекциями, вроде сыпного тифа, чумы, венерических болезней, от губительного действия экстремальных отклонений условий среды за пределы наследственно-определенных границ оптимума (впрочем, несколько разных у разных людей) – от крайних жары, холода, давлении и т. п., от отравляющего действия сильных ядов, вторгающихся в обмен веществ и биохимию организма, не способен застраховать ни один вариант наследственной конституции человека.

Подавляющее большинство параметров психики человека, черты, слагающие его «духовный мир», относятся к свойствам той средней категории, на формировании которых заметно сказываются и наследственность и среда. Однако и здесь мы не найдем единообразия, и некоторые фундаментальные параметры психики человека (инстинктивные реакции, подвижность нервных процессов, возбудимость, память, ум) более устойчиво проявляются в широком диапазоне условий среды, т. е. достаточно стойко определяются как врожденные наследственные свойства, чем другие, в окончательное проявление которых существенным элементом входит воспитание и научение. Естественно, что такие характеристики, как знания, «культурность» и воспитанность, приобретаемые в индивидуальной жизни, умение выполнять те или иные действия, привычки, взгляды, верования, несут сильнейшую печать влияния социальной среды на окончательное содержание сознания и мышления, покоящихся в то же время на фундаментальных параметрах нервной деятельности. При грамотном сборе и использовании обширных статистических данных наследуемость многих из этих характеристик можно оценить количественно и другими методами, помимо близнецового.

Касаясь наследственной обусловленности признаков, необходимо оговорить, что мы сознательно фиксируем здесь внимание только на одной, хотя и очень существенной, стороне дела – на относительном значении наследственности и среды, совершенно не разбирая множества других вопросов. В том числе мы совсем не освещаем здесь большого, самостоятельного и в высшей степени важного вопроса о наследственной основе и структуре признаков, ее простоте или сложности, т. е. о зависимости признака от одного или многих генов, рецессивности или доминантности, устойчивости и подверженности случайным колебаниям (вариабельности) и т. п. Однако никак нельзя обойти молчанием того важнейшего обстоятельства, что в отношении подавляющего большинства психических характеристик высших животных и человека мы должны очень остерегаться нередко встречающихся грубых упрощений (подчас, правда, условных и чисто фразеологических) и не говорить без достаточных к тому оснований и даже фигурально об отдельных генах умственной и творческой способности, художественной, музыкальной одаренности и т. п. При несомненном наличии более или менее весовой наследственной компоненты в определении подобных качеств и при том, также бесспорном, положении, что в основе этой наследственной обусловленности, несомненно, лежат гены, никак не приходится забывать, что такие интегральные свойства психофизической организации представляют собой продукт многих миллионов лет эволюционного процесса, итог отбора и взаимной пригонки бесчисленных наследственных изменений. В подавляющем большинстве случаев они покоятся на сложнейшей наследственной основе множества генов, сложившихся в координированные системы, так что иногда, отражая более специфичное и сильное действие «основных» генов, подобные признаки зависят и от множества «генов-модификаторов», а в сущности, от всей наследственной конституции. Обычно они наследуются поэтому не по простым классическим менделевским схемам, а по осложненному типу множественно-обусловленных количественных признаков. Очень хорошо писал об этом в довольно давно изданной [1947], но не устаревающей книге «Эволюционно-генетические проблемы в невропатологии» один из наших медиков, глубоко понимающих генетику психики, С. Н. Давиденков.

Один из лучших в мире знатоков генетики человека – Владимир Павлович Эфроимсон, обобщив внушительный массив накопленных в этой важной области точных знаний, построил оригинальную общую теорию генетических основ эволюции этических характеристик психики человека, изложив ее здесь в форме полного свежих идей общедоступного очерка.

Для создания представлений о генетических основах эволюции такого высокого этажа человеческих норм поведения и психики, как этика, этажа, надстроенного над фундаментом унаследованного и врожденного, и нижними этажами приобретенного в процессах запечатления, воспитания и «впитывания» культурного наследия, ясное понимание элементарных биологических основ становления всех свойств организма представляется настолько обязательным, что мы сочли полезным рассмотреть этот вопрос гораздо пристальнее, чем это сделано в статье самого В. П. Эфроимсона. Вполне отдавая себе отчет в значении этого вопроса, сам он не мог себе позволить уделить столь элементарным предпосылкам более чем две-три ясные фразы, вполне достаточные для специалиста, но, быть может, не для широкого читателя, которому адресована статья.

Исключительно важна также для понимания поднятых В. П. Эфроимсоном вопросов ясная оценка места и веса наследственности и среды в формировании человека и в эволюционном плане.

Восприятие человеческим обществом накопленных прежде знаний и культурных традиций обычно относят к так называемой традиционной наследственности, которой наш известный генетик М. Е. Лобашов дал также, на наш взгляд, менее выразительное название сигнальной наследственности.

То, что у человека есть «два процесса наследственности: один – вследствие материальной непрерывности (половые клетки) и другой – путем передачи опыта одного поколения следующему поколению посредством примера, речи и письма» (курсив мой. – Б.А. ), яснее всего сформулировал в приведенных выше словах Т. Г. Морган [482] , и он же резко подчеркнул огромное значение второго пути наследственной передачи или влияния социальной среды для эволюции человека.

Думается, однако, что лучше разграничивать чисто биологические и социальные механизмы наследственности и, по предложению С. Н. Давиденкова, говорить не о традиционной наследственности, но о культурной или социальной преемственности: «Пусть “наследственностью” остается то, что передается из поколения в поколение через половые продукты, то же, что передается посредством выучки, будем называть “преемственностью”» [483] .

Едва ли не всем теперь ясно – и в этом, конечно, отдает себе полный отчет В. П. Эфроимсон, – что эволюционная роль общественной среды по мере развития человечества неуклонно возрастала и с возникновением великих цивилизаций перешла на качественно новую ступень. Эта качественная новизна, особенно резко бросающаяся в глаза на современном нам этапе эволюции человечества, в том именно и состоит, что социальные закономерности и прежде всего процессы социальной преемственности накопленного капитала знаний стали играть в эволюции человечества ведущую роль, далеко опережая по значению и темпам медлительно действующий фактор собственно биологической эволюции человека – естественный отбор. Однако от этого человек не перестал быть живым существом, оставшись хотя и социальным, но животным; не прекратила своего существования и наследственная компонента, определяющая норму его реакции на социальную среду, и эта наследственная компонента требует к себе теперь тем большего разумного внимания человека, чем менее может о ней позаботиться слепой медлительный естественный отбор, давление которого ослаблено цивилизацией.

Квинтэссенция статьи В. П. Эфроимсона именно в том и состоит, что для столь сложной сферы человеческого духа, какой является этика, он убедительно показывает, что и она формируется под влиянием не одной только среды (в данном случае социальной), но имеет и свою важнейшую наследственную компоненту.

Исходя из этой неоспоримой посылки, В. П. Эфроимсон пошел гораздо далее, рассмотрев вероятные пути эволюционного становления генетических основ этики и поведения и показав, что определяющий их генофонд и современного человека вырос на глубоких корнях, уходящих не только в доисторические эпохи превращения человекоподобной обезьяны в человека, но и в бездонные глубины эволюции животного мира.

Нет ли здесь, однако, неоправданной биологизации социального явления? Нет ли здесь социал-дарвинизма, неизбежно ведущего при логическом его развитии к расизму?

Переоценки биологических сторон человека и забвения того, что человек – животное прежде всего общественное, здесь нет. Значение социальной среды здесь полностью оценивается и ей принадлежит в представлениях В. П. Эфроимсона как роль условия, формирующего этику в ходе индивидуального становления отдельной личности, так и созидающая роль эволюционного фактора. Но если в современном человечестве эволюционная роль социальной среды осуществляется по преимуществу через процессы культурной преемственности, то на ранних этапах становления человечества общественная среда, несомненно, играла свою роль по-другому. Она выполняла творческую роль фактора, благоприятствующего отбору и процветанию тех общественных объединений (семей, родов, орд, племен), наследственный фонд которых обогащен наследственными типами и генами, обусловливающими специфически «гуманные» черты психики и укрепляющими общественное начало и альтруизм подчас в ущерб эгоистическим интересам индивидуума.

При полном непонимании ведущей роли социальной среды социал-дарвинизм видел одни «зоологические» факторы эволюции «человека-зверя» – «борьбу каждого против всех», индивидуальный отбор сильных, агрессивных, себялюбивых животных в человеческих популяциях, живущих по принципу «человек человеку волк». Социал-дарвинизм возвеличивал в человеке свойственное ему, но эволюционно отмирающее «животное» начало. В. П. Эфроимсон увидел весь процесс с диаметрально противоположной точки зрения. С полной оптимизма верой в светлое будущее гуманизма он увидел наследственно обусловленные черты «человечности», наследственные, общественные, альтруистические инстинкты в животных предках человека, проследил их усиливающийся удельный вес в еще продолжающемся процессе все большего «очеловечивания» социального животного, в процессе изживания индивидуалистического, эгоистического, зоологического начал.

Справедливость требует, однако, сказать, что в этом отношении он не одинок и по основной направленности идей не только имеет предшественников среди замечательных русских и зарубежных мыслителей-дарвинистов, но в сущности говоря, как и эти последние, в значительной степени развивает основополагающие идеи, с гениальной прозорливостью и силой высказанные самим Чарльзом Дарвином. Конечно, он делает это на современном уровне.

В коренном перевороте мировоззрения, вызванном появлением теории Дарвина, не все идейное богатство его колоссального научного наследия встретило сразу должную оценку и не все великие мысли получили равномерное и достойное развитие. Первый и величайший труд Дарвина «Происхождение видов путем естественного отбора», опубликованный в 1859 г. и полностью распроданный в день выхода (случай беспрецедентный для науки того времени), сокрушительно покорил мысль, и именно его ведущая идея – эволюционный прогресс на основе индивидуального естественного отбора, переживания и размножения наиболее приспособленных особей (курсив мой. – Б.А. ) – при отчаянном, но сравнительно беспомощном сопротивлении догматиков, клерикалов и ретроградов от науки властно и надолго овладела умами мыслящих людей. Именно эта идея первой «получила фору» и определила преимущественные тенденции развития дарвинизма и, конечно, прежде всего ходячие обывательские представления о его содержании. Как бывает на первых порах почти во всяком мощном идейном движении, среди ярых последователей, популяризаторов, пылких пропагандистов и комментаторов великих идей, так доходчиво и просто объяснивших дотоле непонятное и чудесное, нашлись и вульгаризаторы, и упрощенцы, и роялисты большие, чем сам король. Возможно, не в самую счастливую минуту родившееся на свет соблазнительно яркое выражение «борьба за существование » вместо скрывавшегося за ним широкого и « метафорического » дарвиновского значения стало порою употребляться не в переносном, а в буквальном смысле. Именно в таком извращенном обывательском понимании этот «закон зубов и когтей», неправомерно перенесенный некоторыми эпигонами дарвинизма из биологии в социологию, стал идейной опорой социал-дарвинизма. В том обществе, где индивидуализм, частное предпринимательство, чистоган и «сильные личности» решают успех, именно такая интерпретация получила заметный резонанс, переродившись в иных случаях в ницшеанскую идеологию «белокурых бестий» и «сверхчеловеков», которым позволено все. Не в столь откровенно каннибальском варианте этот же знакомый мотив слышится все же и в наши дни в нередкой акцентировке «агрессивной животной биологической сущности человека», в тенденции подчеркнуть, что человек в сущности не более чем довольно-таки злая «голая обезьяна», зоологические инстинкты которой вроде «территориального императива» Ф. Ардри якобы сдерживаются лишь идущими наперекор природе законами общежития.

Между тем, спустя двенадцать лет после появления «Происхождения видов», в 1871 г., вышло в свет одно из самых замечательных произведений Ч. Дарвина «Происхождение человека и половой отбор», в котором в полный голос зазвучал совсем иной мотив, едва слышный в «Происхождении видов», – мотив группового отбора социальных инстинктов .

Это произведение, особенно его IV, V и XXI (заключительную) главы, должен был бы прочесть каждый культурный человек, желающий понять, что он собой представляет с естественно-исторической точки зрения. Но, может быть, читатель не посетует на несколько взятых оттуда цитат, достаточно намечающих хотя бы и пунктиром красную линию этого произведения.

Вот они:

«Мы видим, что чувства и впечатления, различные ощущения и способности, как любовь, память, внимание, любопытство, подражание, рассудок и т. д., которыми гордится человек, могут быть, найдены в зачатке или в хорошо развитом состоянии у низших животных» [484] ;

«Я вполне согласен с мнением тех писателей, которые утверждают, что из всех различий между человеком и низшими животными самое важное есть нравственное чувство, или совесть… Оно резюмируется в коротком слове «должен», столь полном высокого значения. Мы видим в нем благороднейшее из всех свойств человека, заставляющее его без малейшего колебания рисковать своей жизнью для ближнего; или после должного обсуждения пожертвовать этой жизнью для какой-нибудь великой цели в силу одного только глубокого сознания долга или справедливости» (гл. IV).

«…Не без колебаний решаюсь я противоречить столь глубокому мыслителю (Дарвин имеет в виду Джона Стюарта Милля. – Б.А. ), но едва ли можно спорить против того, что у низших животных моральное чувство инстинктивное, или врожденное; и почему же не быть тому же самому у человека?» (гл. IV, с. 75).

«У строго общественных животных естественный отбор иногда косвенно влияет на отдельные особи, сохраняя только те изменения, которые выгодны для общества. Община, заключающая в себе много одаренных особей, увеличивается в числе и остается победительницею над другими менее одаренными общинами, хотя при этом ни один член в отдельности ничего не выигрывает перед другими членами того же общества» (гл. II).

Говоря о свойственном общественным животным чувстве взаимной симпатии, Дарвин замечает, что «нет сомнения, что симпатия усиливается под влиянием привычки. Но каково бы ни было происхождение этого сложного чувства, оно должно было усилиться путем естественного отбора, потому что представляет громадную важность для всех животных, которые помогают друг другу и защищают одно другого. В самом деле, те общества, которые имели наибольшее число сочувствующих друг другу членов, должны были процветать больше и оставлять после себя более многочисленное потомство».

Все это, конечно, говорится об очень ранних ступенях происхождения человека, когда же Дарвин переходит к положению дел в современном обществе, он ясно отдает себе отчет о падении роли отбора и возрастании значения социальных закономерностей и пишет, что «насколько вопрос касается повышения уровня нравственности и увеличения числа способных людей, естественный отбор имеет, по-видимому, у цивилизованных наций мало влияния, несмотря на то, что их основные общественные инстинкты были первоначально приобретены этим путем».

Правда, он далее нигде не развивает эту мысль, занимаясь только биологической фазой эволюции человека и не касаясь пришедшей ей на смену фазы социальной.

Естественно, нельзя на одной-двух страницах дать канву великого произведения, занимающего 494 стр., полных глубоких мыслей и фактов. Однако ясно, что Дарвин видит в зачатке у более низко организованных животных все черты человечности, включая разум, моральные чувства и альтруизм. Он подчеркивает наличие этих свойств и выгоду их развития именно у общественных животных и показывает, что «общественные инстинкты» развиваются посредством естественного отбора тех общин (групповой отбор), в которых эти общественно полезные инстинкты развиты в наибольшей степени. Основой развития этих свойств он считает врожденные (наследственные) инстинкты, усиливающиеся под влиянием примера и привычки (обучения и воспитания), т. е. под влиянием воздействия общественной среды. Он ясно, хотя кратко и не развивая этого положения, говорит о том, что естественный отбор общественных инстинктов играл большую роль лишь на ранних ступенях происхождения человека (биологическая фаза эволюции) и отступил на задний план в цивилизованном обществе перед первенствующим значением чисто социальных факторов (социальная фаза).

Первоначально этот новый, зазвучавший в «Происхождении человека» мотив группового отбора общественных инстинктов как важнейшего фактора, способствующего прогрессивному развитию специфических черт человечности – разумного поведения, этики и нравственности, не получил должного отклика. Он потонул в хоре тех глашатаев дарвинизма, которые подчас и по отношению к человеку развивали принцип «борьбы за существование», и в том вульгаризованном варианте, который впоследствии поступил и на вооружение социал-дарвинизма.

Прошло почти десятилетие, прежде чем мотив, прозвучавший в «Происхождении человека», нашел отзвук: в 1880 г. на Съезде русских естествоиспытателей и врачей в лекции, прочитанной деканом Петербургского университета зоологом К. Ф. Кесслером, отстаивалась мысль, что, помимо «Закона взаимной борьбы», в одушевленной природе существует еще и «Закон взаимной помощи», берущий свои истоки в родительских чувствах заботы о потомстве. По мнению Кесслера, в успешном соревновании видов за существование и особенно в их прогрессивной эволюции «Закон взаимной помощи» играет еще более важную роль, чем «Закон взаимной борьбы».

Лишь еще десятилетие спустя – и также в порядке протеста против «Закона борьбы», распространенного в значительной мере и на человека в нашумевшей лекции Томаса Гёксли «Борьба за существование и ее отношение к человеку» (1888), – в английском журнале «Девятнадцатое столетие» («Nineteenth Century») началась публикация серии статей (1890–1896) замечательного русского мыслителя, дарвиниста и революционера П. А. Кропоткина. В этих статьях, опубликованных по-русски только в 1902 г. в виде книги «Взаимная помощь среди животных и людей как двигатель прогресса», вновь зазвучал дарвиновский лейтмотив группового естественного отбора общественных инстинктов – «инстинктов человечности», но свою полную разработку этот мотив получил в еще более замечательной книге П. А. Кропоткина «Этика», оборванной на полуфразе, первый том которой «Происхождение и развитие нравственности» [1922] явился его лебединой песней [485] .

Перекликаются идеи В. П. Эфроимсона и с самобытными мыслями о биологических путях эволюции морали, высказанными другим замечательным русским дарвинистом, основоположником «механики развития» (экспериментальной эмбриологии) в нашей стране Д. П. Филатовым (1876–1943). К сожалению, изложенные им в не вполне доработанной статье «Мораль будущего» эти мысли до сих пор не увидели света [486] .

В 1932 г. виднейший английский генетик и биохимик Дж. Б. С. Холдейн [487] четко указал на большую роль межгруппового отбора по признаку альтруизма, применив это чисто человеческое понятие к миру животных. «Если… я использовал бы зоологию для преподнесения уроков морали, – писал он, – я должен был бы опустить дальнейшее изложение и объявить себя защитником точки зрения Кропоткина, что внутривидовая конкуренция всегда является злом, а взаимопомощь значительным фактором эволюции». В приложении он произвел математические расчеты эффективности отбора по «генам альтруизма»».

Можно встретить мысли об эволюционной роли альтруизма и у многих других генетиков прошлого и современности, размышлявших о волнующих проблемах эволюции человечества.

В том, что сделано по отношению к происхождению человека самим Дарвином, можно условно видеть две связанные, но противоречивые стороны.

С одной стороны, на основании сходства в строении человеческого тела с телом человекообразных обезьян Дарвин лишил человека его божественного происхождения, низведя его с высокого пьедестала, на который он был вознесен догматами религии, в мир животных. В этой линии происхождения человека он подчеркнул наличие роднящих нас с животным миром черт животного.

С другой стороны, и в животных, в их психике, в чертах их поведения и главное в их отношениях друг к другу, в их общественных инстинктах он увидел в зачатке те элементы, которые мы связываем с именем Человек.

Подчеркивая прогрессивное нарастание специфически человеческих черт общественного поведения на эволюционных путях, ведущих от животного к человеку, и в конце концов рождение человеческой этики и нравственности, он объединил мир животных и людей также и преемственностью черт «человечности».

Именно эту линию развития человека, линию нарастания социализации и гуманизма, так ярко проходящую через произведения Кропоткина и других русских и зарубежных прогрессивных дарвинистов, стремившихся вскрыть естественно-исторические корни происхождения морали и нравственности, продолжил в своей статье «Родословная альтруизма» и В. П. Эфроимсон. И мы должны быть очень благодарны ему за то, что, идя своим собственным, независимым и оригинальным путем, он разработал эти издавна реявшие в воздухе идеи во всеоружии современных знаний, со свойственной ему широтой, глубиной, убедительностью и оптимистической верой в человека.

Будучи в своих взглядах антиподом социал-дарвинизма, он при этом в какой-то степени вернулся к той верной линии идей самого Дарвина, начало которой сто лет назад было положено «Происхождением человека». Однако он пришел к этому исходному пункту, не возвращаясь вспять, но в результате поступательного движения, вернувшись к дарвиновским идеям «по спирали» на новом ее витке и на более высоком уровне познания.

Он оказался над исходным пунктом спустя столетие, в течение которого родилась и выросла генетика, а теория эволюции, как и вся биология, сделала гигантский шаг вперед. И он сделал это, будучи сам на переднем крае современной биологии, полностью владея фактами, методами и идеями в области таких прогрессивных и быстро развивающихся ее ветвей, как эволюционная генетика и антропогенетика.

Очень важно, что он оказался над исходным пунктом через то переломное столетие, в течение которого родилось и сформировалось мировоззрение диалектического материализма, столетие, в течение которого в значительной части мира одержал победу социалистический строй, и что он смог поэтому посмотреть на вещи с высоты представлений и свершений научного социализма. Как и всем нам, это позволило ему в полной мере оценить определяющее значение социальных факторов и закономерностей в эволюции человечества и его этики, понять, что условия общественного строя и процессы преемственной передачи гигантски возрастающего и стремительно меняющегося капитала знаний, обычаев и представлений стали играть в социальной фазе эволюции человечества далеко опережающую роль сравнительно с медленными преобразованиями наследственного генофонда, отнюдь не отменяя, впрочем, фундаментального значения биологических законов.

Столетие назад Дарвин лишил человека его божественного ореола, показав, что он всего лишь испытавшее колоссальное умственное и нравственное развитие животное. Он сам и его последователи, и среди них В. П. Эфроимсон, размышлявшие над быстрым эволюционным прогрессом специфических черт человечности – социальных инстинктов, разумности, общественно полезных способностей к труду, социальной этики и морали, – убедительно обосновали, что в биологической фазе эволюции человека за этот быстрый прогресс были ответственны в значительной степени биологические факторы – естественный групповой отбор «наследственных факторов человечности», определяющих умственные и творческие способности, альтруистическое поведение и прочее.

Мы живем в социальной фазе эволюции человечества, в эпоху, когда научно-технический и социальный прогресс сопровождается головокружительными преобразованиями окружающей человека природной и социальной среды и соответствующими изменениям бытия изменениями самого его сознания.

И мы полны оптимизма в том отношении, что в этой социальной фазе эволюции человека сохранится и приумножится тенденция прогрессивного нарастания черт разумности и гуманности, дальнейшего накопления генетических и средовых предпосылок для формирования Человека с большой буквы, не только мудрого, но и гуманного.

Надо желать и верить, что по мере того, как человек будет все более рационально вмешиваться в свое окружение и создавать для себя все более совершенную среду жизни, и по мере того, как он начнет находить все более гуманные и эффективные пути совершенствования своей наследственности, порождения зла и тьмы будут отступать перед духами добра и света. Нет никакого сомнения, что в обществе социальной справедливости, обществе, основанном на светлых идеалах коммунизма, факторы социальной среды в процессе своего прямого влияния на реализацию противоречивой наследственности будут благоприятствовать полному расцвету всех его наследственных задатков, которые способствуют развитию черт человечности и альтруизма, и, наоборот, будут подавлять проявления, доставшиеся человеку в наследство от зоологических предков, задатков агрессивности и эгоизма. Следует надеяться, что в результате этого процесса как будущая среда всего человечества, так и будущая его наследственность сольются в гармонию и станут в конце концов такими, какие нужны для того, чтобы создать подлинно мудрого и гуманного Человека с большой буквы.

К этому должен стремиться высоконравственный Человек передового социального строя, человек сегодняшнего и завтрашнего дня. Но при этом он должен твердо помнить, что, хотя его собственный эволюционный прогресс и вступил в социальную фазу, господствующие в окружающей его среде и в его собственном организме законы биологии тем самым ни в коей мере не отменены. Он должен помнить и о том законе природы, с которого мы начали, о том, что каждое его свойство зависит не только от среды, но и от его собственной наследственности, и что, становясь господином своей судьбы и беря эволюционный прогресс человечества в свои руки, он должен научиться обращаться не только со своей средой, но и со своей наследственностью крайне заботливо, бережно, мудро и гуманно.

В социальной фазе своей эволюции он должен заслужить себе новое наименование – Человек мудрый и гуманный – Homo sapiens et humanus.

Тайны генетики{39} Елена Саканян

В медико-генетическую консультацию обращается за помощью супружеская пара. У здоровых молодых людей родился умственно неполноценный ребенок с так называемой болезнью Дауна. Болезнь эта, вызванная наличием у ребенка лишней двадцать первой хромосомы, в настоящее время неизлечима. После подробного исследования родословной, а также анализа хромосом матери, отца и ребенка, врач-генетик приходит к выводу, что болезнь Дауна в этой семье – редкой наследственной формы, и вероятность наследования ее составляет десять – пятнадцать процентов. Но дело в том, что молодая женщина снова беременна, и вполне возможно, что и будущий ребенок ее тоже может унаследовать эту болезнь…

Всю эту историю мы придумали сами, но тем не менее она вполне документальна, потому что в основу ее легло несколько отобранных нами реальных случаев, реальных историй болезни, которые мы наблюдали в медико-генетической консультации в процессе работы над сценарием фильма «Генетика и мы». Надо сказать, что мы ограничились одной болезнью, а генетических заболеваний известно более двух тысяч. Рассказываем только об одной семье, а ведь ежегодно во всем мире четыре-пять процентов детей рождается с наследственными болезнями или врожденными уродствами. Многие ученые считают, что за последние двадцать лет в связи с загрязнением окружающей среды «генетический груз» человечества увеличился вдвое. Подобный рост может привести к непредсказуемым последствиям. Естественно, что на состоявшемся в Москве в августе 1978 года XIV Международном генетическом конгрессе эта проблема была одной из самых злободневных.

В нашем фильме параллельно развиваются два сюжета: мы следим за ходом исследований врача-генетика, который выявляет истинное положение с наследственностью в наблюдаемой семье, и в то же время участвуем в работе Международного конгресса, присутствуем на его открытии, встречаемся с крупнейшими генетиками мира, узнаём самые последние новости о перспективах лечения генетических заболеваний, и в частности болезни Дауна. Крупнейший французский генетик профессор Жером Лежен (кстати, именно он впервые обнаружил причину болезни Дауна – лишнюю хромосому) считает, что в течение ближайших нескольких лет можно будет реально говорить об излечении этой болезни – путем коррекции ферментных нарушений, вызванных наличием лишней хромосомы. Иные перспективы открывает генная инженерия. Но все это только в будущем, а наша героиня нуждается именно сейчас в реальной помощи.

И тогда мы решили расширить рамки медико-генетической консультации до уровня Международного конгресса: я рассказываю ведущим специалистам мира в области медицинской генетики историю болезни вымышленных героев и в ходе рассказа вижу, как преображаются их лица. Это уже не участники праздничного события, а врачи, которые профессионально подробно выспрашивают все детали. Я мысленно благодарю судьбу за то, что нашу «легенду» мы разработали весьма досконально, так что можно не путаясь отвечать на их вопросы. Более того, в ходе беседы я сама начинаю верить в реальность этой истории и ловлю себя на мысли, что сейчас происходит, так сказать, овеществление, конкретная реализация идеи фильма, которая была заложена уже в самом названии – «Генетика и мы».

Генетика и мы… Наука и человек… Мир науки… Известные ученые, обсуждавшие с высокой трибуны конгресса свои научные проблемы, мыслившие масштабами биосферы и космоса, докладывавшие о своих успехах, которые завтра оздоровят и накормят человечество…

Но вот одна, конкретная человеческая судьба, и они осознают свою глубокую ответственность перед той, незнакомой им, женщиной, которая именно сейчас так нуждается в помощи их многообещающей науки.

Сегодня можно лишь определить, какого она носит ребенка – здорового или больного. В случае если ребенок окажется больным, у нее еще будет возможность прервать беременность. Это, конечно, не решение проблемы, а временная мера – до тех пор, пока генетики не научатся исправлять генетические дефекты и лечить больных детей. На них надеются миллионы родителей, и в том числе наша героиня, у которой, как выяснилось в результате пренатальной диагностики, родится здоровый сын. Да, сам-то он будет здоров, но не исключена вероятность того, что его будущие дети окажутся больными. Будем же надеяться, что к тому времени генетика сделает еще один шаг вперед.

В заключение, пользуясь случаем, что эта заметка будет печататься в журнале «Советский фильм», я хотела бы поблагодарить профессора Жерома Лежена (Франция), профессора Виктора Мак-Кьюсика (США), а также других участников XIV Международного генетического конгресса за их любезное участие в фильме. Думаю, что им приятно будет узнать, что фильм «Генетика и мы» был отмечен уже на двух авторитетных кинофестивалях.

Биосфера и человечество{40} Н. В. Тимофеев-Ресовский

Светлой памяти

выдающихся наших естествоиспытателей

Владимира Ивановича Вернадского (1863–1945)

и Владимира Николаевича Сукачева (1880–1967)

Среди большого числа современных проблем научно-технического характера, которыми эпоха наша весьма богата, есть одна комплексная проблема, решение которой является задачей всего естествознания, включая математику, и значение которой до сих пор большинством людей недостаточно осознано. Об этой проблеме вкратце идет речь в этой статье.

Недавно проходил очередной международный демографический конгресс, занимавшийся проблемами народонаселения нашей планеты, Земли. Этот конгресс был в основном посвящен вопросу роста народонаселения. Цифры примерно следующие: в 1900 г. людей на Земле было примерно полтора миллиарда, сейчас около четырех миллиардов людей населяют Землю. К двухтысячному году нас будет примерно 7 миллиардов, а через сто лет ожидается цифра населения где-то между двадцатью и тридцатью миллиардами.

Но дело не в цифре народонаселения как таковой. Места на Земле и для тридцати миллиардов людей достаточно, и для пятидесяти, и даже для большего числа. Но вот другой аспект проблемы важен: экономисты и ученые-естественники на основе наших современных научных знаний примерно оценили, что при достаточно хорошей организации хозяйства Земля может прокормить и снабдить другими видами сырья около десяти – двенадцати миллиардов людей. Из этого следует, что через 100 лет примерно половине народонаселения Земли будет не хватать не только пищи, но и целого ряда других видов биологического сырья, необходимого, как все знают, для самых разнообразных отраслей химической и другой промышленности. Я должен напомнить, что сто лет – это не туманное отдаленное будущее, о котором можно не думать, а это всего лишь три человеческих поколения. Примерная продолжительность одного поколения людей – 30 с небольшим лет, т. е. через 100 лет Землю будут населять внуки и правнуки теперешних людей, населяющих сейчас Землю. Следовательно, это время от нас не слишком отдаленное. Из этого видно, что даже нам и ближайшим двум поколениям людей придется, хотят они или нет, разбираться детально в этой проблеме.

Как видите, я пока изобразил проблему в довольно-таки пессимистических тонах. Через 100 лет, выходит, примерно половине народонаселения будет нечего делать на Земле, будет нечего есть, а может быть, и нечем дышать, не хватит воды для питья, утоления жажды, не говоря уже о промышленности, которая «пьет» воды во много больше, чем все человечество, вместе взятое.

А теперь попробуем поставить эту проблему иначе, отнюдь не в утопическо-фантастическом плане, а на основе того, что мы сегодня можем предвидеть, то есть на основе конкретных научных знаний в первую очередь в области биологии и целого ряда других дисциплин, включая математику.

Я должен напомнить, что наша Земля является живой планетой, то есть планетой, на которой развивалась грандиозная по своему своеобразию, разнообразию, да и, как мы сейчас увидим, и по общей массе жизнь. Есть, по-видимому, целый ряд планет мертвых, лишенных жизни. Земля же наша является живой планетой, и ее характерной особенностью в связи с этим является особая оболочка земного шара, получившая название биосферы.

Биосферой мы называем, следовательно, ту наружную оболочку земного шара, на которой развилась и процветает жизнь; в форме большого числа разнообразных видов живых организмов, животных, растений, микроорганизмов, населяющих наружные слои земной коры на суше, практически всю толщу гидросферы, то есть Мирового океана, морских и пресных вод, нижние слои атмосферы, окружающей земной шар.

Один из крупных, если не крупнейший натуралист последнего столетия, наш соотечественник академик В. И. Вернадский, умерший в сорок пятом году глубоким стариком, в целом ряде блестящих работ создал общее учение о биосфере Земли.

Биосфера, как я уже сказал, представляет собой прежде всего пленку жизни, покрывающую земной шар. Общая масса живых организмов или, как мы говорим, общая биомасса Земли примерно была подсчитана Вернадским и его школой и составляет около десяти в шестнадцатой степени тонн. По сравнению с общей массой Земли это не очень много, но, конечно, это огромная масса вещества. Причем не следует забывать, что это вещество живое. Живые организмы постоянно рождаются и отмирают, в живых организмах протекают процессы обмена веществ, следовательно, живые организмы в отличие от неживой или, как говорил Вернадский, косной природы, или косного вещества, отличаются тем, что они представляют собой огромный химический завод, превращающий огромные массы вещества и энергии на поверхности нашей планеты.

В этом первое, может быть, самое важное свойство биосферы. Биосфера является существеннейшей составной частью общей жизни Земли как планеты, является энергетическим экраном между Землей и Космосом и той пленкой, которая превращает определенную часть космической (в основном солнечной) энергии, поступающей на Землю, в ценное высокомолекулярное органическое вещество.

Биосфера Земли, выражаясь языком физиков и термодинамиков, является открытой термодинамической системой. В нее поступает энергия извне, из космоса, в основном это солнечная энергия. В процессе эволюции живые организмы на Земле создали две большие основные группы: организмы автотрофы, способные на основе поглощаемой ими солнечной энергии (например, зеленые растения с помощью фотосинтеза, а ряд микроорганизмов с помощью хемосинтеза) из неорганического вещества создавать органическое вещество, из малых молекул строить большие молекулы; другая группа организмов – гетеротрофы, к которым относимся и мы, может жить, существовать и питаться лишь на основе первичных продуцентов, как их часто называют, организмов автотрофов, о которых я только что говорил.

Таким образом, автотрофы непосредственно используют поступающую на Землю солнечную энергию, создают органическое вещество, а все остальные организмы – гетеротрофы; животные, очень небольшая часть растений, часть микроорганизмов и мы, люди, живем уже на счет или за счет того органического вещества, которое создано автотрофами.

Следовательно, мы имеем энергетический вход в биосферу в форме солнечной энергии. В громадной биомассе биосферы протекают процессы обмена веществ, одни организмы отмирают, другие нарождаются, они питаются друг другом, продуктами друг друга и так далее. Происходит огромный вечный, постоянно работающий биологический круговорот биосферы; целый ряд веществ, форм энергии постоянно циркулируют в этом большом круговороте биосферы. И, наконец, из этого круговорота есть выход. Живые организмы не образуют идеально замкнутого биосферного круговорота. Часть органического вещества поступает в почву, на дно водоемов, в водные растворы, используется микроорганизмами – минерализаторами, которые, используя эти органические остатки, разлагают их до простых неорганических солей, растворяющихся в воде, и поступают в сток, который в конечном счете кончается в Мировом Океане. И вот эти продукты минерализации отмирающего органического вещества, неиспользованные в биологическом круговороте биосферы, образуют, осаждаясь из водных растворов, осадочные, или вторичные, горные породы, мощным слоем покрывающие лик Земли. Другими словами, из живого круговорота биосферы для части вещества и энергии есть выход, так сказать, в геологию, путем формирования вторичных осадочных горных пород. Таково общее представление о биосфере. Энергетический вход в виде солнечной энергии, большой биосферный круговорот и выход из него в геологию, в осадочные горные породы.

В связи с нашей проблемой, с той проблемой, которую я вначале сформулировал так: как же быть со все нарастающей численностью людей на Земле, возникает вопрос: что может этот большой биологический круговорот в биосфере давать людям? Эту проблему можно рассмотреть по трем основным пунктам или местам только что описанной мною биосферы: 1) на энергетическом входе; 2) в биологическом круговороте биосферы и 3) на выходе из биологического круговорота в геологию.

Начнем с энергетического входа. На поверхность Земли падает определенное количество солнечной энергии. Конечно, сработать биологически может только та часть этой солнечной энергии, которая поглощается организмами автотрофами, в основном зелеными растениями, способными к фотосинтезу. Так вот из всей падающей на Землю солнечной энергии лишь определенный процент, точно это посчитать не так-то легко, скажем, примерно от трех до восьми процентов падающей на Землю солнечной энергии поглощается зелеными растениями. Из поглощенной энергии не вся идет на фотосинтез. Как и в технике, в живой природе мы можем говорить о КПД – о коэффициенте полезного действия, то есть лишь часть поглощенной зелеными растениями энергии используется растениями в фотосинтезе. Процент поглощенной солнечной энергии, используемой растениями, опять-таки подсчитать его точно нелегко, составляет приблизительно 2–8. При этом очень существенно заметить, что разные виды и группы растений обладают разным КПД. Уже на входе человечество может кое-что сделать для того, чтобы растительность поглощала больше поступающей на Землю солнечной энергии, а для этого необходимо повысить плотность зеленого покрова Земли. Пока мы, люди, в своей хозяйственной, промышленной деятельности и в быту скорее сокращаем эту плотность зеленого покрова Земли, небрежно обращаясь с лесами, лугами, полями, строительными площадками. Недостаточно озеленяя пустыни, степи, мы снижаем плотность зеленого покрова. Но как раз современная техника и уровень современной промышленности теоретически позволяют нам проделать обратную работу, то есть повышать всемерно на всех пригодных для этого площадях земной поверхности и в водоемах, особенно пресноводных, плотность зеленого покрова. Эта плотность зеленого покрова повысит процент поглощенной растениями солнечной энергии; причем повысить его, как показывают расчеты, можно минимум в полтора, может быть, даже и в два раза, и тем самым удастся повысить биологическую производительность Земли.

Выше было сказано, что коэффициенты полезного действия (КПД) разных видов растений могут быть очень различны, варьируя от двух до восьми, а, может быть, у ряда форм растений и более процентов; следовательно, здесь открывается для человечества еще одна возможность: разумно, конечно, на основе предварительного точного изучения КПД различных видов растений специалистами-физиологами стараться повышать процент участия в растительных сообществах, покрывающих Землю, растений с наивысшим, а не наинизшим КПД. Этим опять-таки можно на какую-то цифру (в полтора раза или меньше, или больше) повысить уже тот процент солнечной энергии, который усваивается растениями и через фотосинтез растений ведет к производству органического вещества на Земле.

Значит, уже на входе в биосферу, на энергетическом входе, можно выиграть, ну, скажем, фактор-2, то есть повысить биологическую производительность Земли в два раза. Напомню, это то, что нам совершенно необходимо через сто лет.

Теперь перейдем к основному большому круговороту биосферы. Тут опять-таки мы, люди, хозяйствуем пока что очень небрежно, мы уничтожаем или подрываем воспроизводимые запасы животных и растений на нашей планете, мы небрежно и неумно часто используем промысловые запасы лесов, зверей, рыб и так далее. Здесь только путем рационализации использования «дикой» живой природы можно сделать очень много. При общем повышении плотности зеленого покрова Земли легко будет повысить плотность и животного населения Земли, которое в конечном счете питается растительным покровом, прямо или косвенно. Путем точного изучения воспроизведения масс растительности, воспроизведения запасов полезных человеку животных, пушных зверей, копытных, морских зверей, птиц, рыб и целого ряда беспозвоночных, особенно в океане, мы сможем резко повысить полезную для человека продуктивность этого гигантского круговорота в биосфере. Но мы можем и мы на пути к этому – повысить и продуктивность сельскохозяйственных культур, культурных растений и домашних животных. Ведь как раз за последнее десятилетие в генетике, науке о наследственности, мы все глубже проникаем в структуру и работу генотипа, наследственного кода информации, передаваемого от поколения к поколению в живой природе.

Когда мы будем знать более или менее точно структуру и работу этих генотипов, мы сможем резко повысить эффективность и ускорить селекцию сельскохозяйственных культур – культурных растений и домашних животных с целью резкого повышения их производительности, полезной для человека. Ведь не следует забывать, что большинство сейчас используемых культурных растений и домашних животных – продукт одомашнивания, окультуривания, приручения и высева их около своих жилищ нашими далекими полудикими предками. Из почти трех миллионов видов животных, растений и микроорганизмов, населяющих Землю, человек может извлечь целый ряд видов, вероятно намного более полезных ему и более высокопродуктивных, чем те, которые он использует сейчас. Поэтому в большом биосферном круговороте человек на основании уже сейчас предвидимых научных возможностей может получить в два, три, а может быть, и большее число раз больше продукции полезных для себя веществ, чем он получает сегодня. В Японии используется уже сейчас более 20 видов водорослей для пищевых и кормовых целей, постоянно растет использование беспозвоночных, населяющих мировой океан, вводятся в культуру новые виды растений, а иногда и животных. Теперь вспомните, если мы на энергетическом входе сможем получить фактор-2, т. е. за счет увеличения процента поглощаемой растениями солнечной энергии и повышения среднего КПД растения можем увеличить продуктивность, скажем, в 2 раза, да на большом биосферном круговороте повысить ее еще в 3–4 раза, два на три-четыре, получается в 6–8 раз, т. е. мы можем в 6–8 раз повысить продуктивность биосферы Земли. И еще раз повторяю, это все на основании того, что научно уже сейчас понятно и возможно.

Есть еще одна очень важная, но нерешенная биологическая проблема. Дело в том, что Земля наша всюду и всегда населена более или менее сложными комплексами многих видов живых организмов, сложными сообществами или, как биологи называют их, биоценозами. Так вот мы до сих пор не знаем, почему в течение долгого времени (большого числа поколений живых организмов) такие сложные сообщества, если человек их не подрывает, не портит, не видоизменяет, способны находиться в состоянии равновесия между составляющими их видами.

Почему это так? Мы, положим, знаем. Потому что вся эволюция на Земле проходила в приспособлении живых организмов не только к неживой внешней среде, но и друг к другу, так сказать, в результате эволюции организмы оказываются хорошо «притертыми» друг к другу. Поэтому причина возникновения такого равновесия нам понятна. Но механизмы, управляющие такими равновесными системами, нам пока неизвестны. И вот одной из задач новой нашей советской дисциплины – биогеоценологии, созданной недавно скончавшимся крупнейшим и старейшим нашим биологом академиком В. Н. Сукачевым, и является точное изучение отдельных местных, так сказать, биогеоценотических круговоротов, в сумме составляющих общий круговорот веществ в биосфере, и изучение условий и закономерностей, создающих равновесное состояние, а также условий и воздействий, нарушающих эти равновесия.

Человеку ведь, переделывая, улучшая сообщество в живом покрове Земли, придется делать это, не нарушая равновесия, а так, чтобы переводить сообщества живых организмов в разных местах из одного, менее выгодного для человека и менее продуктивного, в более выгодное и более продуктивное равновесное состояние.

Что значит нарушить равновесие? Мы уже знаем. Вспомните общеизвестный пример: завезение кроликов в Австралию. На новом месте в Австралии у кроликов не оказалось естественных врагов – хищников и паразитов. Они размножались в таких количествах, что стали в Австралии национальным бедствием. И со времени их завезения (XIX в.) по настоящее время затрачены сотни миллионов, если не миллиарды долларов на борьбу с кроликами, которая достигла эффективности лишь в самое последнее время, за последние 2–21/2 десятилетия. Когда англичане в Новую Зеландию и Австралию пожелали завезти свои знаменитые английские розы, оказалось, что на новом месте розы съедались начисто за один сезон тлями. Выяснилось, что у тли, завезенной вместе с розами, на новом месте опять-таки нет естественных врагов. Равновесие было восстановлено лишь тогда, когда из Европы завезли жучков – божьих коровок, которые являются основными врагами тли, и тогда восстановилось равновесие, стали расти розы, розы ела тля, а тлю стали есть божьи коровки, которых опять-таки держали в приличных пределах численности разные птички, которые клевали божьих коровок, восстанавливая равновесие в розарии. Я привел два примера, но таких примеров можно привести сотни, сотни и сотни.

Следовательно, когда человек разрешит проблему равновесия в живой природе, он из биосферного круговорота сможет извлечь еще больше, потому что он тогда действительно сознательно, научно, на рациональных основах сможет в свою пользу и по своему усмотрению изменять и улучшать биологические сообщества, населяющие Землю. Если из этого возникнет возможность еще в 11/2 раза увеличить производительность биосферы, то мы уже получим вместе с предыдущими возможностями более чем 10-кратное увеличение биологической продуктивности Земли.

И наконец последний, третий пункт – выход из биосферы. Сейчас мы знаем, что в ряде мест на Земле, на дне некоторых озер вместо ила, который минерализуется живыми организмами до растворимых неорганических солей, постепенно образуется сапропель, чрезвычайно интересное и ценное органическое вещество, состоящее в основном из углеводов, белков и жиров. Этот сапропель уже сейчас используют люди. Японцы, например, высшие сорта его превращают в пищевые вещества, следующие более низкие сорта – в кормовой материал для скота, а самые низкие сорта сапропеля употребляют в качестве органических удобрений. У нас сапропель тоже уже употребляется, например, в кондитерской промышленности в качестве заменителя желатина и агара. Но употребляется он пока людьми в очень незначительном количестве. Так вот дело не в сапропеле как таковом, а гораздо в большем, в будущем на выходах из большого биосферного круговорота будут сидеть инженеры-биотехники, задачей которых будет не допускать деградации вещества, выходящего из большого круговорота биосферы, до состояния малоценных мелких молекул, неорганических солей, в конечном счете какой-нибудь известки, получаемой из известняков, образующихся в виде осадочных горных пород в океанах и морях. Эти инженеры-биотехники будут ловить выходящие из круговорота биосферы вещества в формах значительно более ценных, больших органических молекул углеводов, белков и жиров, бесконечно более полезных людям. Это третий пункт, в котором люди смогут повысить продуктивность Земли.

Я начал с пессимистической констатации соотношения очень быстрого прироста народонаселения земного шара и естественной ограниченности биологических запасов на Земле. Однако, рассмотрев то, что происходит в биосфере, и то, что мы уже знаем благодаря работам наших крупнейших ученых Вернадского, Сукачева и ряда других, мы приходим к оптимистическому прогнозу: не в 2, а в 10 с лишним раз человек может повысить продуктивность Земли, не подорвав производительных сил ее биосферы.

Наконец, я хочу указать на следующее: мы привыкли рассуждать о биологической производительности Земли преимущественно с точки зрения пищевых ресурсов для нас самих. Но ведь биосфера Земли – это гигантская живая фабрика, преобразующая энергию и вещество на поверхности нашей планеты – формирует и равновесный состав атмосферы, и состав растворов в природных водах, а через атмосферу – энергетику нашей планеты. Она же влияет и на климат. Вспомним огромную роль в круговороте влаги на земном шаре, испарения воды растительностью, растительным покровом Земли. Следовательно, биосфера Земли формирует все окружение человека. И небрежное отношение к ней, подрыв ее правильной работы будут означать не только подрыв пищевых ресурсов людей и целого ряда нужного людям промышленного сырья, но и подрыв газового и водного окружения людей. В конечном счете люди без биосферы или с плохо работающей биосферой не смогут вообще существовать на Земле.

Таким образом, это действительно проблема номер один и проблема срочная. Нам необходимо уже сейчас бросать все научные силы на ее решение. Для этого нужно точно инвентаризовать наше живое окружение, в чем мы тоже сильно отстали. Нужна большая работа зоологов, ботаников, гидробиологов, которые бы точно и хотя бы полуколичественно инвентаризовали виды растений, животных, микроорганизмов, населяющих разные территории и акватории, разные регионы нашей планеты, в первую очередь обширного нашего отечества. Нужны физиологи, биохимики, биофизики, генетики, которые бы изучили интимные, глубинные механизмы жизни, которые позволили бы селекционерам, сельским хозяевам, биотехникам, промысловикам рационально, полно и намного богаче, чем сейчас, использовать живые ресурсы Земли.

Наконец, проблема равновесия, о которой я упоминал, это проблема математиков и кибернетиков, без их участия ее не разрешить. А как я уже говорил, ее разрешение поможет людям разумно изменить свое живое окружение. Вот приблизительно то, что каждый должен знать и постоянно обдумывать в отношении той проблемы, которую я поставил вначале. Не следует забывать, что людям ее решать придется, хотят они этого или нет. И ведь жизнь на земном шаре, человеческая жизнь, пока протекает не очень мирно, поэтому несомненно будет в ближайшее время еще существовать соревнование, конкуренция разных стран, континентов, больших регионов Земли. И нам в этой конкуренции отставать нельзя. Наоборот, вся история естествознания, русского естествознания XIX и XX веков, дает возможность именно нам, советским ученым, эффективнее других, целостнее и рациональнее приступить к изучению научных основ этой большой проблемы – проблемы «биосферы и человечества».

Заключение

Раннее изучение наследственности человека в России прошло несколько стадий или циклов – будем различать их по задачам, а не только по хронологии. На первом этапе, или в первом цикле работ, связанном с русским евгеническим движением, кольцовским Русским евгеническим обществом и его «Журналом», основными задачами были ознакомление с кругом вопросов евгеники и пропаганда медико-евгенических знаний. В Евгеническом отделе Института экспериментальной биологии и РЕО уже тогда наметились и начинались все основные в будущем линии лабораторных и полевых исследований.

Второй этап, на основе Общества по изучению расовой патологии и географического распространения болезней, посвящен выработке стратегии исследований. В его рамках была выработана модель, на основе которой работал МГИ.

Третий этап связан с возмужанием и расширением исследований медико-генетического института С. Г. Левита, достигшего своих высот в Конференции по медицинской генетике 1934 года и в IV томе «Трудов» МГИ.

Недобросовестные критики 1930-х годов отвергали русское евгеническое движение, существовавшее в 1920-е гг., на том основании, что американская магистральная евгеника имела расистский и ксенофобный характер, а германская расовая гигиена была связана с нацизмом. Однако русское евгеническое движение можно сопоставлять только с позднейшей реформистской евгеникой, по преимуществу лишенной расизма. Именно на ее основе была создана современная медицинская генетика на Западе. С большим запозданием, сперва из-за расизма евгеники старого стиля, затем из-за ассоциации слова «евгеника» с Холокостом, она была оформлена как научная дисциплина лишь в 1950-е годы и мгновенно сделала впечатляющие успехи, использовав накопившийся потенциал. Новые советские медикогенетики, стараясь сохранить богатые собственные национальные традиции, учились теперь у англичан и американцев, французов и шведов.

К 1930 году руководством страны были «большевизированы» многие научные общества и закрыты те, что к общему знаменателю не приводились, – в их числе Русское евгеническое общество и Общество по изучению расовой патологии и географического распространения болезней. В 1936–1938 гг. И. В. Сталин жестко расправился с Левитом и его Медико-генетическим институтом. Репрессиями и работой Агитпропа он добился того, что словосочетания «генетика человека» и «биология человека» стали сигналом смертельной опасности.

Неврогенетика С. Н. Давиденкова еще некоторое время существовала как вещь в себе: без публичных выступлений, ограниченная академическая область исследований, не доступная непосвященным. Но в августе 1948 г. увенчавшая этот цикл работ монография «Эволюционно-генетические проблемы в невропатологии» (1947) была подвергнута критике с идеологических позиций и изъята из библиотек – на деле, запрещена к чтению.

Евгеника Кольцова проложила дорогу ранней медицинской генетике в России, но его евгеника этим не исчерпывается. Это не только ранний этап медицинской генетики. Она значительно шире и включает эволюцию человека и ряд других вопросов, которые волнуют каждого человека.

В ходе выборов в АН СССР в начале 1939-го «Правда» напечатала письмо «Лжеученым не место в Академии наук» с критикой старых евгенических статей Кольцова. Он ответил мужественным письмом Сталину и держался в высшей степени достойно на комиссии АН, добивавшейся «признания ошибок». Сталин оценил его стойкость: Кольцов остался на свободе и мог пользоваться личной лабораторией. Ему была назначена другая казнь, наблюдать, как разрушается его институт. 2 декабря 1940 он умер в Ленинграде, где готовил в библиотеках доклад «Химия и морфология» для юбилея МОИП.

Кольцов и после смерти представлял опасность начальству: «Правда» критиковала его в 1958-м, а «Политиздат» выпустил в 1973-м книгу Дубинина «Вечное движение», перекладывающую ответственность за лысенковщину и репрессии с партии, государства и госбезопасности на Кольцова и других генетиков.

Ученики восстановили доброе имя великого ученого. Симпозиум «Генетика народонаселения» в честь Кольцова (февраль 2000, Санкт-Петербург) стал первым признанием его заслуг в области евгеники.

Послесловие

Для нового удара времени характерны стремительные демографические процессы, безнадежный голод в Африке, новые страшные заболевания, мятеж-война, чреда биосферных катастроф. Сталинская идеология неактуальна, зато вопросы евгеники выходят на первый план. В рамках проекта «Геном человека» (вытесняемого ныне проектами «Эпигеном человека» и «Эпигенетика») был поставлен вопрос о возможности позитивной евгеники, которая подразумевает замену генов с целью повышения физических и умственных свойств человека. Разумная количественная политика народонаселения должна иметь солидное основание, вроде того, что было выработано РЕО и его «Журналом». В Госдуме РФ был как-то выдвинут (и тут же снят) скандальный законопроект о принудительной стерилизации бедных женщин. Среди состоятельных слоев богатых и могущественных государств в условиях глобализации стала популярна мысль о том, что лишь «золотой миллиард» людей имеет право на доброкачественное существование. На этом фоне либеральные евгенические идеи Кольцова, пусть они и ориентированы на элитарную идею овладения гением, приобретают особую привлекательность – и новый интерес к знакомству с ними.

Новый расизм, принявший форму мечты о «золотом миллиарде», может показаться не опасным и даже привлекательным.

Лет сто тому назад Герберт Уэллс размышлял, что ждет человечество в будущем. В романе «Машина Времени» Путешественник по Времени отправляется в будущее и попадает в Золотой Век. Путешественника поразил запустелый вид огромных зданий, везде упадок и разруха, люди будущего ничем не заняты, но он очарован их прекрасной расой. Это «элои», обитатели Верхнего Мира. Они беспечны и только играют. О плодах и одежде заботиться нет нужды, все появляется само собой. Его немного беспокоит гул, доносящийся из-под земли, и безотчетная тревога темными ночами. Он не может понять, куда время от времени исчезают его друзья по играм. Наконец, Путешественник по Времени попадает в подземный мир, где отвратительная раса Подземных Жителей, «морлоков», занята постоянным трудом. Путешественник рассуждает о причудах эволюции, которая разделила один народ на две расы, элоев вырожденцев и человеко-машин морлоков. Очарованный жителями Верхнего Мира, он долго не может оценить действительное положение дел. Лишь после ряда драматических приключений Путешественник по Времени приходит к шокирующему выводу: морлоки откармливают элоев потому, что употребляют их в пищу.

Так в 1895 году Герберт Уэллс предсказал, что может воспоследовать из мечты о «золотом миллиарде».

Вклейка

Френсис Гальтон

Институт Экспериментальной биологии на Воронцовом поле. Снимок Т.Б. Авруцкой, наши дни.

Николай Константинович Кольцов. Фото Паоло.

Борис Львович Астауров.

Николай Константинович Беляев. Фото Б.Л. Астаурова

Дмитрий Дмитриевич Ромашов.

Елизавета Ивановна Балкашина.

И.А. с Л.В. Луговой

Ордена Повязка

Твид

Ракурс

Лаборатория Четверикова. С.М. Гершензон, Д.Д. Ромашов, С.С. Четвериков, Б.Л. Астауров, А.Н. Промптов, А.И. Четверикова, Н.К. Беляев, Е.И. Балкашина.

С.С. Четвериков в кабинете.

Лаборатория Четверикова. Е.И. Балкашина, Н.К. Беляев, П.Ф. Рокицкий, С.М. Гершензон, Б.Л. Астауров.

На станции С.Н. Скадовского под Звенигородом, 1923. На крыльце: О.А. Чернова, А.Т. Яценко, В. Бродская, О.Л.Кан, С.С. Четвериков, В.Г. Савич. Внизу: Н.С. Скадовская, В.Н. Шредер, Л.Н. Скадовская, С.Н. Скадовский; сидят А.И. Четверикова и А. Брюхатова; далее Е.А. Тимофеева-Ресовская, А.П. Сушкина, Е.И. Балкашина, С.Р. Царапкин, Н.В. Тимофеев-Ресовский, Косоуров, Д.Е. Беккер.

Нижняя (Белая) дача в Воронцах, 1924. Н.К. Беляев, Н.В. Тимофеев-Ресовский, О.А. Чернова, Е.А. Тимофеева-Ресовская с сыном Димитрием (Фомкой), в центре С.Р. Царапкин, А.И. Четверикова, Е.И. Балкашина, Ася Сушкина, Л.П. Промптова, А.Т. Яценко.

Примечания

1

Добровольная стерилизация по медицинским показателям проводится ныне во всех странах с развитым медицинским обслуживание населения.

2

В биотехнологии, в энтузиазме последних двух десятилетий, «позитивной евгеникой» называют планируемые в будущем действия по пересадке генов человеку для улучшения физических или умственных качеств.

3

См., напр.: Правоверова Л. Л. Движение сквозь пространство и время // Человек. 2000. № 3. С. 93–104.

4

См., напр.: Петровский А. В. Запрет на комплексное изучение детства // Репрессированная наука. Л., 1991. С. 126–135; Эткинд А. Эрос невозможного. М., 1994; Шварцман П. Я., Кузнецова И. В. Педология // Репрессированная наука. Вып. 2. СПб., 1994. С. 121–139; Сироткина И. Е. Мозг гения // Человек. 1999. № 4. С. 18–26. № 5. С. 18–23 и др.

5

Юдин Т. И. Наследственность душевных болезней // Русский евгенический журнал. 1922. Т. I. Вып. 1. С. 28–39.

6

Ломброзо Ц. Гениальность и помешательство. Параллель между великими людьми и помешанными. СПб., 1892.

7

Карпов П. И. Творчество душевнобольных и его влияние на развитие науки, искусства и техники. М.-Л., 1926.

8

Давиденков С. Н. Эволюционно-генетические проблемы в невропатологии. Л., 1947.

9

Richter J. Rasse, Elithe, Pathos. Herbolzheim. 2000; Сироткина И. Е. Мозг гения // Человек. 1999. № 4. С. 18–26. № 5. С. 18–23; Спивак М. Посмертная диагностика гениальности. М., 2001.

10

Это утверждение уместно обсуждать в качестве эмпирического обобщения относительно биологических и социальных систем. Однако оно не обязательно автоматически переносится на любой аспект рассмотрения иерархий в жизни человека. Ср. представления Кандинского о принципиально ином предмете, иерархии духовных иерархий, в рассуждениях о «духовном треугольнике» (В. В. Кандинский. О духовном в искусстве. Нью-Йорк, 1967).

11

Muller H. J. Out of the night. A biologist’s view of the future. Vanguard, New York, 1935 (репринт: Garland, N.Y.-L., 1984).

12

Переиздание статей Мёллера по социальным приложениям биологии: Man’s future birthright: Essays on science and humanity by H. J. Muller. Ed. E. A. Carlson. Albany, 1973.

13

Канаев И. И. Фрэнсис Гальтон, 1822–1911. Л., 1972.

14

Эпигенетика растений. Новосибирск, 2005. С. 140.

15

Galton F. Inquiries into human faculty and its development. L., Macmillan, 1883, 387 pp. Ранние работы Гальтона по наследованию таланта, психических и физических свойств человека: Hereditary talent and character // Macmillan’s Magasine, June, August 1865, p. 157–166; 318–327; Hereditary genius: an inquiry into its laws and consequences. L., Macmillan, 1869, 390 pp. (перевод: Фрэнсис Гальтон. Наследственность таланта. Ее законы и последствия. СПб., 1875, 313 с.).

16

Любопытно, что среди сторонников этой идеи, кажется, только двое применили ее на практике, в том смысле, что родили многочисленное потомство и документировали развитие признаков потомков: Р. Фишер в Британии и А. С. Серебровский в России. Впрочем, в начале XX века была мода на «евгенические браки».

17

Помимо указанных выше: English Men of Science: Their Nature and Nurture. L., 1874. 270 pp.; Natural Inheritance. L., 1889. 259 pp.

18

The possible improvement of the human breed under existing condition of law and sentiment // Galton F. Essays in Eugenics. L., 1909. 109 p.

19

Eugenics: its definition, scope and aims // Ibid.

20

Studies in national eugenics // Ibid.

21

Problems of Eugenics. L. 1912; vol. 1, Eugenics, Genetics, and the Family, vol. 2, Eugenics in Race and State. Baltimore, 1923; A Decade of Progress in Eugenics. Baltimore, 1934.

22

Подробные сведения о евгенических программах даны в «Difesa Sociale» (1925, № 6–9), более краткие – в «РЕЖ».

23

П. И. Люблинский, доклад в Ленинградском отд. РЕО 12 января 1925 г., см. «РЕЖ» (1926, т. III, в. 1).

24

Winship A E. Jukes-Edwards: A Study in Education and Heredity, 1900.

25

Estabrook A.H. The Jukes in 1915. Washington, 1916.

26

Grant M. The Passing of the Great Race, 1916.

27

В письме Сталину. См. также его: Превосходство экономики над евгеникой. Усп. соврем. биол., 1933. Т. 2. Вып. 3, с. 3–11; Генетика против учения о «чистоте расы». Усп. соврем. биол., 1934. Т. 3. Вып. 5, с. 525–541; Евгеника на службе у национал-социалистов. Природа, 1934. Т. 23, № 1. С. 100–106.

28

Robitscher J. Eugenic sterilisation. Springfield, 1973.

29

Ludmerer K. Genetics and American society. Baltimore-London, 1972; Allen G. E. The misuse of biological hierarchies: the American eugenics movement, 1900–1940 // History and Philosophy of the Life Sciences, 1983, vol. 5, № 2, p. 105–128.

30

Roll-Hansen N. Eugenics before World War II. The case of Norway // History and Philosophy of Life Sciences. 1980. V 2. № 2. P. 269–298.

31

Цит. по парижской «Русской Мысли», 4–10 сентября 1997, № 4187.

32

См.: Kevles Daniel J. In the Name of Eugenics. Genetics and the Uses of Human Heredity. New York, 1985.

33

Русский евгенический журнал. 1923. Т. I. Вып. 2. С. 235–236.

34

С. П. Шубинский. «Исторические очерки и рассказы». Петроград, 1908 г. Очерк «Свадьба карликов», стр. 76 и сл., с гравюрой Филикса.

35

Этот случай послужил поводом к изданию совершенно противоположного приказа Петра – о запрещении браков карликов с карлицами (см. «Дневник камер-юнкера Берхольца». Изд. второе, часть 4. Москва, 1863 г. Стр. 18).

36

См. мою брошюру «Поднятие жизненных сил расы». Москва, 1923 г. Стр. 12.

37

Доклад в заседании Евгенического общества.

38

Несмотря на то что на обложке и титульном листе книги стоит «Ф. Флоринский», не представляет сомнений, что это ошибка или опечатка и книга написана В. М. Флоринским, проф. Мед. – хир. академии в СПб., а не его современником, протоиереем Ф. Флоринским, автором книги: «Об участии злых духов в грехопадениях человеческих». В словаре Брокгауза, а также в обширном труде Л. Ф. Змеева «Русские врачи – писатели» (Петербург, 1886 г.) реферируемая книга упоминается в числе других сведений о деятельности проф. Василия Марковича Флоринского. Во всяком случае, ссылки автора на свою врачебную практику, примеры, приводимые из области акушерства и гинекология, наконец, богатство материала и разносторонность его освещения достаточно ясно показывают, кто является истинным автором книги.

Василий Маркович Флоринский (1833–1899) в достаточной мере известен своими работами одновременно археологам, врачам, историкам и этнологам. Не перечисляя всех его трудов в этих областях, укажу лишь некоторые из них:

«Курганы Томской губ.». Известия Томск. унив. 1889. Кн. 1. «Курс акушерства и женских болезней» 1868–1870 (в 2 вып.). «Домашний лечебник». (Выдержал ряд изданий. Удостоен полной премии имени Петра Великого.)

«Русские простонародные травники и лечебники. Собрание медиц. рукописей XVI и XVII ст.». Казань, 1880. 250 стр.

«Дипломатическое собрание дел между Россией и Китайским госуд. с 1619 по 1792 г.»

«Первобытные славяне по памятникам их доисторической жизни».

Башкирия и башкиры (историко-географическое исследование)». Журн. «Слово», 1874 г.

«Двадцать три человеческих черепа Томского Археологич. Музея». Тр. Томск. Общ. Ест. 1890, кн. I.

«Общий взгляд на природу и ее силы». Тр. Томск. Общ. Ест. 1890, кн. 1.

До конца 70-х годов В. М. состоял профессором Медико-хирургической академии в Петербурге, по кафедре акушерства. В конце 70-х и начале 80-х гг. он был проф. Казанского унив. по кафедре акушерства и гинекологии, а затем, с 1855 г. до конца жизни, попечителем Западно-Сибирского учебного округа. В девяностых годах он состоял также председателем Общества естествоиспытателей в Томске. Помимо научных, В. М. обладал также и организаторскими способностями, о чем свидетельствуют некоторые его выступления, напр.: «Проект публичного Историко-Этнографического музея при Казанском Общ. Археологии, Истории и Этнографии». «Известия Казанского Унив.» 1879. II. Стр. 424.

Организация Томского унив. также связывается главным образом с именем Флоринского. Биографический материал и перечень трудов В. М. Флоринского имеется у Л. Ф. Змеева «Русские врачи-писатели». Петербург, 1886, кн. 2, стр. 139.

39

Спор идет, очевидно, о болезнях, зависящих от рецессивных наследственных задатков по Менделю.

40

Лишь в некоторых пунктах изложения чувствуется, быть может, влияние идей Платона и Аристотеля.

41

См., напр., «Естествознание в школе», 1924 г., № 1.

42

«Русская школа», 1910 г.

43

Напечатано в American Naturalist. 1925.

44

Так как сын получает свою единственную Х -хромосому от матери, то он обнаруживает сразу же любой рецессивный признак, содержащийся в этой хромосоме. Поэтому раз мутация возникла в одной из материнских хромосом, то если бы яйцеклетка, содержащая такую хромосому, была оплодотворена спермием, содержащим Y -хромосому (не содержащую доминантных факторов), сразу же проявилось бы действие мутантного гена. С другой стороны, если эта яйцеклетка была бы оплодотворена спермием, содержащим Х -хромосому (заключающим нормальный аллеломорф нового гена), то действие этого нового гена никаким образом не проявилось бы у возникающих при этом гетерозиготных дочерей; но если бы они в свою очередь дали потомство, то половина самцов получила бы эту хромосому и обнаружила новый признак. Если рецессивный признак расположен не в Х -хромосоме, а в какой-либо другой, то признак может выявиться лишь при скрещивании самца и самки, из которых каждый содержит подобную хромосому; тогда у четверти потомства обнаружится признак мутации.

45

Недавно опубликованный Стэртвентом и Морганом случай обратимости признака, называемого «плоскоглазостью», является, по-видимому, исключительным явлением в мутационных процессах, так как он имеет место только при кроссинговере между двумя Х -хромосомами самки. Неизвестно, зависят ли какие-либо другие мутации от подобного процесса, но так как и у самца Drosophila отмечены мутации, связанные с полом (у самца имеется лишь одна Х -хромосома), то не имеется никаких оснований предполагать, что все мутации являются исключительно следствием кроссинговера.

46

Вопрос о стерильности в пределах вида и стерильности междувидовых гибридов сознательно выпущен, и обсуждение ограничено разновидностными скрещиваниями, дающими начало плодовитому потомству.

47

Здесь не делается попытки дать обзор всех данных. Приводимые примеры выбраны лишь в целях иллюстрации.

48

Не показано, что это вторичное действие, вытекающее из дефекта в хрусталике.

49

О передаче по наследству благоприобретенных признаков см. статью Н. K. Кольцова во 2-м томе «Русского евгенич. журнала». Вып. 3–4 и статью Ю. А. Филипченко в I выпуске настоящего тома. – Примеч. редакции.

50

Труды Кабинета по изучению наследственности человека. Вып. 1. М., 1929.

51

Всероссийский Национальный Центр. М. 2001. С. 491 (с исправлением).

52

Бабков В. В. Н. К. Кольцов: Борьба за автономию науки и поиски поддержки власти // Вопр. истории естеств. и техн. 1989. № 3. С. 3–19.

53

Астауров Б. Л., Рокицкий П. Ф. Николай Константинович Кольцов, 1872–1940. М., 1975.

54

Русский евгенический журнал. 1922. Т. I. № 1. С. 99.

55

Государственный институт народного здравоохранения – ассоциация научных институтов при Наркомздраве в 1920-е годы (своего рода Московская академия наук).

56

Собрание Узаконений и Распоряжений Рабочего и Крестьянского Правительства. 7 февраля 1924 г. № 5. Отдел второй. С. 76–78.

57

Русский евгенический журнал. 1922. Т. I. Вып. 1. С. 8–9.

58

Ср.: Семашко Н. А. Их евгеника и наша // Вест. совр. медицины. 1927. № 10. С. 629–634.

59

Русский евгенический журнал. 1924. Т. I. Вып. 3/4. С. 266.

60

Отчет о работе Саратовского отделения РЕО // Русский евгенический журнал. 1927. Т V № 2. С. 93–96; Отчет о деятельности Саратовского отделения РЕО за 1927 год//Там же. 1928. T. VI. № 1. С. 54–55.

61

Генетическое бюро при МОНиП // Русский евгенический журнал, 1928. T. VI. № 1. С. 55–56; Деятельность генетического бюро при Московском обществе невропатологов и психиатров // Там же. 1929. T. VII. № 1.С. 63–68.

62

Кольцов Н. К. Родословные наших выдвиженцев // Русский евгенический журнал. 1926. T. IV. Вып. 3/4. С. 103–143. Доклад в Белом зале Дома ученых на Пречистенке был озаглавлен «Родословные русских выдвиженцев» – Известия. 27 октября 1926.

63

Бабков В. В. Московская школа эволюционной генетики. М., 1985.

64

Русский евгенический журнал. 1922. Т. I. Вып. 1. С. 105.

65

Архив Горького.

66

Русский евгенический жупнал. 1926. Т. IV Вып. 3–4. С. 122.

67

Речь на годичном заседании Русского евгенического общества в январе 1923 года.

68

И. П. Павлов. Двадцатилетний опыт объективного изучения высшей нервной деятельности животных. Госиздат. Москва – Петроград, 1923. С. 8.

69

См.: Р. Гольдшмидт. Механизм и физиология определения пола. Серия «Соврем. проблемы естествознания». Москва – Петроград, Госиздат, 1923.

70

И. П. Павлов. Внутреннее торможение условных рефлексов и сон – один и тот же процесс. Сборник в честь президента Академии А. И. Карпинского, 1922.

71

Москва, Сивцев Вражек, 41.

72

Э. Кречмер. Строение тела и характер, пер. с немецкого под ред. проф. Ганнушкина. «Современные проблемы естествознания». Выпуск 18. Госиздат, 1923.

73

Конечно, функциональный химизм крупных отделов нервной системы: спинномозгового, пилокарпинового и адреналинового, а может быть, и некоторых подразделений их, несколько различен.

74

Мои взгляды на структурную основу рефлекторной деятельности изложены в моих работах: «Studien über die Gestalt der Zelle» Teil I, Archiv für mikroskopische Anatomie, Bd. 67,1906 г. и Zur Frage über Zellgestalt», Anatomischer Anzeiger, Bd. 41, 1912.

75

Berlin. klin. Wfoch 1913, S. 7712 и 1915, S. 882.

76

В ноябрьском выпуске «Science» 1923 г. напечатана речь И. П. Павлова, прочитанная им в Нью-Йорке осенью этого года, в которой автор рассказывает об опытах, произведенных в его лаборатории и будто бы доказывающих наследуемость условных рефлексов. Пока не будет опубликовано детальное описание всей постановки этих опытов, генетики не могут к ним отнестись иначе, как с решительным скептицизмом. Генетические опыты требуют соблюдения целого ряда предосторожностей с целью устранить влияние бессознательного отбора. В тех случаях, когда такие предосторожности не соблюдены, генетики не имеют повода на основании их ломать свои теории, подкрепленные бесчисленным количеством точных данных.

77

Frankl-Hochwаrt. Die nervösen Erkrankungen des Geruches und Geschmackes. Wien, 1908.

78

Van der Hoeven-Leonhаrd. Zeitschrift für Sinnesphysiologie. Bd. 42,1907.

79

Литература по генетике слуха собрана Штейном в его работе «Gehörorgan und Konstitution», Zeitschr. für Ohrenheilkunde. 76, 1917.

80

Литература по генетике конституциональных особенностей глаза собрана в книге Groenouw из Graefe-Sämisch’s Hаndbuch der gesammten Augenheilkunde. 3 Aufl. Berlin, 1920.

81

На последнем съезде Общества экспериментальной фонетики в Вене д-р Рети демонстрировал некоего М. Прита, 44 лет, голос которого охватывал пять полных октав – от басовой F (42 колебаний в сек.) до верхнего F (demi semi quarter, 1740 колебаний в сек.); последняя нота выше, чем верхняя нота Патти (Scient. Amer. 1923 February). Подобные исключительные способности, конечно, представляют наибольший интерес для наследственного обследования.

82

Напр., «Двадцатилетний опыт и т. д.», с. 145.

83

По-видимому, первым эффекторным актом, связанным с образом начальных чисел, было не слово, а мимическое движение пальцев. Л. Л. Конэнт (Levi Leonard Gênant. The number concept. New York, Macmillan, 1910) собирает большое количество данных и показывает, что счет у первобытных народов ведется по пальцам рук (а иногда и ног). В языке некоторых народов цифра 5 обозначается так же, как «рука» (пясть), а 10 – как «две руки» (две пясти) или «человек» и т. д. Самый счет по пальцам у различных племен, разделенных большими пространствами, ведется по одному и тому же ритуалу – начиная с левой руки (за исключением левшей, у которых часто начинается с правой руки). При этом некоторые народы начинают счет с мизинца, а другие – с большого пальца, и словесные обозначения чисел совпадают иногда с обозначением счета по пальцам. Вполне возможно, что здесь мы имеем дело уже не с условными рефлексами, возникающими путем подражания, а с безусловными врожденными рефлексами, возникшими до распадения отдельных человеческих племен (как, может быть, возникла и безусловная связь между обозначениями «матери» и звуком «м»). У культурных народов дети обыкновенно начинают со счета по пальцам, и от этого приходится их отучать. Конэнт поставил в начальных школах Ворчестера (шт. Масачузетс) любопытный подсчет детей, начинающих счет по пальцам с мизинца левой руки и начинающих его с большого пальца. Оказалось, что из 206 детей только 57 начинают счет с мизинца, а остальные 149 – с большого пальца, т. е. получилось обычное менделевское отношение при одной паре аллеломорфов 1:3. Может быть, при повторении этих опытов в больших размерах удалось бы установить окончательно, что безусловный рефлекс подсчета с большого пальца признак доминантный и что в ворчестерском населении оба гена, и доминантный и рецессивный, распространены одинаково часто (как безымянный и указательный типы руки в московском населении). Если наши педагоги захотели бы поставить поверочные опыты, то необходимо производить опыт с каждым ребенком отдельно, так как подражание может нарушить безусловный рефлекс. Интересно также сообщение Конэнта, что у некоторых лесных племен Бразилии подсчет ведется по суставам пальцев и вся их система чисел ограничивается тремя. Если бы племена с такой системой подсчета проделали дальнейшую самостоятельную эволюцию, то они создали бы, вероятно, вместо нашей десятичной системы другую систему с основою 8 или 12 (четыре трехсуставных пальца руки). В книге Конэнта мы можем найти много и других любопытных примеров, относящихся к генетике счета.

84

См. статью М. П. Садовниковой в журнале «Природа». 1916. С. 1270–1290.

85

Malthus, Th. R. Essay on the principle of population. London. 1798; есть немецкое издание. Jena, 1915.

86

Превосходная новая безглазая мутация американской Drosophila получена на нашей аниковской опытной станции (А. С. Серебровский и В. В. Сахаров) через несколько месяцев после того, как мы получили дрозофил из Америки.

87

Fr. Lenz. Menschliche Auslese. 2-te Auflage. Lehmann’s Verlag, Munchen, 1923, с. 102.

88

Prof. Max Gruber. Ursache und Bekämpfung des Geburtenrückgangs im deutschen Reiche. Munchen, 1914. S. 57–58.

89

Н. Еliаsbeгg. Die Konstitution der Säuglinge in ihrer Bedeutung für das Problem der Sommersterblichkeit. Dissert. Berlin. 1917. Цитирую по F. Lenz, l. стр. 39.

90

A. Czerny. Was ist den Kindern angeboren, was erworben? в сборнике: Der Wiederaufbau der Volkskraft nach dem Kriege. Jena 1918. По F. Lenz, стр. 40.

91

R. Wlassak. Grundriss der Alkoholfrage. Leipzig.1922, цитирую по Ленцу, l. С. 46.

92

О. Seeck. Geschichte des Unterganges der antiken Welt. Berlin, 1910.

93

Речь на годичном заседании Русского евгенического общества 22 октября 1926 г.

94

О роде Толстых см. ст. Н. П. Чулкова в Русском евгеническом журнале. T. I. С. 308–320.

95

М. Горький. Детство. Госиздат. 1926; М. Горький. В людях. Госиздат. 1926; М. Горький. Мои университеты. Изд. «Книга». Берлин. 1923; Ф. Шаляпин. Страницы из моей жизни. Изд. «Прибой». 1926; Есенин. Автобиография; И. Розанов. Есенин о себе и других. Кооп. Изд. «Никитинские субботники». Москва. 1926; Жизнь, личность и творчество Есенина. «Работник Просвещения». Москва. 1926.

96

Н. К. Кольцов. Н. П. Кравков. «Работник Просвещения». Т. I. 1925.

97

См. мою статью «Генетический анализ психических способностей». Русский евгенический журнал. Т. I. Вып. 3–4, 1924.

98

Опыты М. П. Садовниковой над поведением крыс в лабиринте обнаруживают наличие среди крыс различных генотипов, в разной мере наследственно одаренных в этом отношении. Journal of exper. Zoology, 1926.

99

Из сообщения К. Н. Кравковой.

100

См.: В. В. Вересаев. Пушкин в жизни. Вып. 2. Госидат. 1926, с. 39 и 102.

101

Медведев Н. Н. Юрий Александрович Филипченко, 1882–1930. М., 1978; М., 2006 (2-е издание), 230 с. По-русски «Филипченко» произносится с ударением на второе «и», но он сам называл себя по-украински, с ударением на «е».

102

Статистические результаты анкеты по наследственности среди ученых Петербурга // Изв. Бюро по евгенике. 1922. № 1. С. 8–21; Наши выдающиеся ученые // Там же. С. 22–38; Действительные члены б. Императорской, ныне Российской академии наук за последние 80 лет // Там же. 1925. № 3. С. 3–82. См. точную оценку этих работ: Огурцов А. П. Забытые изыскания // Природа. 1976. № 2. С. 118–127.

103

Известия Бюро по евгенике, 1925, № 3. С. 83–101.

104

Бабков В. В. О принципах организации Института Н. К. Кольцова // Науковедение. 2000. № 2. С. 132–142.

105

Архив РАН. Ф. 518. Оп. 3. Е.х. 800.

106

Добржанский незадолго до смерти рассказал этот эпизод Давиду Журавскому. Сообщил Д. Журавский.

107

Так М. Горький характеризовал интеллигенцию в письме к В. И. Ленину. Его корреспондент имел иной взгляд на интеллигенцию.

108

Записная книжка «Historica». Благодарю Г. Н. Медведева, предоставившего мне копию из семейного архива.

109

Квартальник британского Общества евгенического воспитания (его президент в 1911–1928 гг. – Леонард Дарвин).

110

Архив РАН. Ф. 450. Оп. 3. Е.х. 153.

111

Предыдущая статья: Филипченко Ю.А. Статистические результаты анкеты по наследственности среди ученых Петербурга // Известия Бюро по евгенике. 1922. № 1. С. 5–21. – В. Б.

112

Штейн В. М. Одесская профессура. Статистико-евгенический очерк. Одесса, 1922. Данные этого интереснейшего исследования заслуживают самого серьезного внимания и во многом совпадают с нашими результатами – см. мою рецензию в № 1 «Наука и ее работники» за 1922 г.

113

L. с., с. 39.

114

См. наши статьи в №№ 1 и 2 «Известий Бюро по евгенике».

115

Б. Л. Модзалевский. Список членов Императорской Академии Наук 1725–1907. – СПб., 1908.

116

Данные из списка Б. Л. Модзалевского уже были отчасти обработаны И. И. Янжулом в его интересной работе: «Национальность и продолжительность жизни (долголетие) наших академиков», напечатанной в Известиях Академии наук за 1913 г. (с. 279–298). Однако он вкладывал в понятие «русского» более широкое содержание, чем это делаем мы, причем руководствовался прежде всего местом рождения, по которому все уроженцы Прибалтийского края, хотя бы они не говорили, подобно Бэру, по-русски, являются «русскими». Вот почему наши данные в этой таблице значительно расходятся с такими же данными Янжула.

117

Особенно ценно в этом отношении было издание «Материалы для биографического словаря действительных членов Императорской Академии Наук», Пгр., ч. I, 1915, ч. II, 1917.

118

Среди провинциальных университетов первое место принадлежит в этом отношении Харьковскому и Киевскому, на втором стоят Варшавский и Новороссийский и на третьем Дерптский и Казанский. Гельсингфорский и Томский университеты дали только по одному академику.

119

См. наши статьи в №№ 1 и 2 «Известий Бюро по евгенике».

120

Чтобы не делать особой рубрики, которой у нас не было и раньше, мы относим сюда же двух лиц, родившихся в Уфе и в Оренбурге.

121

См. цит. соч. – Изв. Ак. Н. 1913. с. 284.

122

См. нашу статью в № 2 «Известий Бюро по евгенике».

123

В этот список вошли только лица, имеющие смешанное русско-иностранное происхождение, но кроме них имеются лица смешанного происхождения и среди иностранцев.

124

См. нашу статью в № 1 «Известий Бюро по евгенике».

125

8 внуков и 18 правнуков являются общими у академиков Грота и Лавровского.

126

С Семеновыми в близком родстве находится семья Буниных, и в том числе поэт И. И. Бунин.

127

В родстве с ним украинский философ Г. С. Сковорода.

128

Мы почти не упоминали до сих пор о произведенном нами обследовании ленинградских выдающихся ученых, так как группа эта и очень мала и в нее вошло довольно много действительных членов академии. По той же причине мы почти не будем ссылаться на нее и здесь.

129

См.: Известия Бюро по евгенике, № 2.

130

Архив РАН. Ф. 450. Оп. 4. Е.х. 48.

131

Кронтовский А. А. Наследственность и конституция. Практическое пособие к исследованию на

132

Отчет о работе Саратовского отделения РЕО // Русский евгенический журнал, 1927, т V, № 2б с.93–96; Отчет о деятельности Саратовского отделения РЕО за 1927 год // Там же, 1928. Т. VI, № 1, 54–55.

133

Записная книжка Ю. А. Филипченко «Historica».

134

Архив РАН. Ф. 450. Оп. 4. Е.х. 10.

135

Генетическое бюро при МОНиП // Русский евгенический журнал, 1928. Т. VI. № 1. С. 55–56; Деятельность генетического бюро при Московском обществе невропатологов и психиатров // Там же, 1929. Т. VII. № 1. С. 63–68.

136

Архив РАН. Ф. 450. Оп. 4. Е.х.89.

137

Доклад на заседании Еврейской комиссии Русского евгенического общества 3 декабря 1923 г.

138

См. также: Давиденков С. Н. Эволюционно-генетические проблемы в невропатологии. Л., 1947; Его же. Клинические лекции по нервным болезням. Т. 4. Л., 1961, а также мн. др. работы невропатологов и психиатров XX века.

139

Напр., Чиж В. Ф. Император Павел I. // ВФП, кн. 88–90. М., 1907; Чистович Я. Душевная болезнь царя Ивана Васильевича IV, Грозного. – Прил. к кн.: История первых медицинских школ в России. СПб., 1883; Richter J. Rasse, Elite, Pathos. Eine Chronik zur medizinischen Biographie Lenins und zur Geschichte der Elitegechirnforschung in Dokumenten. Herbolzheim, 2000.

140

См.: Sirotkina I. Diagnosing Literary Genius: A Cultural History of Psychiatry in Russia, 1880–1930. Baltimore and London. 2002;

141

Богданов Н. Н. Типология индивидуальности. М., 2004.

142

Напр., Чиж В. Ф. Достоевский как психопатолог. М., 1885; Тургенев как психопатолог. // ВФП, кн. 49–50. М., 1899; Болезнь Гоголя // Вопросы философии и психологии. Кн. 67–70. М, 1903.

143

Эфроимсон В. П. Гениальность и генетика. М., 1998: Генетика гениальности. М., 2002.

144

Речь, произнесенная в торжественном заседании Русского евгенического общества 17 февраля 1922 года в память столетнего юбилея со дня рождения Фрэнсиса Гальтона.

145

Материалы по биографии Гальтона собраны в книге: К. Реагеош The Life Letters and Labours of Francis Galton. Vol. 1. Cambridge Univ. Press 1914. IX+246 Quarto с 66 таблицами и 5 листами генеалогий.

146

Nature, 1904, August 11.

147

Hereditary Genius, p. 12.

148

Бабка Анны Пажет происходила из рода Ньютонов; ее отец – сэр Джон Ньютон (1-я половина XVI века). Пирсон не выясняет, нет ли здесь связи с Исааком Ньютоном.

149

Доклад в заседании Русского евгенического общества.

150

Дмитрий Андреевич и Иван Иванович уже упомянуты выше в числе археологов и историков.

151

Н. П. Павлов-Сильванский. Сочинения. Т. II. Очерки по русской истории XVIII–XIX вв. СПб., 1910, с. 1–41. «Граф Петр Андреевич Толстой (пращур графа Льва Толстого), с подробной библиографией.

152

Граф А. К. Толстой. Материалы для истории жизни и творчества. СПб., 1912.

153

О ней см.: Критико-биографический словарь писателей С. А. Венгерова.

154

Воспоминания (1843–1860 гг.). Книгоиздательство Сфинкс (Историческая библиотека. Т. X).

155

О нем см.: Остафьевский архив. Т. I, 518–521; Пушкин и его современники. Вып. XV, 1-20 (Н. О. Лернер. Новонайденное письмо Пушкина. Пушкин и Толстой-американец; академ. издание сочинений Грибоедова. Т. II, 351–352.

156

О нем см.: Мои воспоминания барона А. И. Дельвига, I, 271, 280, 281, II, 64, 92–94, 256, 257, 404, 415–420, III, 21–23, 269.

157

Лев Николаевич Толстой. Биография. По неизданным материалам ее составил И. Бирюков. Т. I–II (изд. Посредником). T. III (Госиздат).

158

Истор. вестн. 1883 г… Т. XIV, 388.

159

Русские портреты XVIII и XIX ст. т. I, 94.

160

Об отношениях Гоголя и Толстых см. статью Е. С. Некрасовой в «Сборнике в память С. А. Юрьева». М., 1890.

161

Кроме записок и воспоминаний членов рода Толстых и других источников, упомянутых в тексте и примечаниях, см. статьи Б. Л. Модзалевского «Род гр. Л. Н. Толстого» в сборнике «Толстой. Памятники творчества и жизни», I, изд-во «Огни», П., 1917, и «Рассказы бабушки. Из воспоминаний пяти поколений, записанных и собранных ее внуком Д. Благово», СПб., 1885 (рассказы родственницы Толстых Е. П. Яньковой).

162

Братья гр. Матвей и Михаил Юрьевичи Виельегорские, сами отличные исполнители, не написали, однако, ничего значительного и оставили всего несколько музыкальных композиций.

163

Священство гр. Б. Фредро легко может быть объяснено влиянием его бабки, гр. В. Н. Головиной, рожд. кн. Голицыной, перешедшей под влиянием известной французской эмигрантки принцессы Таранти в католичество, воспитавшей в строгом пиетете своих двух дочерей, которых она и выдала замуж за католиков гр. Фредро и гр. Потоцкого.

164

Не имеем ли мы здесь явление мутации?

165

Точно установить порядок старшинства детей бар. П. П. Шафирова не представляется возможным, ибо мы не имеем никаких дат о сыне его Якове, о котором лишь знаем, что он умер молодым в двадцатых годах XVIII в., по-видимому, он был один из младших.

166

См.: Корсаков Д. А. Из жизни русских деятелей XVIII в. Казань, 1891, статьи 167–192.

167

Доклад, читанный на заседании Русского евгенического общества 1 октября 1926 г.

168

Испомещен – технический термин; означающий «получил поместье».

169

Цифры без указания номера таблицы относятся к первой таблице (Муравьевых).

170

М. Н. Муравьев оставил воспоминания о своей деятельности в Литве во время подавления восстания.

171

А. С. Муравьева-Апостол по Кашкиным приходилась троюродной сестрой видному декабристу кн. Е. П. Оболенскому.

172

Варвара Михайловна Мордвинова была во втором браке за Павлом Марковичем Полторацким. Внук ее от этого брака – известный финансист, академик Владимир Павлович Безобразов, отец византиниста Павла Владимировича и первой русской женщины-философа – Марии Владимировны.

173

Такой же чувственностью отличался его дядя, Иван Иванович Вульф (1776–1860), устроивший у себя в имении гарем и имевший много незаконных детей.

174

В этом дневнике много данных для характеристики членов семьи Вульф и их родственников.

175

По предположению М. В. Муравьева, которому приношу благодарность за сообщение нескольких ценных сведений о Муравьевых, некоторые потомки Николая Ерофеевича и Николая Назаровича унаследовали от Мордвиновых типичные носы «картошкой»; в линии же Муравьевых-Апостолов видим носы тонкие и с горбинкой.

176

По техническим причинам генеалогические таблицы I–VI не печатаются. – Ред.

177

При определении значения старинных русских слов мы пользовались словарем Даля.

178

По Цявловскому, со стороны отца К. Н. Леонтьев правнук гр. Ал-дры Ив. Толстой, первой жены И. П. Леонтьева, родной сестры кн. Пр. Ив. Одоевской и М. Ив. Чаадаевой.

179

К столетнему юбилею со дня избрания К. Э. фон Бэра академиком.

180

Мы не имеем никаких данных, чтобы судить о степени родства между Гертрудой и Анной Ригеман, тещами №№ 1 и 2 (родосл.). Что же касается К. Г. ф. Врангеля (№ 14 табл. предков), то он ни в каком родстве с своей женой но состоял, так как ее мать Мария-Юлиана ф. Врангель (№ 31 табл. предк.) принадлежала к совершенно другой ветви рода, чем № 14.

181

Такой процент детской смертности ничего исключительного не представляет.

182

Не имея никаких данных о родителях жены академика, прожившей 71 г. 7 м., мы не можем судить о том, до какой степени долговечность потомства этого наследуется исключительно от него.

183

Этот брак в родословии рода Врангель не указан; единственная подходящая это Доротеа-Гертруда (Р. 1698.I. 14), дочь Юргена ф.-В. от брака его с Гертрудой-Марией ф. – Ульрих.

184

В основу статьи положен доклад, прочитанный на заседании Ленинградск. отд. Русск. евгенич. общ., в марте 1926 г.

185

См. примечание в конце статьи.

186

Цифры в скобках обозначают порядковый № источника в указателе, в конце статьи

187

Подробнее останавливаться на общих вопросах (индивидуализм, благородство, живость и т. д.) мы не будем.

188

Ю. Л. Нелидов – о потомстве барона П. П. Шафирова. Русский евгенич. журнал. Т. 3. Вып. 1, С. 61–66.

189

В Голландии фамильные приставки «de», «van», «van der» не означают дворянского происхождения их обладателя.

190

Все потомство Ф. Ф. Витте утверждено было в дворянском достоинстве по его заслугам Псковским дворянским депутатским собранием 1855 г. 21/XII, со внесением в III ч. двор. родом, книги. Определение Псковск. двор. деп. собр. подтверждено Сенатом (указ Сената 1856 г. 10/IV № 2570).

191

Псковск. двор. деп. собр. подтверждено Сенатом (указ Сената 1856 г. 10/IV. № 2570).

192

И. Кант. Антропология, ч. II. Антропологическая характеристика.

193

Здесь дается лишь самый сжатый очерк учения о характерах, как оно разработано главным образом современной психиатрической наукой. Желающим более подробно ознакомиться с этой областью, рекомендуется ознакомиться, по крайней мере, со следующими работами: Кречмер Э. Строение тела и характер. М., 1924; Зиновьев П. М. Душевные болезни в картинах и образах. Изд. М. и С. Сабашниковых, 1927; Фридман Б. Д. Деструктивные влечения в эпилептоидии и психастении. Труды психиатрической клиники I МГУ. Вып. 2. Изд. М. и С. Сабашниковых. 1927; Рапоппорт А. М. Эпилептоиды и их социальные реакции. «Преступник и преступность». Сборн. 2. Изд. Мосздравотдела, 1927; Ганнушкин П. Б. Клиника психопатий, их статика, динамика, систематика. М. Север, 1933.

194

Как показывает само название болезни, в нее входят два состояния: маниакальное (возбуждения) и депрессивное (подавленности). Раньше оба эти состояния рассматривались как две самостоятельные болезни, не имеющие ничего общего между собой. Первому состоянию соответствовала болезнь «мания», второму – «меланхолия». Заслугой Крепелина является открытие, что оба эти столь противоположные состояния являются лишь разными проявлениями единого процесса. Таким образом, в своем подходе к изучению нормальных, пограничных и патологических личностей, Кречмер является в значительной степени последователем Крепелина.

195

См. подобного рода примеры в исследовании Т. И. Юдина и А. Г. Галачана. Опыт наследственнобиологического анализа одной маниакально-депрессивной семьи. Русский евгенич. журнал, том I. Вып. 3–4.

196

См.: Черноруцкий М. В. Два основных конституциональных типа. «Новый хирургический Архив». Днепропетровск, 1927, том 13, кн. 2, с. 193 и 197.

197

Л. Ф. Достоевская заполняла свой «Альбом признаний» в возрасте не старше 20 лет. Внук писателя, Андрей, в то тремя когда составлялась его характеристика, был приблизительно в том же возрасте.

198

Схизофрения. Сокращенный перевод IX тома «Руководства по психиатрии» О. Бумке. Госмедиздат, 1933.

199

В последние годы многие русские исследователи, изучавшие строение тела у душевнобольных, пришли к результатам, весьма согласующимся с наблюдениями Кречмера. Укажу хотя бы работы: М. Е. Шуберт, В. Е. Макарова, М. П. Андреева, Губер-Грица, Л. П. Николаева, А. Я. Доршти Э. М. Башковой, Н. И. Балабанова и А. И. Молочек, М. Г. Ульяновой и др. См. краткий обзор всех этих работ в очерке Б. Н. Вишневского: «Русские работы по конституции человека». Приложение к русскому переводу книги Ф. Вейденрейха: «Раса и строение тела». Ленинград, 1929.

200

Гуревич М. О. и Серейский М. Я. Учебник психиатрии. ГМЗ, 1929, с. 305 и 323.

201

Л. П. Гроссман проводит интересную параллель между самоотверженным отношением Достоевского к М. Д. Исаевой и подобным же отношением Вани к Наташе в «Униженных и оскорбленных».

202

Соответствующее проявление противоположного полюса, т. е. умеренные, не носящие патологического характера, формы садизма я выделяю в понятие «сексуального деспотизма».

203

В квадратные скобки поставлены слова и отрывки слов, написанные и затем зачеркнутые в подлиннике.

204

Фридман Б. Д. Деструктивные влечения в эпилептоидии и психастении. Труды Психиатрической клиники I МГУ. Вып. II. Изд. М. и С. Сабашниковых, 1926.

205

С другой стороны, дети с преобладанием кроткого полюса в обществе сверстников всегда играют подчиненную роль. В школьной жизни они отличаются послушанием и тихим «примерным» поведением.

206

Отмечу попутно, что книга Л. Ф. Достоевской об отце много способствовала распространению односторонне искаженных и неправильных представлений о некоторых родственниках Достоевского. В дальнейшем и без того крайне тенденциозные формулировки Л. Ф. Достоевской были доведены некоторыми авторами до полной утраты истины. Особенно грешат в этом отношении экскурсии в область генеалогии Достоевского у проф. Казунко и Жанны Фаноннель (см.: L’Ecole Emancipee, 1929, приложение к № 25). А. П. Карепин, такова уже его судьба, оказывается у них тоже идиотом, все без исключения братья Достоевские – алкоголиками, тетка писателя, А. Ф. Куманина, тихая домоседка – страстной любительницей играть в рулетку, причем играть она ездит только в Монте-Карло, младший сын писателя, судя по всему, что о нем известно, прелестный и развитой мальчик, оказывается микроцефалом и т. д.

207

Говоря о преимущественном или равном развитии характерологических полюсов, нужно обязательно иметь в виду не отдельные моменты жизни, а общую совокупность взаимодействия противоположностей на больших отрезках времени или даже в течение всей жизни.

208

В своей автобиографии Ел. А. неоднократно подчеркивает двойственность своего «я» (полюсы: жалость – гордость). Отметим попутно, что обостренная амбивалентность психических переживаний Ел. А. стоит в несомненной связи с развитием в ее психике не только эпилептоидных, но и шизоидных (даже шизофренических) элементов.

209

Хорошим примером в этом отношении может служить односторонняя характеристика, даваемая дочерью писателя своей тетке, В. М. Карепиной, только как исключительно скупой женщине. Однако ряд других источников вскрывает в этой действительно болезненно скупой старухе очень значительные элементы отзывчивости, самопожертвования и доброты.

210

В смысле отношения личности к окружающим, т. е. в господствующей установке на подчинение их себе или себя им.

211

Бумке говорит об эпилептиках, но те же самые характерологические элементы мы встречаем и уэпилептоидов.

212

«Не заботься о чулане, там один только хлам», – успокаивает его жена.

213

Судя по последним сведениям о внуке писателя (см. № 207), можно говорить о проявлении комплекса обстоятельности в дайной ветви уже не в трех, а в четырех последовательных поколениях.

214

Относительно характера Петра Андреевича Карепина мы располагаем лишь весьма отрывочными и притом на первый взгляд крайне противоречивыми данными. С одной стороны, например, очень характерно его поведение, как опекуна старших братьев Достоевских, Михаила и Федора. Вот что об этом пишет О. Ф. Миллер: «Михаил Михайлович, определившись на службу в ревельскую инженерную команду, задумал жениться на тамошней уроженке Эмилии Федоровне Дитмар. Этот выбор, по свидетельству г. Ризенкампфа, пришелся не по вкусу опекуну братьев Достоевских. Он отказался выдавать Михаилу Михайловичу, за непослушание, причитавшиеся каждому из братьев с выходом в офицеры 4000 асс. в год… Как бы в пику Михаилу Михайловичу, опекун аккуратно высылал Федору Михайловичу, со времени производства его в офицеры, причитавшиеся ему деньги». С другой стороны, этот, по-видимому, самодур и деспот производил на Андр. Мих. Достоевского совсем иное впечатление; в своих воспоминаниях он, пишет о нем как о «добрейшем из добрейших людей».

Эти отзывы, несмотря на всю их противоречивость, вернее, именно благодаря своей противоречивости все же кое-что говорят о той своевольно-кроткой полярности, которая в характере эпилептика П. А. Карепина, по всей вероятности, имела доминирующее значение.

215

В обоих случаях, конечно, можно говорить лишь о приблизительном распределении вариантов, так как учет данного признака не поддается точным измерениям. Принимая во внимание эту оговорку, я все же приведу несколько цифровых данных, которые у меня получились при подсчете различных вариантов пропорции отношения среди представителей обоих полов рода Достоевских.

216

Юдин Т. И. Изучение наследственности при эпилепсии. «Работы Психиатрической клиники Казанского гос. университета». Вып. 2, 1928.

217

Давиденков С. Н. Наследственные болезни нервной системы. Госмедиздат, 1932. (См., однако, письмо С. Н. Давиденкова к М.В. Волоцкому на эту тему. – В. Б.)

218

Kevles D.J. In the Name of Eugenics. New York, 1985. P. 345–346.

219

Некоторые статьи Мёллера на эту тему: Евгеника на службе у национал-социализма // Природа. 1934. № 1. С. 100–106; Генетика против учения о «чистоте расы» // Усп. совр. биол. № 5. 1934. Т. 3. С. 525–542; Евгеника в условиях капиталистического общества // Усп. совр. биол. № 3. 1933. Т. 2. С. 3–12.

220

Punnett R. C. Eliminating feeblemindedness // The Journal of Heredity. 1917. V. 8. P. 464–465.

221

Fisher R. A Elimination of mental defect // Eugenics Review. July 1924. V. 16. P. 114–116.

222

Norton, 1930.

223

Kevles D. J. In The Name of Eugenics. N. Y 1985. P. 165.

224

Четвериков С. С. О некоторых моментах эволюционного процесса с точки зрения современной генетики // Ж. эксп. биол. (А). 1926. Т. 2. Вып. 1. С. 3–54. Вып. 4. С. 237–240.

225

Dahlberg G. Mathematical Methods for Population Genetics. N.Y., Basel. 1948.

226

Краткий отчет о деятельности Общества по изучению расовой патологии и географического распространения болезней // Русский евгенический журнал. 1929. Т. VII. Вып. 2–3. С. 113.

227

Архив РАН. Ф. 450. Оп. 4. Е.х. 63.

228

Кольцов Н. К. Задачи и методы изучения расовой патологии // Русский евгенический журнал. 1929. Т. VII. Вып. 2–3. С. 69–87.

229

Бунак В. В. Термин «раса» в зоологии и антропологии // Русский евгенический журнал. 1930. Т. VII. Вып. 4. С. 117–132.

230

Архив РАН. Ф. 450. Оп. 4. Е.х. 64.

231

Цитаты взяты из письма 1936 г. Г. Г. Мёллера И. В. Сталину (см: в этой книге). В 1959 г. Мёллер вместо Ленина назвал Эйнштейна, Пастера, Декарта, Леонардо и Линкольна.

232

В.В. Бабков. Московская школа эволюционной генетики. М., 1985.

233

А. И. Солженицын напомнил, что «ВКП(Б)» называли тогда «Вторая крепостная повинность (большая)», а малая была до 1861 года.

234

Под знаменем марксизма. № 10–11. 1925. С. 100, 106.

235

Антропогенетика и евгеника в социалистическом обществе // Труды Кабинета наследственности и конституции человека при Медико-биологическом институте. М., 1929. Вып. I. С. 12.

236

Письмо в редакцию // Труды Генетического отделения при Медико-биологическом институте. М., 1930. Вып. II. С. 447–448.

237

Против механистического материализма и меньшевиствующего идеализма в биологии. М.-Л., 1931. С. 49, 57–58.

238

Варнитсовец. Правая профессура за работой // ВАРНИТСО. 1930. № 2. С. 76–79; М. Р-на. Революция в институтах физмата I МГУ // Там же. С. 79–83; Рохлина М. Общественный смотр Ин-та экспериментальной биологии // Там же. 1930. № 5. С. 44–48; Соболев Г. Русское евгеническое общество // Там же. С. 49–50.

239

Вредительство в науке // Большевик. № 2. 1931. С. 73–81.

240

Проблема научных кадров в освещении буржуазного биолога // Под знаменем марксизма. 1931.

241

БСЭ. 1931. Т. 23. Стб. 815. Курсив мой. – В. Б.

242

Бабков В. В. Н. К. Кольцов: борьба за автономию науки и поиски поддержки власти // Вопр. истор. естеств. и техн. 1989. № 3. С. 3–20.

243

Доклад на заседании О-ва по изучению расовой патологии 22 марта 1929 г.

244

Доклад в Об-ве изучения расовой патологии и географического распространения болезней.

245

Подробнее этот метод освещен в работе: Бунак В. В. О методах выделения типов в смешанной группе. Р.А.Ж. Т. 15, 1925.

246

С географическим методом можно познакомиться по работе: Чепурковский М. M. Географическое распределение головного указателя. Труды Антроп. отд. О.Л.Э. и А. Т. 23, 1912.

247

Подробнее об отношении терминов «раса» и «нация» на русском языке см.: Деникер. Расы и народы человечества. СПб., 1900.

248

Об этом подробнее на русском языке см. в работе: Бунак В. В. Об акклиматизации человеческих рас. Р.А.Ж… Т. 13, 1923.

249

Bounak V. Des caractères morphologiques indissolublement liés aux caractères physiologiques normales. Bul. Soc. Etud. formes humaines. Paris, 1927. Более ранняя работа на русском языке: Р.А.Ж… Т. 13, 1923.

250

Если не различать гомо– и гетерозиготности.

251

Серия «Современные проблемы, медицины». ГИЗ, 1929.

252

О задачах и путях антропогенетики. Русск. евг. журнал. Т. I. Вып. 2.

253

Следует различить физиологическое воздействие среды, при котором предполагается, что эта среда путем той или иной физиологической «индукции» может адекватно изменить гены, и историческое влияние среды, при котором получается изменение не данного организма, а последовательного ряда поколений путем естественного отбора. Отрицая первое, физиологическое, воздействие, генетика вполне признает второе (Дарвин допускал оба). Следует при этом иметь в виду, что естественный отбор действует чрезвычайно медленно.

254

Геногеография предпочитает учитывать процентные соотношения не людей, а тех гамет, яиц и сперматозоидов, из которых эти люди вырастают. Подробнее о методе учета см. нашу статью «Геногеография и генофонд сельскохозяйственных животных СССР». Научное слово, № 9, 1928.

255

На самом деле, как сейчас узнаем, проблема геногеографии значительно детальнее и сложнее.

256

За подробностями отсылаю к указанной сводке проф. Рубашкина.

257

Кольцов Н. К. Улучшение человеческой породы // Русский евгенический журнал. 1922. Т. I. Вып. I. С. 26–27.

258

Сочинения. Т. XVII, с. 20.

259

Донкастер. Наследственность в свете новейших исследований. С. 47.

260

Корренс. Новые законы наследственности. С. 112.

261

Köstler Arthur. The Case of the Midwife Toad. New York, 1971.

262

Луначарский А. Как возник сценарий «Саламандра» // Советский экран. 1929. № 1. С. 4.

263

Бабков В.В. Медицинская генетика в СССР // Вестник РАН. № 10. 2001. Т. 71. С. 934–943.

264

См.: Бляхер Л. Я. Проблема наследования приобретенных признаков. М., 1971. С. 217–220.

265

Работы М. В. Волоцкого по биосоциальной евгенике: Поднятие жизненных сил расы (Новый путь). М., 1923 (2-е изд.: 1926); Физическая культура с точки зрения евгеники // Физическая культура в научном освещении. М., 1924. С. 52–75; О некоторых течениях в современной евгенике // Там же. С. 76–85; Система евгеники как биосоциальной дисциплины. М., 1928; Профессиональные вредности и потомство. М., 1929, и др.

266

Слепков В. Н. Евгеника. Улучшение человеческой природы. М.-Л., 1927. А также ряд статей.

267

Полн. собр. соч… Т. XXII, Л., 1981. С. 108–109.

268

Кольцов Н.К. Евфеника // БМЭ. 1-е изд. 1929. Т. 9. С. 689–692.

269

Филипченко Ю. Наследственность приобретенных свойств. В сб.: Морган Т., Филипченко Ю. Наследственны ли приобретенные признаки? Пг., 1925. С. 56–57.

270

Завадовский Б. М. Дарвинизм и марксизм. М., 1926. С. 76.

271

Бляхер Л. Я. Проблема наследования приобретенных признаков. История априорных и эмпирических попыток ее разрешения. М., 1971.

272

Медведев Н. Н. Юрий Александрович Филипченко, 1882–1930. М., 1978. См. стр. 36–39.

273

Вестник Коммунистической академии. 1927. Кн. XX. Цит. на с. 230–231, 242, 248.

274

Ириней Леонский говорил о сути грехопадения: «Не став еще людьми, хотели стать богами».

275

Рассказы старых рабочих Закавказья о великом Сталине. М., 1937. С.18.

276

Об отношении советских философов к М. Б.Митину, союзнику лысенковцев, говорит эпизод середины 60-х годов. М. Б. Туровский, открывая философский семинар, получил вопрос скучающего студента: является ли он полным тезкой Митина. Туровский спокойно ответил: «Нет: Митина зовут Мрак Борисович ».

277

РЕАСПИ, ф. 17, оп. 120, № 24.

278

Константинов Ф. и Каммари М. в «Комсомольской правде», 9 октября 1930.

279

Заочные курсы по диалектическому материализму для научных работников. М.-Л., 1931. С. 3.

280

За поворот на философском фронте. М., 1931. С. 135.

281

См.: Бабков В. В. Н. К. Кольцов: борьба за автономию науки и поиски поддержки власти // ВИЕТ. 1989, № 3. С. 3–19.

282

Dobzhansky Th. The crisis of Soviet biology // Continuity and Change in Russian and Soviet Thought / Simmons E.J., ed. Cambridge (Mass.) 1955. P. 342.

283

Против механистического материализма и меньшевиствующего идеализма в биологии. М.-Л., 1931. С. 15–16, 14, 30.

284

Там же, с. 49, 56, 79, 89.

285

Заочные курсы, с. 59. (Курсив наш. – Авт. )

286

Так Баткис (в кн. Против. С. 55) старался очиститься от обвинения в участии в ОРП.

287

Ряд изданий, в т. ч. Под знаменем марксизма, 1930, № 5.

288

И. Новинский в сб.: Заочные курсы. С. 12.

289

Медведев Жорес. Взлет и падение Лысенко. М., 1993 (американское изд.: 1969). Энциклопедия лысенковщины: Joravsky David. The Lysenko Affair. Harvard, 1970 (2-е изд.: 1988).

290

Правда, 15 февраля 1935.

291

Яровизация, № 1, 1935.

292

Константинов П. Н. акад., Лисицын П. И. акад., Костов Дончо. Несколько слов о работах Одесского института селекции и генетики // Сборник дискуссионных статей по вопросам генетики и селекции. М., 1936. С. 119. (Первая публикация: Соц. реконструкция с.х., 1936, № 11.)

293

Там же. С. 120.

294

Суровая драма народа. М., 1980. С. 414.

295

Moscow cancels genetics parley // The New York Times. 1936. Dec. 14.

296

Ответ клеветникам из «Сайенс Сервис» и «Нью-Йорк Таймс» // Известия. 1936. 21 декабря.

297

Спорные вопросы генетики и селекции. М.-Л., 1937.

298

РГАЭ, ф. 8390, оп. 1, № 763, л. 79. – Это очень характерный пример риторики Лысенко.

299

Берия Л. К вопросу об истории большевистских организаций в Закавказье (доклад на собрании Тифлисского партактива 21–22 июля 1935 г.). М., 1935.

300

Печатается в настоящей книге.

301

РГАЭ, ф. 8390, оп. 1, № 763, лл. 210–212.

302

Медико-биологический журнал. 1929. № 4/5. С. 1–116.

303

«ЗЕЛЕНИН» видный клиницист-терапевт, читаем в 10-м томе БМЭ (1929); из верстки 26-го тома (1933) БСЭ биография была изъята, пустое место заполнила статья «ЗЕЛЕНАЯ МЯСНАЯ МУХА».

Злоключения Владимира Филипповича Зеленина с энциклопедиями продолжалась: 16-й том II-го изд. БСЭ выходил во время ареста Зеленина по «делу врачей», и в верстке статья «ЗЕЛЕНИН» была заменена статьей «ЗЕЛЁНАЯ ЛЯГУШКА».

Во II-м изд. БМЭ (т. 10, 1959), после реабилитации врачей, была восстановлена статья «ЗЕЛЕНИН». А в III-м изд. БСЭ (т. 9, 1972) была не только статья о В.Ф. Зеленине (1881–1968), но даже «ЗЕЛЕНИНА КАПЛИ» (уместная скорее в медицинской энциклопедии).

304

Медико-Биологический Журнал. 1930. № 4/5. С. 273–448.

305

Предисловие // Труды Медико-Биологического Института. М.-Л., 1934. Т. III. 284 с.

306

Труды Медико-генетического научно-исследовательского института им. М. Горького. М.-Л., 1936. 543 с.

307

Fisher R. The Genetical Theory of Natural Selection. Oxford U.P 1930.Ch. III.

308

См. также обзор работ по эволюции доминантности Фишера, Райта, Холдейна: Васин Б.Н., Игнатьев М.В., Левит С.Г. Современное состояние проблемы доминантности // Успехи современной биологии. 1934. Т. III. Вып. 2. С. 208–228.

309

New York. Dover Publications. 1958.

310

Там же. С. 52.

311

Там же. С. 54.

312

Эфроимсон В. П. О скорости мутационного процесса у человека. Рукопись, 1932, 16 с.

313

Haldane J. B. S. The rate of spontaneous mutations of a human gene // J. Genet. 1935. V 31. P. 317–326.

314

Стенограмма заседания Комиссии Наркомздрава от 15 мая 1937 г. Копия в архиве автора.

315

См.: Андрес А. Г. Введение в кариологию человека. С предисловием С.Г. Левита. М.-Л., 1934.

316

ГА РФ. Ф. 482. Оп. 25. Д. 835.

317

Они напечатаны, за исключением доклада С. Г. Левита, в журнале «Советская клиника» (1934. T. XX, № 119–120, с. 828–95) и отдельной книгой: Конференция по медицинской генетике. Доклады и прения. М., 1934. 71 с.

318

Конференция по медицинской генетике. М., 1934. Цит. на с. 4, 11–12, 16. Курсив мой. – В.Б.

319

Конференция по медицинской генетике. С. 42.

320

Конференция по медицинской генетике. С. 70–71.

321

ГА РФ. Ф. 482. Оп. 25. Д. 835. Л. 37.

322

Доклад в годичном заседании Мед. – биол. ин-та 7/ХII 1928 г. и в О-ве врачей-материалистов 16/II 1929 г.

323

См. весьма интересную в этом отношении книгу: Asehne. Die Krise der Medizin. München. 1928.

324

Федоров С. П. Хирургия на распутье. М., 1927. С. 22.

325

Проф. А. Гольдшейдер. Боевые вопросы врачевания; с. 2. ГИЗ, 1929.

326

Речь идет как о всех случаях их (гемофилия), так и о некоторых (напр., гемералопия).

327

Подчеркиваю еще раз: теми, сравнительно грубыми методами, которыми мы оперируем в отношении исследования дрозофилы.

328

Дубинин. Allelomorphentreppen bei Drosophila melanogaster. Biol. Zbl. Bd. 49. H. 6. 1929.

329

Роль последних двух пунктов теоретически может оказаться обратной: благодаря им может удаться объединить в одну патологическую форму две кажущиеся благодаря их влиянию различными.

330

То же можно сказать про сцепление с Y-хромосомой.

331

См. Русск. евген. ж. 1929. Вып. II–III.

332

W. Clausen. Vererbungslehre und Augenheilkunde. Zbl. f. d. ges. Ophtalmologie. Bd. 11. H. 3. 1925.

333

Цит. по: Ваш, Fisсhег, Lenz, Menschliche Erblichkeitslehre. III. Aufl. 1927.

334

Там же.

335

R. Fetscher. Über Erblichkeit des angeborenen Klumpfusses. Arch. f. Rassenbiol. Bd. 14. H. 1. 1922.

336

F.Kehrer. Beitrag zur Lehre von den hereditären Muskelatrophien. Dis. Freiburg, 1908.

337

В отношении X -хромосомы факт сцепления генов целой группы болезней доказывается косвенно, на основании анализа хода наследования, в отношении которого X -xpoмocoма, как известно, резко отличается от всех аутосом.

338

О возможности третьего толкования (разные точки одной и той же хромосомы и др.) см. ниже.

339

Факт этот легко объясним более быстрым отрицательным отбором генов, вызывающих тяжелое доминантное заболевание. Необходимо, впрочем, заметить, что доминантные болезни нам известны обычно в гетерозиготном состоянии, в то время как рецессивные – в гомозиготном. Возможно поэтому думать, что доминантные болезни в гомозиготном состоянии могут оказаться еще более тяжелыми.

340

В самое последнее время Мюльманом (Mühlmann) описан брак двух больных рецессивной глухонемотой с нормальным потомством. Можно, таким образом, уже теперь констатировать минимум две рецессивные формы этой аномалии (см.: Arch. f. Ras. u. Gessellsch.-Biologie. Bd. 22, H. 2, 1929).

341

Arch. f. Ohrenkunde. Bd. 110. H. 1. 1923.

342

См.: Peiper. Monatsschrift f. Kinderheilkunde. Bd. 25, S. 509, 1924; случай самого автора – рецессивный.

343

Кроссинговер мало вероятен в случае очень близкого расстояния между двумя упоминаемыми генами, но такая возможность для рассматриваемого явления естественно менее вероятна, чем первые две.

344

Pflüger’s Archiv. Bd. 201. Н. 1–2, 1923.

345

Цит. по Вельфлину.

346

Вопрос этот поддается решению при анализе потомства от брака двух разных дальтоников («красного» и «зеленого»), чего (насколько нам известно) до сих пор еще не сделано.

347

Arch. f. Rassenu. Gesellschaftsbiol. Bd. XVI. 1924.

348

Совместная работа готовится к печати.

349

Bauer, К. Н. bruns. Beltrage zür Klnischen Chirurgie. Bd.135, H. 3. 1926.

350

См.: Больш. мед. энц., т. VI, с. 597.

351

Антропогенетика и евгеника в социалистическом обществе.

352

См. работу Р. И. Серебровской «Генетика дальтонизма».

353

См. работу М. И. Вольфковича.

354

См., напр., соответствующие места в работе И. М. Беркович.

355

См., между прочим, по этому вопросу ст. т. Шпильрейна «Психотехника в СССР за последние годы». Под зн. марксизма. 1930.

356

Необходимо признать, что указанные реакционные теории критиковались совершенно недостаточно, в частности и автором этой статьи.

357

Verl. Georg. Thieme. Leipzig. 1929.

358

L.c., S. 96.

359

L.c., S. 92.

360

Впрочем, Ланге отнюдь не единственный сторонник неоломброзианства. Течение это заметно оживилось в последние годы на Западе, нашло своих сторонников в СССР и даже, к стыду нашему, попадает на страницы журналов, претендующих на звание марксистских. Вот что мы, напр., читаем по этому вопросу в «Научном слове»: «Результатом его (характера) развертывания являются своеобразные типы психологического развития, особенно хорошо изученные в патологических случаях. Таково формирование типов сутяг, некоторых истерических личностей… Таковы и многие так наз. профессиональные типы – педагоги, юристы, а также проститутки, привычные «преступники» (разрядка наша. – С. Л.) и т. д. (Статья П. М. Зиновьева «Характер и конституция» с предисловием И. Д. Сапира «К методологии проблемы характера и конституции». № 5. 1929. С. 68–69.)

361

Neue Zeit, 1890, № 1–3.

362

Близнецам оказывается в Институте бесплатная помощь по всем медицинским специальностям.

363

См. работу Беркович.

364

N3! Эти два типа воздействий отнюдь нельзя рассматривать как результат различных по своей физической природе факторов: один и тот же фактор среды, являясь, вообще говоря, «сводящим» для данной группы населения (семьи, жителей определенной местности и т. д.), может оказаться и «разводящим».

365

В некоторых случаях это обстоятельство может, по-видимому, быть объяснено случайными ошибками измерений.

366

Число пар близнецов, находящихся под наблюдением в МГИ, достигло 1350 (примечание при корректуре).

367

В III томе Трудов МГИ применена неудачная терминология: «внутрисемейные» и «межсемейные» факторы среды.

368

См. Игнатьев М. В. Определение генотипической и паратипической обусловленности количественных признаков при помощи близнецового метода, Труды Медико-биолог. института, III, 1934.

При производившейся до сих пор оценке роли наследственности и среды главным образом методом внутрипарных разниц подобная нелепость не замечалась.

369

В последние годы германские фашисты предпочитают говорить не о северной, а о несуществующей «арийской» расе. По этому поводу уместно вспомнить слова автора этого термина, профессора Макса Мюллера: «Этнолог, который говорит об арийской расе, арийской крови, арийских глазах и волосах, так же грешит против истины, как лингвист, который говорит о долихоцефалическом словаре или о брахицефалической граматике».

370

Ленин В. И. Сочинения т. XXII, с. 158.

371

Сталин И. Марксизм и национальный вопрос, с. 189, 1934 (из статьи «Международный характер Октябрьской революции», 1927), Партиздат, Москва.

372

Маркс и Энгельс. Сочинения. Т. XXVI, с. 410, Партиздат, 1935.

373

Вступительное слово на конференции по медицинской генетике, дополненное автором.

374

В несколько ином разрезе подобная же проблема иногда имеет место и в генетике домашних животных.

375

Говоря о плейотропной связи признаков, следует отметить, что в Медико-биологическом ин-те найден новый метод ее обнаружения, – метод, базирующийся на исследовании однояйцевых близнецов (см. по этому вопросу работу Кабакова, Рывкина и Гуревича о корреляции высоты зубца Т электрокардиограммы и размеров сердца; в печати).

376

В перспективе же с ним, пожалуй, сможет конкурировать другой способ диференциации генов – иммуннобиологический, о котором конкретно пока рано еще говорить.

377

Подобная же точка зрения высказана была автором этой статьи в 1929 г. (Медико-Биологический журнал, № 5, стр. 25)

378

Это положение введено в статью после прочтения доклада.

379

В течение последнего года я сделал попытку читать небольшой необязательный курс под названием «Введение в общую и медицинскую генетику» в Гос. ин-те для усов. врачей в Ленинграде. Я могу засвидетельствовать о совершенно исключительном интересе, который обнаружили слушатели к этому курсу, равно как и о том, что степень их неподготовленности превосходила все мои ожидания.

380

Астауров Б.Л., Рокицкий П. Ф. Николай Константинович Кольцов, 1872–1940. М.: Наука. 1975. 168 с.; Бабков В. В. Медицинская генетика в СССР // Вестник РАН. 2001. Т. 71, № 10. С. 928–937; Он же. Московская школа эволюционной генетики. М.: Наука. 1985. 216 с.

381

Бабков В. В. Московская школа.

382

Бабков В. В. Биологические и социальные иерархии // Вопросы истории естествознания и техники. 1977. № 1. С. 76–94.

383

Давиденков С.Н. Эволюционно-генетические проблемы в невропатологии. Л.: ГИДУВ. 1947. 382 с.

384

Московская школа…

385

1926, цит. по: Московская школа. С. 55.

386

1926, цит. по: Московская школа. С. 58.

387

1926, цит. по: Московская школа. С. 59.

388

1930, цит. по: Московская школа. С. 106

389

1928–1929, см.: Московская школа.

390

Летальная мутация может существовать в гетерозиготе (т. е. с нелетальным геном в парной хромосоме), в гомозиготе она вызывает смерть носителя.

391

Эфроимсон В. П. О скорости мутационного процесса у человека. Рукопись. 1932. 16 с.

392

Московская школа; Бабков В. В., Саканян Е. С. Николай Владимирович Тимофеев-Ресовский, 1900–1981. М.: Памятники исторической мысли, 2002.

393

Левит С. Г. Антропогенетика и медицина // Конференция по медицинской генетике. М.: Поликлиника КСУ. 1934. С. 4; Давиденков С. Н. Генетика и клиника // Конференция по медицинской генетике. М.: Поликлиника КСУ. 1934. С. 38.

394

Давиденков С. Н. Генетика и клиника // Конференция по медицинской генетике. М.: Поликлиника КСУ. 1934. С. 35–36.

395

Давиденков С. Н. Эволюционно-генетические проблемы в невропатологии. Л.: ГИДУВ. 1947. С. 84.

396

Давиденков С. Н. Эволюционно-генетические проблемы. С. 94.

397

Биология колдовства // Природа. 1975. № 8. С. 67–87.

398

РГАЛИ. Ф.117. Оп.1. Ед. х. 54. – Благодарю Н. Н. Богданова, предоставившего мне текст.

399

Теоретически мы должны были бы [нрзб.] встретить второго эпилептика в 2-х детной семье – в 14,2 %, в 3-х детной – в 14,8 %, в 4-х детной – в 15,4 % и т. д. До 25 % здесь дело никогда не может дойти (% эти вычислены в отношении общего гена братьев-сестер пробанда). (Прим. – С.Н.Д. ).

400

Для 4-х детной семьи заболевание одного из детей, если уже больны двое = 10 %.(Прим. – С.Н.Д. )

401

8,4 % (для 5-ти детной семьи). (Прим. – С.Н.Д. ).

402

Очевидно, речь идет о работе Е. Ф. Кульковой (Давиденковой), год спустя выпустившей работу «К генетике мигреней» (Сборник «Неврология и генетика». 1936. № 2). – Н.Б.

403

См., напр.: Сараджишвили П. М., Геладзе Т. Ш. Эпилепсия. М.: Медгиз. 1977.

404

Эволюционно-генетические проблемы. С. 191–192.

405

Цит. по: Астауров Б. Л. К итогам моей научной деятельности в области генетики // Историкобиологические исследования. М., 1978. Вып. 5. С. 135–136.См. также: Эфроримсон В. П. Генетика шизофрении // Эфроимсон В. П., Блюмина М. Г. Генетика олигофрений, психозов, эпилепсий. М., 1978.

406

Эфроимсон В. П. О некоторых проблемах накопления и действия леталей // Биологический журнал. 1932. Т. 1. С. 87–102.

407

Эфроимсон В. П. О скорости мутационного процесса.

408

Haldane J. B. S. The rate of spontaneous mutations of a human gene // The Journal of Heredity. 1935. V. 31. P. 317–326.

409

Эволюционно-генетические проблемы. С. 215.

410

Эволюционно-генетические проблемы. С. 309.

411

Там же.

412

Давиденков С. Н. Проблема полиморфизма наследственных болезней. Л.: ВИЭМ., 1934. 139 с.; Он же. Эволюционно-генетические проблемы.

413

Эволюционно-генетические проблемы. С. 310.

414

Давиденков С. Н. Эволюционно-генетические проблемы в невропатологии. Л.: ГИДУВ. 1947. 382 с.

415

Гращенков Н. И. Откровенная пропаганда идеализма // Медицинский работник. 25 августа 1948; Студитский А. Н. Мухолюбы – человеконенавистники // Огонек. 1949. № 11. С. 14–16.

416

Правда. 15 февраля 1935.

417

Бабков В. В., Саканян Е. С. Николай Владимирович Тимофеев-Ресовский, 1900–1981. М., 2002. Ч. I, гл. 8.

418

Евгения Александровна Равдель, дочь Любищева, рассказала этот эпизод своей крестнице, Марине Борисовне Гниловской. Сообщение М. Б. Гниловской 19 января 2004 г.

419

Muller H. J. Out of the Night. A Biologist’s View of the Future. Vanguard. New York. 1935 (репринт: Garland. New-York, London, 1984).

420

Эта идея была популярна как в США, так и в России в 1920-е годы. См., например: Шорохова А. Искусственное оплодотворение у людей // Труды VI съезда Всес. о-ва гинекологов и акушеров. М., 1925.

421

В 1956 году Мёллер заменил Ленина на Эйнштейна, Пастера, Декарта, Леонардо, Линкольна.

422

Carlson E. A. Genes, Radiation, and Society. The Life and Wfork of H. J. Muller. Ithaka, 1981.

423

Бабков В. В. Биологические и социальные иерархии // Вопросы истории естествознания и техники. 1997. № 1. С. 89.

424

VII Международный конгресс генетики в СССР // Известия. 29 марта 1936.

425

Бабков В. В. Н. К. Кольцов: борьба за автономию науки и поиски поддержки власти // Вопросы истории естествознания и техники. 1989. № 3. С. 3–19; Он же. Н. К. Кольцов и его Институт в 1938–1939 гг. // Онтогенез. 1992. № 4. С. 443–459.

426

Круглый стол: Вопросы истории советской генетики в литературе последних лет // Вопр. ист. естеств. и техн. 1988. № 1. С. 64–72.

427

Проф. В. Г. Штефко заведовал патоморфологическим отделением экспериментального анализа Центрального туберкулезного института (Москва). В сообщении о собрании его фамилия искажена, и он приписан к штату МГИ. Эти ошибки повторены в статье «Нью-Йорк таймс».

428

Кольман Э. Черносотенный бред фашизма и наша медикобиологическая наука // Под знаменем марксизма. 1936. № 11. С. 64–72.

429

Братья Тур. Контрамарка в Пантеон // Известия. 16 ноября 1936.

430

Братья Тур. В пылу увлечения // Известия. 10 декабря 1936.

431

Карлик Л. Труды МБИ. Вып. III. 1934. Труды МГИ. Вып. IV. 1936 // Под знаменем марксизма. 1936. № 12. С. 178–186.

432

ГА РФ. Ф. 8009р. Оп. 1. Ч. 1. Д. 47. См. также: Идельчик Х.И. Нарком здравоохранения Г.Н. Каминский // Репрессированная наука. Л., 1991. С. 461–472.

433

По ложному пути // Правда. 26 декабря 1936.

434

Закрытие съезда невропатологов и психиатров. Выступление тов. Г. Н. Каминского // Правда. декабря 1936.

435

Moscow cancels genetics parley // The New York Times. 1936. Dec. 14. C 17. «Арест Вавилова – пощечина цивилизации; Левит отобрал лидерство у США в области генетики человека», – писал Ч. Дэвенпорт в Госдепартамент США в ответ на эту публикацию (Вестник РАН. 1996. № 7).

436

Ответ клеветникам из «Сайенс Сервис» и «Нью-Йорк Таймс» // Известия. 21 декабря 1936.

437

Телеграмма академика Н.И. Вавилова в американскую газету «Нью-Йорк Таймс» // Известия.

438

РГАЭ. Ф. 8390. Оп. 1. № 763. Л. 210–212. Перед началом сессии зав. отделом науки ЦК К. Я. Бауман неофициально инструктировал Мёллера. «С нескрываемым удовольствием Мёллер рассказывал мне, как он вызывающе игнорировал инструкцию Баумана не затрагивать вопросы генетики человека в своей речи», – писал Дэвид Журавский (Joravsky D. The Lysenko Affair. Cambridge: Harvard. 1970. P. 386, n. 83).

439

Бюллетень IV сессии. № 8. 30 декабря 1936. С. 21.

440

Известия. 26 декабря 1936.

441

Лунин М. С. Отступление «с боем» // Социалистическое земледелие. 18 апреля 1937. – 12 апреля в «Правде» (перепечатана «СЗ» 14 апреля) была установочная статья: Я.А. Яковлев. «О дарвинизме и некоторых антидарвинистах», объясняющая, что дарвинисты не против генетики, но «против превращения генетики в науку, имеющую своей задачей доказать недоказуемое – неизменность генов». Н. К. Кольцов подвергся травле (после которой следовало ожидать ареста) в упомянутых статьях Яковлева и Дунина, в передовой «СЗ» от 18 апреля «По пути дарвинизма», в статьях «СЗ» от 12 апреля: И. Презент, А. Нуринов. «О пророке от евгеники Н. К. Кольцове и его евгенических соратниках» и от 18 апреля: Г. Ермаков. «Антидарвинские «теории» в племенной работе».

442

Копии стенограмм в архиве автора.

443

Р. П. Мартынова – Т. Г. Левит по телефону 8.X.87.

444

Фотокопия автографа в моем архиве.

445

ГА РФ. Ф. 6742. Оп. 1. Д. 73.

446

Стенограмма дискуссии 1939 г. Копия в архиве автора.

447

Это Николай Иванович Проппер, которому Левит писал 1 августа 1937. Беспризорник был усыновлен инженером-немцем. Он очень любил приемного отца и взял его фамилию Проппер. Мода на немецкие фамилии прошла, в моду вошли украинские – и он Гращенко (или Проппер-Гращенко), потом русские – так он стал Гращенков. Он выдающийся карьерист, и говорили о нем: «Пропёр Гращенко».

448

Гращенков Н. Откровенная пропаганда идеализма // Медицинский работник. 25 августа 1948.

449

Babkoff V. Timoféeff-Ressovsky: a short account of his life //A. Cigna a M. Durante, eds. Impact of Radiation Risk Estimates in Normal and Emergency Situations. Springer. 2006. P. 3–14.

450

Таль Б. О задачах журнала «Под знаменем марксизма» // Под знаменем марксизма. 1936. № 2–3. С. 1–9.

451

Известия. 21.XII. 1936.

452

Известия. 26.XII.1936.

453

Архив РАН. Ф. 450. Оп. 3а. Е.х.6.

454

Архив РАН. Ф. 450 Оп. 3а. Е.х. 10.

455

Архив Мора, Осло.

456

Правда. 22.XII.1929.

457

Архив РАН. Ф. 450. Оп. 4. Е.х. 14.

458

Акад. А. Бах, акад. Б. Келлер, проф. X. Коштоянц, канд. биол. наук А. Щербаков, Р. Дозорцева, Е. Поликарпова, Н. Нуждин, С. Краевой и К. Косиков. Лжеученым не место в Академии наук // Правда. 11.I.1939.

459

Архив РАН. Ф. 450. Оп. 3а. Е.х. 1.

460

Анциферов Н. П. Из воспоминаний // Звезда. 1989. № 4. С. 134.

461

Станиславский К. С. Моя жизнь в искусстве. 8-е изд. М.-Л., 1948. С. 193–194.

462

Цит. по: Бабков В. В. Н. К. Кольцов и его Институт в 1938–1939 гг. // Онтогенез. 1992. Т. 23. № 4.

463

См.: Бабков В. В., Саканян Е. С. Николай Владимирович Тимофеев-Ресовский, 1900–1981. М., 2002.

464

Подробности в кн.: Бабков В. В., Саканян Е. С. Тимофеев-Ресовский.

465

Тимофеев-Ресовский Н. В. О возможном действии повышенного фона ионизирующих излучений на генетический состав популяции человека // Сборник работ Лаборатории биофизики. 1962. T. IV С. 88.

466

Meadows D. N. e. a. The Limits of Growth. New York. 1972. Следующий отчет назывался «За пределами роста» (Beyond the Limits of Growth).

467

Научные труды Обнинского отд. Географ. о-ва СССР. 1968. Сб. 1. Ч. 1. С. 3–12 (также: Чтения памяти Н.В. Тимофеева-Ресовского. Ереван, 1983; Избранные труды. М., 1996 и др.).

468

Тимофеев-Ресовский Н. В. О радиоактивных загрязнениях биосферы и о мерах борьбы с этими загрязнениями. – Сборник работ…, IV, с. 12.

469

Sakharov A. D. Progress, Coexistence, and Intellectual Freedom. New York, 1968.

470

Павленко С. М. Естественно-научные основы медицинской генетики. М., 1963. 46 с.

471

Калмыкова Л. Г. Наследственная гетерогенность болезней нервной системы. М., 1976.

472

Рычков Ю. Г. Антропология и генетика изолированных популяций. (Древние изоляты Памира). М. 1969.

473

Эфроимсон В. П. К истории изучения генетики человека в СССР // Генетика. 19667. № 10. С. 114–127.

474

Самая свежая: Новоженов Ю. И. Адаптивность красоты. Екатеринбург, 2005.

475

Берг Л. Суховей. М., 2003. С. 235.

476

Цит. по: Саканян Елена. Любовь и защита // Тимофеев-Ресовский Н. Истории, рассказанные им самим… М., 2000. С. 741–743.

477

Об агробиологии и ложных позициях «Ботанического журнала» // Правда. 14 декабря 1958.

478

Второе издание (2006) включает драматическую историю книги

479

Выступление академика А. Д. Александрова на годичной сессии Академии наук СССР (общее собрание 21 ноября 1980 г.) о статье академика Н. П. Дубинина «Наследование биологическое и социальное» (Коммунист, 1980, № 11), машинопись. Получено от проф. В. П. Эфроимсона.

480

Новый мир, 1971. № 10. С. 214–224.

481

Преформисты считали, что организация будущего сложного организма полностью преформирована и предопределена структурной организацией зачатковых клеток, эпигенетики же – что она целиком создается в ходе развития под действием сил и формообразовательных влияний, идущих извне.

482

Морган Т. Г. Экспериментальные основы эволюции, гл. X. Эволюция человека. М.; Л.: Биомедгиз, 1936.

483

Давиденков С. Н. Эволюционно-генетические проблемы в невропатологии, ч. I, гл. Ш, § 32. Наследственность и преемственность. Л.: 1947.

484

Дарвин Ч. Происхождение человека и половой отбор, гл. IV. СПб., 1908.

485

Второе издание книги «Взаимная помощь…» и первое издание «Этики» вышли в 1922 г. в издательстве «Голос Труда» и впоследствии не переиздавались.

486

Б. Л. Астауров опубликовал этот текст Д. П. Филатова «Норма поведения. Или мораль будущего с естественно-исторической точки зрения» в сб. Пути в незнаемое (вып. 11. М., 1974. C. 369–415). – В.Б.

487

Холдейн Дж. Б. С. Факторы эволюции. М.; Л.: Биомедгиз, 1935. С. 75, 114–116.

Комментарии

1

Русский евгенический журнал. Т. II. Вып. 1. С. 50–55.

2

Русский евгенический журнал. 1925. Т. 3. Вып. 1. С. 31–35.

3

Русский евгенический журнал. 1926. Т. III. Вып. 2. С. 99–114. Пер. Е. К. и М. Е. Эмме.

4

Архив РАН, ф. 450, оп. 5, д. 29, лл. 1–17, 2.IV.30–13.IV.30.

5

Русский евгенический журнал. Т. I. Вып. 1. С. 3–27.

6

Русский евгенический журнал. 1924. Т. I. Вып. 3–4. С. 253–307.

7

Русский евгенический журнал. 1924. Т. II. Вып. 1. С. 3–19.

8

Русский евгенический журнал, 1926. Т. IV. Вып. 3–4. С. 103–143.

9

Известия Бюро по евгенике, 1922, № 1, с. 22–38.

10

Известия Бюро по Евгенике. 1925. № 3. С. 3–82. Summary, p. 97–100.

11

Известия Бюро по евгенике. 1925. № 3. С. 83–96. Summary, p. 101.

12

Русский евгенический журнал. Т. II. Вып. 2–3 (1924). С. 153–158.

13

Русский евгенический журнал. 1922. Т. I. Вып 1. С. 64–73.

14

Русский евгенический журнал. Т. I. Вып. 3–4. С. 308–320.

15

Русский евгенический журнал. 1925. Т. III. Вып. 1. С. 61–65.

16

Русский евгенический журнал. Т. V. Вып. 1 (1927). С. 3–20.

17

Русский евгенический журнал. 1927. T. V. Вып. 1. С. 21–24.

18

Русский евгенический журнал. 1927. Т. V. Вып. 3–4. С. 113–131.

19

Русский евгенический журнал. Т. VI. Вып. 2–3 (1928). С. 107–119.

20

Русский евгенический журнал, Т. VI. Вып. 4 (1928). С. 178–195.

21

Русский евгенический журнал. Т. VI. Вып. 4 (1928). С. 203–213.

22

Труды 3-й Краснодарской городской клинической больницы. Краснодар, 1935. Вып. 1. С. 66–73.

23

Заключительная глава книги: Волоцкой М.В. Хроника рода Достоевского, 1506–1933. М., Север, 1933 (глава XII, с. 361–418). Печатается и вскоре выйдет новое издание «Хроники».

24

Русский евгенический журнал. 1929. Т. VII. Вып. 2–3. С. 69–87.

25

Русский евгенический журнал. 1930. Т. VII. Вып. 4. С. 117–132.

26

Труды Кабинета наследственности и конституции человека при Медико-биологическом институте. Вып. I. 1929. Медико-биологический журнал. № 4/5. 1929. С. 3–19.

27

Труды Генетического отделения (б. кабинета наследственности и конституции человека) при Медико-биологическом институте. Вып. II. // Медико-биологический журнал. 1930. № 4–5. С. 446–448.

28

Большая Советская Энциклопедия. Т. 23 (1931), ст. 812–819.

29

Труды Кабинета наследственности и конституции человека при Медико-биологическом институте. Вып. I. Л., 1929. – Медико-биологический журнал, № 4/5. 1929. С. 20–39.

30

Труды Генетического отделения при МБИ. Вып. II. Медико-биологический журнал. Вып. 4–5, 1930. С. 273–287.

31

Труды Медико-генетического института. Т. IV М.-Л., Биомедгиз, 1936. С. 5–16.

32

Конференция по медицинской генетике. Доклады и прения. М., Изд. Поликлиники ЦЕКУБУ, 1934, с. 3–16.

33

Конференция по медицинской генетике. Доклады и прения. М., Изд. Поликлиники ЦЕКУБУ, 1934, с. 17–28.

34

Конференция по медицинской генетике. Доклады и прения. М., Изд. Поликлиники ЦЕКУБУ, 1934, с. 29–33.

35

Конференция по медицинской генетике. Доклады и прения. М., Изд. Поликлиники ЦЕКУБУ, 1934, с. 34–42.

36

5 мая 1936 г. – Архив Президента РФ. Ф. 3. Оп. 30. № 67. Лл. 1-17. Опубл: Вопр. ист. естеств. и техн., 1997, № 1. Публ. Ю. Н. Вавилова.

37

Заседание от 13 октября. Неправленая стенограмма. Копия в моем архиве. – В.Б.

38

В статье В. Эфроимсона ставится ряд проблем, которые, очевидно, требуют дальнейшего обсуждения и уточнения. Тем не менее публикация ее может представить для наших читателей определенный интерес. – Прим. редакции «Нового мира». («Новый мир, 1971, № 10. С. 193–213. Печатается по архивному оригиналу. – В.Б. ).

39

Советский фильм, 1979, № 9.

40

Тимофеев-Ресовский Н. В. Избранные работы. Генетика, Эволюция, биосфера. М., 1996.